Сергей Лукьяненко Джон Кэмпбелл Фредерик Браун Альфред Ван Вогт Роберт Хайнлайн Филип Дик Клиффорд Саймак Эдмонд Гамильтон Ариадна Громова Ольга Ларионова Владимир Михайлов Андрей Синицын 
Антология мировой фантастики, том 6, "Контакт. Столкновение"

«Антология мировой фантастики. Том 6. Контакт. Столкновение»: Аванта+; Москва; 2003
ISBN 5-94623-060-3, 5-94623-036-0
Аннотация

В пятнадцати томах “Антологии мировой фантастики” собраны произведения лучших зарубежных и российских мастеров этого рода литературы, всего более сотни блистательных имен. Каждый том серии посвящен какой-нибудь излюбленной теме фантастов контакт с инопланетным разумом, путешествия во времени, исследования космоса и т.д. В составлении томов приняли участие наиболее известные отечественные критики и литературоведы, профессионально занимающиеся изучением фантастики. В каждую книгу серии вошли справочные материалы, а также обзор фантастической литературы по теме, которой посвящен этот том.
“Антология мировой фантастики” рассчитана на всех интересующихся такого рода литературой, но особенно полезна будет для школьников. Сон разума рождает чудовищ. Фантастика будит разум.

Антология мировой фантастики
Том 6
Контакт. Столкновение

 

Обращение к читателям

Читатель!  
Есть в фантастике, по самому определению не выносящей ограничений, свои маленькие табу. И если наличие их вполне понятно в вопросах религии, политики, секса — нехорошо все-таки обижать людей другой веры, политических убеждений или любовных предпочтений, то одно табу в фантастике выглядит более чем нелепым.  
Имя этому табу — отношение к Чужим.  
Казалось бы, что ужасного может быть в описании войны людей и ухоногих прыгунцов с третьей планеты Сириуса-А? Особенно в наше время, когда сильная страна с легкостью выбирает себе мальчиков для битья из числа менее сильных стран.  
Но нет — за права прыгунцов тут же вступятся! В лучшем случае автора обвинят в дешевой развлекательности, в худшем — в отсутствии гуманизма. Насколько нелепо относить термин “гуманизм” к существам, похожим на гибрид кузнечика и спаниеля, никто не задумывается.  
Давайте же пройдем вместе по пыльным тропинкам, что пролегли по полям боевой славы земного оружия. И попытаемся понять, можно ли писать о войне с Чужими и нужно ли это делать.  
Первый аргумент защитников Чужих настолько же ожидаем, насколько и смехотворен. “Знаем-знаем, кого автор изображает в виде мохнатых прямоходящих тарантулов!”  
Как правило, автор никого, кроме агрессивных прямоходящих тарантулов, изобразить и не пытается. Но подозрительный читатель редко верит автору. Воспитанный на советском диалекте эзопова языка или на политкорректных заповедях американского образа жизни, он бдительно сверяет цвет меха тарантулов с цветом собственных волос, ищет и находит какие-либо политические параллели.  
Второй аргумент куда более серьезен и имеет право на существование. Звучит он примерно так: “А что если к нам действительно вот-вот прилетят добрые и умные кремнийорганические медузы с Альфы Центавра? Посмотрят наши фильмы, прочтут наши книги, обидятся — да и улетят. А то и уничтожат Землю как недостаточно добрую планету…”.  
Ну, давайте будем последовательны.  
Если добрые — то не уничтожат.  
Если умные — то задумаются, почему так часто в фантастике контакт сопряжен с конфликтом.  
Давайте задумаемся и мы.  
Итак, рассматриваем третий аргумент: “Мир лучше войны, нам не за что будет воевать”.  
Увы, но в первую очередь к иным мирам мы отправимся не за научными знаниями. Главным вопросом любой экспансии — что на Земле, что в космосе — всегда был вопрос ресурсов. Вряд ли станет экономически выгодным возить на Землю нефть или мороженое мясо рукокрылых ушанов с Сириуса. Да и ушанам заготовки золота и человечины на Земле вряд ли потребуются. Но главным ресурсом всегда было само место под солнцем — и неважно, как это солнце называется. Нет оснований считать, что планеты земного типа широко распространены в галактике. Значит, дышащие кислородом, нуждающиеся в воде и живущие в достаточно ограниченном температурном диапазоне расы неизбежно будут конкурировать за главный ресурс — те самые тропинки чужих планет. И если даже люди откажутся от посягательств народную планету ушанов, а ушаны пообещают не трогать Землю, останется вопрос нейтральных территорий.  
Учтем, что все это — самый простейший и примитивный случай. И человечество, и ушаны в данном случае рассматриваются как совершенно идентичные культуры, с общими потребностями и схожей психикой. Такие отношения при всей их напряженности, скорее всего, можно будет свести к тем же правилам общежития, что существуют на Земле (надеюсь, никто не считает такие отношения абсолютно бесконфликтными?).  
Куда более сложна ситуация, при которой две цивилизации, включая земную, не конкурируют за ресурсы, но имеют совершенно разную систему ценностей. Допустим, раса кристаллических черепашек с Проциона хочет всего лишь колонизировать бесхозную и ненужную для людей Венеру. А может быть, даже Венера им не нужна, и летают черепашки между звездами в поисках чистого знания, питаясь солнечной энергией и слагая замечательные поэмы.  
Идиллия?  
Необязательно. Потому что кристаллические черепашки могут быть шокированы омерзительным обычаем людей употреблять животную и растительную пищу. Потому что оды знанию, которые черепашки распевают в каждую свободную минуту, сводят людей с ума, а узоры на их панцире отвратительны до тошноты.  
Ладно, договорились с черепашками. Те стали петь вполголоса и покрасили панцири в розовый цвет, а люди перешли на питание химически синтезированными аминокислотами. Лишь бы не было войны…  
Но чу, слышен рев фотонных двигателей! Вот они летят, еще одни братья по разуму! Такие же, как и мы! Руки, ноги, голова… Говорят по-английски и по-русски. Смеются над нашими анекдотами, галантно ухаживают за нашими женщинами, дарят вакцину от насморка. Пора утереть пот со лба и зарыть “томагавки”?  
Ан нет! Они, оказывается, придерживаются веры в Великого Чхи. И хотят, чтобы мы немедленно прониклись этой верой. Ну, совершенно ничего страшного, просто раз в неделю восславить Великого Чхи, а примитивные земные верования забыть! А может, они ни в кого не верят. И полны решимости помочь землянам избавиться от религиозного дурмана.  
Последствия описывать?  
Впрочем, есть еще один вариант. Самый страшный.  
Вот они летят, добрые и могучие. Вид их приятен для глаз, а сердца полны любви и жалости к людям. Они дарят нам более крутую вакцину от насморка, а вирусы гриппа вылавливают сачком и отсаживают в заповедник — потому что неспособны убить живое. Они отвечают на все вопросы и не требуют ничего. Сам смысл их жизни — творить добро.  
И на Земле начинается сплошная чунга-чанга. Человечество лежит под пальмами и временами жестами просит всунуть ему в рот очередной банан.  
А где же ученые, которые должны взыскать новых знаний?  
А вон они, под сенью олив задают вопросы добрым и могучим. Добрые и могучие отвечают. Они уже все на свете открыли и узнали, нет нужды лететь к звездам и колонизировать Марс. Также не требуется писать книги и сочинять музыку — они столько насочиняли и такого качества, что на тысячу лет хватит.  
Но вот уже и добрые-могучие заскучали. Потребности человечества удовлетворены, от самых низких до самых высоких. Пора и в путь-дорогу. И после прощальных плясок под пальмами улетают они на поиски новых несчастных братьев по разуму, которых надо облагодетельствовать. И тянется за ними по Вселенной след из тихих, мирных, пасторальных миров, где обитает счастливый, ни в чем не нуждающийся скот…  
Так что мы говорили о невозможности конфликта двух разумных цивилизаций?  
Знаете, уж лучше пусть так, как в старой доброй фантастике. Через конфликты. Через непонимание. Через трудности.  
Но оставаясь людьми.  
Сергей Лукьяненко  

Джон Кэмпбелл
Кто ты?

Вонь стояла страшная. В ней смешались затхлый мужской пот и тяжелый, отдающий рыбьим жиром дух полусгнившего тюленьего мяса. Чем-то заплесневелым несло от пропитанных потом и растаявшим снегом меховых курток. В воздухе висел едкий дым горелого жира. Только во врытых в лед палатках антарктической экспедиции и могла стоять такая вонь.
Через все эти привычные запахи машинного масла, людей, собак, кож и мехов слабо пробивался странный чужой аромат, от которого невольно ерошились волосы на шее. В нем угадывалось что-то живое, но исходил он от тюка, упакованного в брезент и перевязанного веревками. Тюк, сырой и чем-то путающий, лежал на столе под светом электрической лампочки. С него медленно капала вода.
Блэр, маленький лысеющий биолог экспедиции, нервно сдернул брезент, обнажив спрятанную под ним глыбу льда, а потом так же нервно набросил брезент обратно. Начальник экспедиции Гэрри раздвинул белье, висящее на веревке над столом, и подошел ближе. Он медленно обвел глазами людей, набившихся в штабную палатку как сельди в бочку. Наконец он выпрямился и кивнул:
— Тридцать семь. Все присутствуют. — В его низком голосе чувствовался характер прирожденного руководителя, а не только начальника по должности. — Вам в общих чертах известна история этой находки. Я советовался со своим заместителем Макреди, а также с Норрисом, Блэром и доктором Коппером. Мы не пришли к единому мнению, и, поскольку дело касается всех членов экспедиции, мы решили вынести его на общее обсуждение. Я попрошу Макреди все подробно рассказать вам — до сих пор вы все были заняты исполнением своих непосредственных обязанностей и у вас не было времени интересоваться делами других. Пожалуйста, Макреди.
Метеоролог Макреди, вышедший к столу из клубов табачного дыма, производил впечатление персонажа из забытых мифов — высокая ожившая бронзовая статуя.
— Норрис и Блэр согласны в одном: найденное нами животное неземного происхождения. Норрис предполагает опасность, Блэр считает, что никакой опасности нет. Но я вернусь к тому, как и почему мы его нашли. Насколько было известно до нашего прибытия на это место, оно находилось прямо над Южным магнитным полюсом Земли. Как вы знаете, стрелка компаса указывает именно сюда. Более точные физические приборы, разработанные специально для изучения нашей экспедицией магнитного полюса, обнаружили какой-то побочный эффект — мощное магнитное поле в восьмидесяти милях от нашей базы. Мы отправили туда исследовательскую группу. Нет нужды останавливаться на деталях. То, что мы нашли, не было ни метеоритом, ни залежью руды. Это был космический корабль. Корабль, управляемый силами, неведомыми человеку, и прилетевший из космоса 20 миллионов лет назад, когда Антарктида начала замерзать. С кораблем что-то случилось, он потерял управление и совершил вынужденную посадку. При посадке он врезался в гранитную скалу. Один из членов экипажа вышел наружу, но это существо заблудилось в пурге в десяти шагах от корабля.
Киннер, повар экспедиции, моргнул от напряжения. Пять дней назад он вышел из закопанного в лед лагеря на поверхность, чтобы достать из ледника замороженное мясо. Когда он шел обратно, началась пурга; белая смерть, летящая по снежной равнине, ослепила его в несколько секунд. Он сбился с дороги. Только полчаса спустя люди, вышедшие из лагеря по веревке, нашли его. Да, человеку или существу ничего не стоило заблудиться здесь в десяти шагах.
— Пассажир корабля, — перебил мысли Киннера голос Макреди, — по всей вероятности, не представлял, что может случиться. Он сразу замерз. Мы пытались откопать корабль и наткнулись на это существо. Барклай зацепил его череп ледорубом. Когда Барклай понял, на что он наткнулся, он вернулся к трактору, развел костер и вызвал Блэра и доктора Коппера. Самому Барклаю стало плохо. Он три дня не мог прийти в себя. Когда прибыли Блэр и Коппер, мы вырубили блок льда вместе с этим животным и погрузили на трактор. Мы хотели все же прокопать туннель к кораблю. Добравшись до борта корабля, мы обнаружили, что он сделан из неизвестных нам металлов, которые не могли взять наши инструменты. Мы нашли входной люк, забитый льдом, и решили растопить лед термитной бомбой. Бомба вспыхнула, потом пламя начало гаснуть и вдруг забушевало вовсю. Похоже, что корпус корабля был сделан из магнезиевого сплава, но мы не могли этого предвидеть. Магнезий, конечно, загорелся сразу. Вырвалась наружу вся мощь, впитанная неизвестными нам двигателями корабля от магнитного поля Земли. На наших глазах в огненном аду гибли тайны, которые могли бы подарить человечеству звезды. Ледоруб в моей руке раскалился, металлические пуговицы вплавились в тело. В радиусе мили от места взрыва сгорели все электрические приборы и рации. Если бы не наш трактор с паровым двигателем, мы не вернулись бы обратно на базу. Вот вам и вся история.
Макреди повернулся к тюку, лежащему на столе.
— Сейчас перед нами стоит проблема, — продолжал гигант. — Блэр хочет исследовать это существо. Разморозить и взять пробы тканей. Норрис считает это опасным. Доктор Коппер в основном согласен с Блэром. Конечно, Норрис физик, а не биолог. Но я считаю, что мы все обязаны выслушать его аргументы. Блэр дал описание микроорганизмов, которые, как установлено биологами, способны существовать даже в этой холодной и необитаемой стране. Норрис боится, что эти микроорганизмы окажутся губительными для человека и от них не будет никакой защиты. Блэр придерживается противоположной точки зрения.
Норрис взорвался:
— Плевать я хотел на химию и обмен веществ! Мертвая эта штука или живая — черт ее знает, но не нравится она мне. Блэр, да объясните же вы им всю чудовищность того, что вы предлагаете. Дайте им посмотреть на этот ужас и решить самим, хотят ли они разморозить его у себя в лагере. Разверните его, Блэр.
Блэр распутал веревки и резким движением сбросил брезент Все застыли, как будто загипнотизированные лицом в глыбе льда. В черепе странной формы все еще торчал обломок ледоруба. Три безумных, наполненных ненавистью глаза горели живым огнем. Вместо волос голову обрамляли отвратительные извивающиеся голубые черви. Все отшатнулись от стола. Блэр взял ледоруб.
Лед заскрипел, освобождая добычу, которую цепко держал 20 миллионов лет.
“Клак, — щелкнул счетчик космического излучения. — Клак, клак”. Конант вздрогнул и выронил карандаш. Выругавшись, он полез за ним под стол. Щелчки счетчика мешали ему ровно писать. Щелчки и мерные капли с оттаивающего тела, прикрытого брезентом в углу. Конант вытянул из пачки сигарету. Зажигалка не сработала, и он сердито пошарил среди бумаг, ища спички. Спичек не было. Конант решил вытащить щипцами уголек из печки и прикурить от него. Ему не работалось. Все время отвлекало чувство любопытства и нервозности. Он взял со стола лампу и подошел к существу. Оно оттаивало уже 18 часов. Конант ткнул его щипцами с какой-то инстинктивной осторожностью. Тело уже не было твердым, как бронированная плита. Наоборот, оно приобрело упругость резины. Конант вдруг почувствовал желание вылить на него содержимое лампы и бросить горящую сигарету. Три красных пылающих глаза бездумно смотрели на него.
Смутно он понял, что смотрит в эти глаза уже очень долго и что они утратили свое бессмысленное выражение. Но почему-то это не казалось важным, так же как не казались важными медленные движения щупалец, растущих от основания слабо пульсирующей шеи. Конант вернулся к своему столу и сел, глядя на листки бумаги, покрытые вычислениями. Почему-то его больше не отвлекали ни щелканье счетчика, ни шипение угольков в печке. Не отвлек его внимания и скрип половиц за спиной.
Блэр мгновенно проснулся, когда над ним нависло лицо Конанта. Сначала оно показалось ему продолжением кошмарного сна, но Конант закричал: “Блэр, Блэр, вставай, ты, бревно проклятое!” Разбуженные соседи поднимались со своих коек. Конант выпрямился: “Вставайте, быстро! Твое проклятое животное сбежало”.
— Что? Сбежало? Куда сбежало?
— Что за чертовщина? — спросил Барклай.
— Сбежала, тварь проклятая. Я заснул минут двадцать назад, а когда проснулся, ее уже не было. Ну, доктор, что вы скажете теперь? Могут эти существа ожить или нет? Оно еще как ожило и смылось!
Коппер виновато посмотрел на него.
— Оно же неземное, — вздохнул он неожиданно. — Здесь, видимо, земные представления не годятся. Надо немедленно его найти!
Конант выругался.
— Чудо еще, что эта чертова скотина не сожрала меня спящего.
Бледные глаза Блэра наполнились ужасом:
— А что, если она действительно съе… гхм, надо немедленно начать поиски.
— Вот и начинай. Это ведь твой любимчик. С меня хватит — семь часов рядом просидел, пока счетчик щелкал, а вы все выводили рулады носами. Удивляюсь только, как я заснул. Пошли в штабную палатку, разбудим Гэрри.
Вдруг из коридора донесся дикий, совершенно необычный вопль. Все замерли на месте.
— Можно считать, нашли, — сказал Конант, сорвав со стены кольт и ледоруб. — Оно, видно, забрело в палатку к собакам.
Лай, отчаянный вой и шум схватки смешались вместе. Конант рванулся к двери. Остальные бросились за ним.
У поворота коридора Конант застыл.
— Великий боже! — только и выдохнул он.
Три выстрела раздались один за другим. Потом еще два. Револьвер упал на утоптанный снег. Массивное тело Конанта загораживало Барклаю обзор, но он понял, что Конант принял оборонительную позу с ледорубом в руках. Вой собак стих. В их урчании было что-то смертельно серьезное. Неожиданно Конант ступил в сторону, и Барклай замер на месте. Существо ринулось на Конанта. Человек отчаянно рубанул по извивающимся щупальцам. Красные глаза его противника горели неземной, незнакомой людям ненавистью. Барклай направил струю огнетушителя прямо в них, ослепляя чудовище ядовитой химической струей. Макреди, растолкав остальных, подбежал к ним ближе, держа в руках гигантскую горелку, которой обычно прогревали моторы самолета, и открыл клапан. Собаки отпрянули от почти трехметрового языка пламени.
— Быстро кабель сюда! Стукнем его током, если огонь не поможет! — кричал Макреди. Норрис и Вэн Волл уже тянули кабель.
Пасти собак, окруживших чудовище, были такими же красными, как и его глаза. Макреди продолжал держать горелку наготове. Барклай ткнул существо раздвоенным концом кабеля, наспех прикрепленного к длинной палке. Существо дернулось от удара тока. Вдруг огромный черный пес прыгнул на затравленного пришельца и начал рвать его клыками. Красные глаза на ужасном лице затуманились. Щупальца задрожали, и вся стая собак бросилась на них. Клыки продолжали рвать уже неподвижное тело.
Гэрри обвел взглядом переполненную комнату. Тридцать два человека да еще пятеро зашивают раны собакам. Весь персонал на месте.
— Итак, — начал Гэрри, — все вы знаете, что произошло. Блэр хочет исследовать останки существа, чтобы убедиться в том, что оно окончательно и бесповоротно мертво.
— Я не знаю даже, видели ли мы его настоящего. — Блэр посмотрел на прикрытый брезентом труп. — Может быть, оно имитировало образ создателей корабля, но мне кажется, что это не так. Судя по всему, оно родом с более жаркой планеты, чем Земля, и в своем истинном обличье нашей температуры не выдерживает. На Земле нет ни одной формы жизни, приспособленной к антарктической зиме, но лучший компромисс из всех — собака. Оно нашло собак и принялось за вожака — Чернака. Остальные собаки всполошились, порвали цепи и напали на существо прежде, чем оно успело закончить свое дело. То, что мы обнаружили, было частично Чернаком, а частично тем существом, которое мы нашли у корабля. Когда собаки напали на него, оно стало принимать обличье, самое, по его мнению, подходящее для боя, превращаться в какое-то чудовище своей планеты.
— Превращаться? — резко спросил Гэрри. — Как?
— Все живое состоит из протоплазмы и микроскопических ядер, которые ею управляют. Это существо всего лишь вариация природы: клетки из протоплазмы, управляемые ядрами. Вы, физики, можете сравнить клетку любого животного существа с атомом — основная масса атома состоит из орбит электронов, но сущность его определяется ядром. То, с чем мы столкнулись, не выходит за пределы нашего понимания. Все это так же естественно, так же логично, как и любое другое проявление жизни, и повинуется обычным законам. Дело лишь в том, что в протоплазме встреченного нами существа ядра управляют клетками произвольно. Существо переварило Чернака и, переваривая, изучило все клетки его тканей, чтобы перестроить свои клетки по их образцу.
Блэр отдернул брезент, из-под которого показалась собачья нога.
— Вот. Это не собака. Имитация. Но со временем даже с микроскопом нельзя будет отличить перестроенную клетку от настоящей.
— А если бы у него хватило времени? — спросил Норрис.
— Тогда оно превратилось бы в собаку. А другие собаки приняли бы ее. И мы тоже. И не смогли бы ее отличить от других ни рентгеном, ни микроскопом, ни другими способами. Мы столкнулись с представителем в высшей степени разумной расы, познавшей тайны биологии и умеющей использовать их.
— Что же оно собиралось делать дальше? — спросил Барклай, глядя на тело под брезентом.
— Захватить наш мир, по всей вероятности, — ответил Блэр.
— Захватить мир? В одиночку? — выдохнул Конант.
— Нет, — мотнул головой Блэр. — Оно бы стало населением нашего мира.
— Как? Бесполовым размножением?
Блэр проглотил слюну.
— Гораздо проще. Оно весило 85 фунтов. Чернак весил около 90. Оно превратилось бы в Чернака и оставило бы 85 фунтов на Джека или, скажем, Чунука. Оно ведь способно воспроизвести все, что угодно, кем угодно стать. Попади оно в океан, то стало бы тюленем, а то и двумя тюленями. Эти два тюленя напали бы на касатку и стали бы либо касаткой, либо стадом тюленей. А может быть, оно превратилось бы в альбатроса и полетело бы в Южную Америку. Оно непобедимо. Напади на него орел, оно превратится в орла. Или в орлицу. Чего доброго, совьет еще гнездо и будет нести яйца.
— Вы уверены, что это исчадие ада мертво? — тихо спросил доктор Коппер.
— Да, слава богу.
— Тогда нам остается только благодарить судьбу за то, что мы в Антарктике, где ему некого имитировать, кроме наших животных.
— И нас, — хихикнул Блэр. — Нас! Собаке не пройти 400 миль до побережья, ей не хватит еды. Пингвины так далеко не заходят. Мы единственные существа, способные достичь океана. И мы мыслим. Неужели вы не понимаете — оно вынуждено имитировать нас, чтобы добираться дальше нашим самолетом и стать хозяином Земли. Сначала оно само этого не поняло. Не успело. Ему пришлось торопиться. А теперь слушайте. Я — Пандора! Я открыл этот ящик, и моя единственная надежда на то, что ничего еще не успело выйти из него. Я это сделал, но я и исправил содеянное. Я уничтожил все магнето. Самолет не сможет теперь лететь! — Блэр снова хихикнул и рухнул в истерике на пол.
— Черт бы побрал Макреди, — буркнул Норрис.
— Макреди? — удивленно переспросил Гэрри.
— У него была теория относительно кошмаров, когда мы нашли эту тварь.
— То есть?
— Он тогда еще предполагал, что существо вовсе не умерло, что у него просто во много раз замедлился темп жизни, что такая форма существования позволяла ему ни много ни мало осознавать течение времени, заметить наше появление. А мне тогда еще снилось, что оно способно имитировать другие формы жизни.
— Так оно и есть, — сказал Коппер.
— Мне еще кое-что снилось. Например, снилось, что оно умеет читать мысли.
Макреди мрачно кивнул.
— Мы знаем, что Конант — это Конант, потому что он не только выглядит как Конант, но и говорит как Конант, ведет себя как Конант. Но чтобы имитировать мысли и поведение, нужен действительно сверхчеловеческий мозг.
Конант, одиноко стоявший в другом конце комнаты, оглядел их неверящим взглядом. Лицо его побелело.
— Да заткнитесь вы, пророки Иеремии! — голос его дрожал. — Что я вам? Образчик, который вы под микроскопом исследуете? Червячок, о котором в его присутствии можно разговаривать в третьем лице?
Макреди встретил его взгляд.
— Конант, если тебе так тяжко нас слушать, отойди подальше, пожалуйста. У тебя перед нами преимущество: ты один знаешь ответ. Вот что я тебе скажу: теперь из всех здесь присутствующих тебя и боятся больше всего, и уважают больше всего.
— Черт побери, видел бы ты сейчас свои глаза, — выдохнул Конант. — Да не смотри ты на меня так! Что ты намерен делать?
— Что вы можете предложить, доктор Коппер? — спокойным голосом спросил Гэрри. — Ситуация складывается невыносимая.
— Да? — резко выкрикнул Конант. — Вы посмотрите только на эту толпу. Прямо как стая собак там, в коридоре. Бенинг, ты кончишь хвататься за ледоруб?
От неожиданности механик уронил топор, но тут же поднял его, обводя комнату взглядом своих карих глаз. Коппер присел на лежанку Блэра.
— Как уже говорил Блэр, микроскоп не поможет.
Прошло слишком много времени. Но пробы сыворотки будут решающими.
— Пробы сыворотки? А точнее? — спросил Гэрри.
— Если взять кролика и вводить ему регулярно человеческую кровь, которая для него яд, то кролик станет иммунным к человеку. Если потом взять немного его крови, влить в чистую сыворотку и добавить туда человеческой крови, то начнется реакция. Вполне достаточное доказательство, чтобы убедиться, кто человек, а кто нет.
— А где мы вам достанем кролика, док? — спросил Норрис. — Ближе, чем в Австралии, их нет, а ехать туда нам некогда.
— Я знаю, что в Антарктике кролики не водятся, согласился доктор. — Но для проб любое животное сойдет. Собака, например. Только времени это займет больше — несколько дней. И потребуется кровь двух людей.
— Моя подойдет? — спросил Гэрри.
— Вот нас и двое, — ответил доктор Коппер. — Я немедленно приступлю к работе.
— А с Конантом как же, пока суд да дело? — спросил повар Киннер. — Я скорее выйду за дверь и потопаю прямиком к морю Росса, чем буду ему готовить.
— Он, может быть, человек… — начал Коппер.
— Может быть! — взорвался Конант. — Может быть, будь ты проклят! Да кто же я, по-твоему, черт тебя подери?
— Монстр, — отрезал доктор Коппер. — Заткнись и слушай.
Кровь отхлынула от лица Конамта, и он тяжело сел, слушая свой приговор.
— Пока мы точно не выясним, что к чему, а ты знаешь, что у нас есть серьезные основания сомневаться, с нашей стороны было бы вполне разумным посадить тебя под замок. Если ты не человек, то ты гораздо опаснее несчастного свихнувшегося Блэра, а его я наверняка запру. Потому что следующей стадией его помешательства будет желание убить тебя, всех собак и всех нас. Он проснется убежденным в том, что мы все — монстры, и ничто в мире его не переубедит. Было бы более милосердным дать ему умереть, но мы не имеем на это права. Мы его изолируем, а ты останешься в своей лаборатории. Я думаю, что ты и сам решил бы так же. А сейчас я пойду взгляну на собак.
Конант горько покачал головой.
— Я человек. Сделай свою проверку побыстрее. Ну и глаза у тебя. Жаль, что ты не видишь сейчас своих глаз.
— Если, — сказал Гэрри задумчиво, — они способны произвольно перестраивать протоплазму, почему бы им просто не превратиться в птиц и не улететь? Они ведь могут получить информацию о птицах, даже никогда не видав их. Или имитировать птиц своей родной планеты.
Коппер отрицательно мотнул головой и помог Кларку освободить собаку.
— Человек веками изучал птицу, пытаясь построить аппарат, способный летать подобно ей. Но ничего пока не вышло. В конце концов пришлось ведь махнуть на все рукой и использовать принципиально новые способы. Что же касается их планеты, то атмосфера там могла быть сильно разреженной и непригодной к полетам птиц.
Вошел Барклай.
— Все в порядке, док. Теперь из лаборатории Конанта не выйдешь без помощи извне. А куда мы поместим Блэра?
Коппер посмотрел на Гэрри.
— Биологической лаборатории у нас нет. Не знаю даже, куда поместить его.
— Как насчет восточного сектора? — спросил Гэрри. Восточным сектором называлась хижина, расположенная от основного лагеря примерно в минутах сорока ходьбы. — И за Блэром нужен уход?
— Нет, скорее уход нужен за нами, — мрачно ответил Коппер. — Отнесите в хижину печь, пару мешков угля, еду и инструменты. Надо бы протопить как следует, там с осени никто не жил.
Барклай собрал свои инструменты и посмотрел на Гэрри.
— Судя по тому, как Блэр бормочет сейчас, у него это песня на всю ночь. И нам она вряд ли придется по душе.
— Что он говорит? — спросил Коппер.
Барклай кивнул головой.
— Я не особенно прислушивался. Послушайте сами, если вам охота. Но похоже, что этого идиота посетили те же видения, что и Макреди, плюс еще кое-что. Он ведь спал с тварью рядом, когда мы везли ее в льдине на базу. Ему снилось, что она жива. Ему много чего снилось. И, черт бы его побрал, он уже тогда знал, что это не сон. По крайней мере, имел все основания знать. Он знал, что наша находка обладает телепатическими способностями, что эти способности и начали пробуждаться, что проклятая тварь не только могла читать чужие мысли, но и проецировать свои. Он же не сны видел, он телепатически воспринимал мысли пришельца, так же как мы сейчас слушаем его бормотание сквозь сон. Вот почему он так много о нем знал. А вы и я, видимо, оказались менее восприимчивыми, если вы, конечно, верите в телепатию.
Блэр беспокойно заерзал на кушетке. Барклай, Макреди, Коппер и Бенинг расплывались перед его взором.
— Не приходите сюда, я сам буду себе готовить, — выпалил он. — Может, Киннер и человек, но я не верю. Я буду есть только консервы.
— Хорошо, Блэр, мы принесем консервы, — пообещал Барклай. — Уголь у тебя здесь есть, огонь в печке мы развели. Я только… — Барклай шагнул вперед.
Блэр вжался в угол.
— Убирайся! Не подходи, ты, тварь! — Визжа от страха, маленький биолог впился ногтями в стенку. — Не подходи ко мне, я не дамся, не…
Барклай сделал шаг назад.
— Оставь его, Бар, — сказал доктор Коппер. — Ему будет легче, если он останется один. Но дверь придется усилить и закрыть снаружи.
Они вышли из комнаты и принялись за работу. В Антарктике замков не было — в них раньше не испытывали нужды. По обеим сторонам дверной рамы восточной хижины ввернули прочные болты и накрепко натянули между ними кабель из толстой проволоки. Барклай прорезал в двери окошко, чтобы в комнату можно было передавать еду. Открыть окошко изнутри Блэр не мог. За дверью слышалась возня. Барклай открыл окошко и посмотрел. Блэр забаррикадировал дверь своим топчаном. Войти в комнату без его позволения было невозможно.
Конант наблюдал за опытом пристальней всех. Маленькая пробирка, наполовину наполненная жидкостью соломенного цвета. Одна–две–три–четыре–пять капель чистого раствора, изготовленного доктором Коппером из крови, взятой у Конанта. Доктор осторожно встряхнул пробирку и поставил ее в кювету с чистой теплой водой. Щелкнул термостат. В пробирке начали отчетливо выделяться белые пятнышки осадка.
— Боже мой! — Конант рухнул на лежанку, обливаясь слезами. — Боже мой! Шесть дней! Шесть дней я там просидел и все думал, что же будет, если этот чертов тест наврет…
— Этот тест не врет, — сказал доктор Коппер. — Реакция правильная.
— С ним все в порядке? — выдохнул Норрис.
— Он человек, — уверенно сказал доктор, — а та тварь мертва.
В штабной палатке началось ликование. Все смеялись, шутили. Конанта хлопали по плечам и разговаривали с ним неестественно громкими голосами с подчеркнуто дружелюбными интонациями. Кто-то крикнул, что надо пойти к Блэру, сказать, успокоить, он, может быть, придет тогда в себя. Человек десять одновременно побежали за лыжами. Доктор Коппер все еще возился у штатива с пробирками, нервно пробуя различные растворы. Люди, собравшиеся идти в восточную хижину к Блэру, уже пристегивали лыжи. На псарне дружно залаяли собаки — атмосфера общего радостного возбуждения передалась и им.
Макреди первым заметил, что доктор Коппер все еще возится с пробирками и что лицо его стало совсем белым — белее сыворотки, на которую он смотрел. Из-под прикрытых век Коппера текли слезы. Сердце Макреди стиснул холод. Коппер поднял голову.
— Гэрри, — хрипло выговорил он. — Гэрри, бога ради, подойдите ко мне.
Гэрри шагнул к доктору. В комнате стало совсем тихо. Конант поднялся и замер.
— Гэрри, я взял пробу ткани монстра. Она тоже выпадает в осадок. Тест ничего не доказывает. Ничего, кроме того, что собака иммунна не только к человеку, но и к найденному нами существу. И что один из доноров — то есть вы или я — один из нас монстр!
— Бар, позови всех обратно и скажи, чтобы к Блэру никто не ходил, — сказал Макреди. Барклай подошел к двери. Люди в комнате, напряженно наблюдающие друг за другом, слышали, как он кричал. Потом Барклай вернулся к ним обратно.
— Они возвращаются. Я не объяснил почему. Сказал просто, что доктор Коппер велел к нему не ходить.
— Макреди, — вздохнул Гэрри, — теперь начальник ты. Пусть бог тебе поможет, а я уже ничем помочь не смогу.
Гигант-метеоролог молча кивнул, не сводя глаз с Гэрри.
— Может быть, монстр я, — продолжал Гэрри. — Я-то знаю, что не я, но доказать это вам ничем не могу. Тест доктора Коппера оказался безрезультатным. То, что доктор доказал его безрезультатность, говорит в его пользу: монстру было бы выгоднее это скрыть. Так что, видимо, он человек.
Коппер раскачивался вперед и назад на лежанке.
— Я знаю, что я человек, но доказательств у меня тоже нет. Один из нас двоих лжет, потому что тест лгать не может. Я доказал безрезультатность теста, что вроде бы свидетельствует в мою пользу, что я человек. Но если Гэрри монстр, то он не стал бы говорить об этом, ведь он тогда действовал бы против себя. Голова кругом идет!
Макреди посмотрел на оставшуюся сыворотку.
— По крайней мере, эта штука хоть для одного сгодится. Кларк и Вэн, помогите мне. Остальные оставайтесь здесь и следите друг за другом.
Макреди, Кларк и Вэн Волл шли туннелем к псарне.
— Тебе нужна еще сыворотка? — спросил Кларк.
Макреди покачал головой: думал о тестах. “Мы здесь держим четырех коров, быка и почти семьдесят собак. А эта штука реагирует только с человеческой кровью и кровью монстров”.
Макреди вернулся в штабную палатку и подошел к штативу с пробирками. Минуту спустя к нему присоединились Кларк и Вэн Волл. Губы Кларка дергались в нервном тике.
— Чем вы там занимались? — неожиданно спросил Конант.
— Этот монстр, — ровным голосом ответил Вэн Волл, — мыслит логично. Он очень логичен. Наша иммунная собака была в полном порядке, и мы взяли еще немного сыворотки для тестов. Но тесты мы делать больше не будем.
— А нельзя попробовать человеческую кровь на другой собаке? — начал Норрис.
— Собак больше нет, — ответил Макреди, — и скота больше нет.
— Нет? — У Бенинга подкосились ноги, и он сел.
— Они очень противные, когда начинают меняться, — сказал Вэн Волл. — Противные, но медлительные. Эта штука с кабелем, которую ты придумал, Барклай, действует очень быстро. Осталась только одна собака, которой мы привили иммунитет. Монстр оставил ее нам, чтобы мы могли позабавиться тестами. Остальные… — он пожал плечами.
— А скот? — спросил Киннер.
— То же самое. Коровы очень странно выглядели, когда начали менять свой облик. Твари никуда не деться, если она на цепи или привязана в стойле.
— Так, с ходу, — сказал Макреди, — я могу придумать только один достаточно достоверный тест. Если человеку выстрелить в сердце и он не умрет, значит, он монстр.
— Ни собак, ни коров не осталось, — сказал Гэрри. — Остались только мы, люди. А изолировать всех бессмысленно. Пожалуй, твой способ кажется разумным, Мак, но применить его на деле будет нелегко.
Кларк оторвал взгляд от печки, когда вошли Вэн Волл, Барклай, Макреди и Бенинг, отряхивая снег с одежды. Люди набивались в штабную палатку и старались вести себя как обычно: играли в шахматы, в покер, разговаривали. Ральсен чинил стол, Вэн и Норрис занялись обработкой данных по магнитному полю.
Доктор Коппер мягко посапывал на лежанке. Гэрри и Даттон просматривали пачку радиограмм. Конант занял почти весь письменный стол своими таблицами. Несмотря на две закрытые двери, из кухни через коридор доносились вопли Киннера. Кларк молча подозвал Макреди жестом руки. Метеоролог подошел к нему.
— Я не против готовить вместо него, — сказал Кларк нервно, — но нельзя ли заставить его замолчать? Мы подумали и решили, что лучше бы запереть его в физическую лабораторию.
— Киннера? — Макреди посмотрел на дверь. — Боюсь, что нельзя. Я мог бы, конечно, его усыпить, но у нас довольно ограниченный запас морфия. Да и вообще у него просто истерика. Он не свихнулся.
— Зато мы скоро свихнемся. Ты уходил на полтора часа, а он все это время орал. И до этого еще два часа. Всему, знаешь ли, есть предел.
Медленно и робко к ним подошел Гэрри. На какое-то мгновение Макреди уловил страх в глазах Кларка и понял, что Кларк прочел то же самое на его лице. Гэрри или Коппер — наверняка один из них был монстром.
— Бога ради, — сказал Гэрри, — найди ты какой-нибудь тест. Все друг за другом следят.
— Ладно, готовь еду. А я постараюсь что-нибудь придумать.
Макреди незаметно подошел к Вэн Воллу.
— Ты знаешь, Вэн, — сказал он, — мне кое-что пришло на ум. Я сначала не хотел говорить, но потом вспомнил, что эта тварь умеет читать мысли. Слушай, ты займись пока кино, а я постараюсь представить себе его логику. Я займу эту лежанку, отсюда хорошо видно всю комнату.
Вэн Волл кивнул.
— Может быть, тебе стоило бы поделиться с нами. Пока что только монстры знают, что у тебя на уме. Ты и сам можешь превратиться в монстра прежде, чем начнешь осуществлять свой план.
— Если я прав, то на его осуществление много времени не потребуется.
Макреди откинулся на лежанке и глубоко задумался. Все расселись по своим местам. Зажглось изображение на экране. Лампы погасли, но экран достаточно хорошо освещал комнату. Молитвы Киннера были еще слышны, и Даттон усилил звук. Голос повара был слышен так долго, что Макреди без него чего-то недоставало. Вдруг он понял, что Киннер замолчал.
— Даттон, выключи звук, — Макреди вскочил. Наступила тишина. — Киннер перестал молиться, — сказал Макреди.
— Да включите вы звук, бога ради, он, может, и замолчал, чтобы послушать! — крикнул Норрис.
Макреди вышел в коридор. Барклай и Вэн Волл последовали за ним. Даттон выключил проектор, и изображение исчезло с экрана. Норрис стоял у двери. Гэрри присел на лежанку, потеснив Кларка. Остальные оставались на своих местах. Только Конант ходил по комнате из угла в угол.
— Если ты не перестанешь ходить, Конант, мы без тебя обойдемся, будь ты хоть человек, хоть кто угодно, — выплюнул Кларк. — Сядешь ты или нет, черт бы тебя побрал?
— Извини.
Физик сел и задумчиво уставился на носки своих ботинок. Прошло еще минут пять, прежде чем Макреди появился на пороге.
— Мало у нас до сих пор было неприятностей, — сказал он, — так кто-то решил нам еще помочь. У Киннера нож торчал из глотки, поэтому, наверное, он и прекратил молиться. Итак, у нас теперь есть монстры, сумасшедшие и убийцы.
— Блэр вырвался на свободу? — спросил кто-то.
— Нет. Сомнения насчет того, откуда взялся наш доброхот, разрешить нетрудно. — Вэн Волл держал в руках завернутый в тряпку длинный тонкий нож. Его деревянная ручка наполовину обгорела. Кларк посмотрел на нее: “Это же я ее утром спалил. Забыл чертову штуку на печке, когда готовил”.
— Интересно, — сказал Бецинг, оглядывая всех присутствующих, — сколько еще среди нас монстров? Если кто-то смог отсюда выскользнуть, пройти незамеченным на кухню и незамеченным вернуться обратно… Он ведь вернулся, да? Конечно, все же на месте. Ну если это сделал один из нас…
— Может быть, его убил монстр, — тихо сказал Гэрри. — Вполне может быть, что монстр.
— Как вы сами сегодня отметили, монстру теперь, кроме людей, имитировать некого. И ему нет смысла сокращать свои, так сказать, резервы, — ответил Вэн Волл. — Нет, это не монстр. Это самый обыкновенный грязный убийца. В обычных условиях мы бы даже сказали “бесчеловечный убийца”, но теперь следует быть точным в определениях. Теперь среди нас есть и бесчеловечные убийцы, и убийцы-люди. Или один такой по меньшей мере.
— Итак, одним человеком стало меньше, — тихо сказал Норрис. — Как знать, может быть, теперь монстров больше, чем людей, и перевес на их стороне?
— Это пусть тебя не тревожит, — сказал Макреди и повернулся к Барклаю. — Бар, принеси свою палку с кабелем. Хочу кое-что проверить…
Макреди и Вэн Волл вышли в коридор. Секунд через тридцать за ними последовал Барклай со своим электрическим оружием. Норрис продолжал стоять у двери. Вдруг раздался крик. Это кричал Макреди: “Бар, Бар, скорее!”
Норрис, а за ним и остальные ринулись вперед. Киннер — или то, что было Киннером, — лежал на полу, разрубленный надвое гигантским тесаком Макреди. Вэн Волл корчился от боли на полу, потирая челюсть. Барклай, сверкая глазами, продолжал водить кабелем по останкам Киннера. На руках “трупа” появился странный чешуйчатый мех. Пальцы стали короче, ногти превратились в трехдюймовые, острые как бритвы когти. Макреди сделал шаг вперед, посмотрел на свой тесак и швырнул его на пол.
— Так вот, тот, кто пырнул ножом Киннера, может смело сознаваться. Он был бесчеловечным убийцей на самом деле, потому что убил нечеловека. Клянусь всеми святыми, что, когда мы пришли сюда, Киннер был безжизненным трупом. Но когда “труп” понял, что мы хотим ударить его током, он сразу ожил и начал менять свое обличие на наших глазах.
Норрис озирался по сторонам.
— Бог ты мой, ну и умеют же они притворяться! Надо же, сколько времени молиться Христу, о котором и понятия никогда не имел! С ума нас чуть не свел своими завываниями. Ну признайтесь, кто его зарезал? Сам того не зная, сделавший это оказал нам всем большую услугу. И хотелось бы мне знать, черт побери, как ему удалось выскользнуть из комнаты незамеченным. Это помогло бы нам быть более бдительными в будущем.
Кларк вздрогнул:
— Он так вопил, что перекрывал даже звук кинопроектора. Кто еще, кроме монстра, мог так орать?
— Вот оно что, — сказал Вэн Волл, осененный внезапной догадкой. — Ты ведь сидел у самой двери и почти за экраном.
Кларк кивнул.
— Теперь он затих. Он… Оно мертво. Мак, твой тест ни к чему не годится. Монстр это был или человек — Киннер ведь был мертв.
Макреди хмыкнул:
— Ребята, позвольте представить вам Кларка, единственного из присутствующих, про которого с уверенностью можно сказать, что он человек. Позвольте вам представить Кларка, который доказал свою человеческую сущность, пытаясь совершить убийство, из которого ничего не вышло. Но прошу вас всех воздержаться от подобных попыток доказательства своего “я” хотя бы на некоторое время. Я, кажется, придумал более подходящий тест.
— Тест, — радостно воскликнул Конант, но лицо его тут же омрачилось. — Опять, наверное, ничего не выйдет.
— На этот раз выйдет, — ответил Макреди. — Все смотрите в оба и слушайте. Пошли обратно в штабную палатку. Барклай, не выпускай свое электрическое оружие из рук. А ты, Даттон, следи за Барклаем. Клянусь адом, откуда выползли эти твари, я кое-что придумал, и они это знают. Они могут сейчас разбушеваться.
Все сразу напряглись, каждый почувствовал угрозу. Они настороженно и внимательно оглядывали друг друга, настороженно и внимательно как никогда. Кто стоит рядом? Человек или монстр?
— Что ты придумал? — спросил Гэрри, когда они вернулись в комнату. — И сколько времени тебе на это понадобится?
— Я и сам не знаю наверняка, — ответил Макреди хриплым от решимости голосом. — Но я знаю наверняка, что нашел безотказный способ. Он основывается на природе этих монстров, а не на привычных для нас понятиях. “Киннер” меня в этом убедил окончательно. — Макреди стоял, как застывшее бронзовое изваяние. Он наконец обрел уверенность.
— Похоже, — сказал Барклай, — что без этой штуки нам не обойтись, — и он поднял вверх палку с прикрепленным к ней раздвоенным кабелем. — Как у нас с электричеством?
Даттон ответил:
— Динамо в порядке и дизель наготове. Тот, кто прикоснется к этим проводам, умрет.
Заворочавшись во сне, доктор Коппер приподнялся и протер рукой глаза.
— Гэрри, — пробормотал он, — слушайте, Гэрри. Они, эти исчадья ада, эгоистичны до мозга костей. Чертовски эгоистичны. А, о чем это я? — Он рухнул обратно на лежанку и захрапел.
Макреди задумчиво посмотрел на него:
— Скоро мы все выясним. Но относительно эгоизма доктор абсолютно прав. Он, наверное, все время думает об этом во сне. Именно в нем и дело, в эгоизме. Они не могут иначе, понимаете, — повернулся он к людям, замершим в напряжении, пожирающим друг друга волчьими глазами. — Вы помните, что сказал доктор Коппер раньше? “Каждая часть этой твари сама по себе. Каждая часть — это целый самостоятельный организм”. Так вот, здесь и зарыта собака. Что такое кровь? В крови нет ничего таинственного. Кровь такая же ткань тела, как мышца или печень. Разве что жидкая.
Бронзовая борода Макреди раздвинулась в мрачной усмешке.
— Ситуация складывается благоприятная. Я уверен, что нас, людей, все же еще больше, чем вас, монстров. И у нас, у землян, есть свойство, которого явно лишены вы. Его не подделаешь, с ним нужно родиться, нужно быть человеком до мозга костей, чтобы тебя все жег этот неугасимый огонь, всегда толкал вперед. Мы будем драться, драться с яростью, которую вы попытаетесь подделать, но подделка эта будет не чета нашей ярости, а настоящая вам не по зубам. Ну что ж. Мы вступаем в открытую схватку. Вы знаете это. Вы давно знаете. Вы же умеете читать мысли. Вы же без своей телепатии шагу не ступите. Но сделать вам уже ничего не удастся. Слушайте все! У них должна идти кровь — если при порезе у них кровь не пойдет, значит, они не люди. Подделки чертовы! А если кровь пойдет, то, как только она отделится от тела, она осознает себя отдельной особью, такой же, как и все другие, они ведь тоже каждый по очереди отделились друг от друга. Ты понял, Вэн? Ты понял, Бар?
Вэн Волл рассмеялся:
— Кровь! Кровь откажется им повиноваться. Каждая капля крови будет новой, самостоятельной тварью, с тем же инстинктом самосохранения, которым наделен ее источник. Кровь захочет жить и постарается увернуться от горячей плиты, к примеру сказать!
Макреди взял со стола скальпель. Из шкафчика он вынул штатив с пробирками, маленькую спиртовку и длинную платиновую проволоку, вделанную в стеклянную ручку. На его губах застыла хмурая улыбка.
— Даттон, — сказал Макреди. — Следи-ка, чтобы никто не выдернул провод.
Даттон шагнул в сторону.
— Ну что, Вэн, начнем с тебя?
Побледнев, Вэн Волл подошел к нему. Аккуратно Макреди надрезал ему вену у основания большого пальца. Вэн Волл моргнул и застыл неподвижно, наблюдая за тем, как Макреди берет его кровь в пробирку. Потом Макреди нагрел платиновую проволочку на спиртовке и ввел ее в пробирку. Раздалось шипение. Макреди повторил тест еще пять раз.
— Как будто человек, — сказал он и выпрямился. — Пока что моя теория еще не доказана, но есть надежда, есть надежда. Однако не очень-то увлекайтесь этим зрелищем. Среди нас есть ведь некоторые, которым оно не по вкусу. Вэн, смени-ка Барклая у рубильника. Спасибо. Иди сюда, Барклай. От души надеюсь, что ты останешься с нами, больно уж ты хороший парень.
Барклай неуверенно усмехнулся и поморщился, когда скальпель врезался ему в ладонь. Через несколько минут, улыбаясь уже от души, он снова взял в руки свое оружие.
— А теперь прошу мистера Самюэля Дат… Бар!
Все смешалось в одну секунду. Какие бы дьявольские силы ни были в этих чудовищах, люди оказались им вполне под стать. Барклай не успел даже поднять кабель, как десяток людей вцепились в то, что минутой назад казалось им Даттоном. Оно плевалось, кусалось, пыталось вырастить клыки, но было разорвано на части и растоптано. Барклай методично выжигал останки монстра электричеством. Каждую каплю крови Вэн Волл быстро залил каустической кислотой.
Макреди усмехнулся:
— Я, должно быть, недооценил людей, когда сказал, что ничто человеческое не сравнится с дьявольским огнем в глазах найденной нами твари. Жаль, что мы не можем приветить ее чем-нибудь более подобающим — кипящим маслом или расплавленным свинцом, например. Как подумаешь, каким отличным парнем был наш Даттон… Ну ладно. Моя теория подтвердилась. Пожалуй, пора мне доказать вам кое-что еще, в чем я сам все время был уверен. Что я — человек.
Макреди окунул скальпель в спирт, прокалил его на огне спиртовки и полоснул себя по вене. Двадцать секунд спустя от перевел взгляд на людей, наблюдавших за ним. Улыбающихся лиц стало больше, и улыбки были добрыми. Но что-то все-таки сверкало в глазах улыбающихся людей.
Макреди расхохотался:
— Прав был Конант. Прав. Те собаки тогда, в коридоре, и в подметки вам не годятся. И почему это мы думаем, что злоба свойственна только волкам? Может быть, в некоторых случаях волки и дадут сто очков вперед, но после этой недели — оставь надежду всяк волк, сюда входящий! Ну не будем терять времени. Конант, иди сюда.
И опять Барклай замешкался. Когда наконец он и Вэн Волл кончили свою работу, улыбки у всех стали шире и не такими напряженными, как раньше.
Гэрри говорил, стиснув голову руками: “Конант был одним их лучших наших парней — и пять минут назад я готов был поклясться, что он человек. Эти чертовы твари нечто большее, чем просто имитация”.
А еще тридцать секунд спустя кровь, взятая у Гэрри, сжималась в пробирке, пытаясь увернуться от раскаленной платиновой проволочки, вырваться наружу, в то время как красноглазое чудовище, сбросившее облик Гэрри, пыталось увернуться от кабеля Барклая. Существо в пробирке выло страшным голосом, когда Макреди швырнул пробирку в печь.
— Это последний? — доктор Коппер смотрел на Макреди печальными, налитыми глазами. — Сколько их всего было? Четырнадцать?
Макреди утвердительно кивнул.
— Знаете, если бы можно было предотвратить их распространение, я бы не отказался даже от этих имитаций. Подумать только, Гэрри, Конант, Даттон, Кларк.
— Куда это они? — спросил Коппер, провожая взглядом носилки, которые вытаскивали за порог Барклай и Норрис.
— Свалим на лед вместе с обломками ящиков, подбавим с полтонны угля, выльем галлонов десять керосина и подожжем. А здесь, в комнате, весь пол облили кислотой на всякий случай.
— Правильно сделали, — сказал Коппер. — А кстати, что с Блэром?
Макреди вскочил:
— Черт возьми, я совсем забыл о нем. Еще бы, такие события… Как вы думаете, сможем мы его теперь вылечить?
— Если только!.. — начал доктор Коппер и вдруг оборвал фразу не полуслове. Макреди сорвался с места.
— Даже безумец… Это существо имитировало даже Киннера с его религиозной истерикой… Вэн, живо пошли в хижину Блэра!
— Давай возьмем с собой Барклая, — сказал на ходу Вэн. — Он пристраивал запоры на двери и сумеет быстро их снять, не напугав Блэра.
— Блэр! — кричал Барклай. — Блэр!
Ответа не было.
— Можешь не кричать, — сказал Макреди, — надо спешить. Если он сбежал, дело плохо — у нас теперь ни самолета, ни тракторов.
— Хватит ли у монстра сил уйти далеко? — спросил Барклай.
— Даже сломанная нога не задержит его и на полминуты, — ответил Макреди.
Неожиданно Барклай дернул Вэна за рукав и показал на небо. В сумеречных облаках над их головами с неповторимой грацией и легкостью описывала круги гигантская белокрылая птица.
— Альбатрос, — сказал Барклай, — первый за все время. Если монстр вырвался на свободу…
Норрис выхватил из кармана револьвер. Белую тишину льдов взорвали выстрелы. Птица вскрикнула в воздухе и забила крыльями. Норрис выстрелил еще раз. Альбатрос исчез за ледовым гребнем.
— Больше не прилетит, — сказал Норрис.
Странный ярко-голубой луч бил из щелей двери хижины Блэра. Изнутри доносился ровный низкий гул. Макреди побледнел.
— Боже, спаси нас, если это… — Он бросился вперед, рывками расплетая кабель на двери. Барклай с кусачками в руках последовал за ним. Щелканье кусачек тонуло в усиливающемся гуле, доносящемся из-за двери.
Макреди приник к щели.
— Это не Блэр! Это он, монстр! Он склонился над чем-то! Он поднимается вверх! Поднимается!
— Все вместе разом взяли! — сказал Барклай. — Норрис, достань свою пушку. Наш приятель, кажется, вооружен.
Под ударом мощных тел дверь соскочила с шарниров, придерживающая ее изнутри лежанка отлетела в угол. Монстр прыгнул им навстречу. Одно из его четырех щупалец извивалось, как готовая к броску змея. В другом блестел длинный кусок металла, похожий на карандаш, нацеленный прямо в лицо Макреди. Норрис выстрелил. Раздробленное щупальце дернулось назад, выронив металлический карандаш. Раздались еще три выстрела. На месте трех горящих глаз появились пустые дыры, и Норрис швырнул разряженный револьвер прямо в них. Чудовище взвыло. Барклай ринулся вперед с ледорубом в руках. Но щупальца монстра обвили его ноги прочными живыми веревками. Барклай отчаянно срывал их с себя рукавицами. Ослепленное чудовище на ощупь пыталось пробраться сквозь меховую одежду к телу — к телу, которое оно могло бы поглотить. Взревела горелка, которую притащил с собой Макреди. Монстр забился в трехметровом языке пламени, испуская дикие вопли, а Макреди жег его со всех сторон, выгоняя на лед…
Макреди молча шел обратно к хижине. Барклай встретил его в дверях.
— Все? — спросил метеоролог.
Барклай ответил:
— Здесь больше ничего не нашли. А оно не раздвоилось?
— Не успело, — ответил Макреди. — От него одни головешки остались. А чем оно тут занималось?
Норрис усмехнулся:
— Ну и умники же мы все. Разбили магнето, чтобы самолет не летал, вывели из строя тракторы. И оставили эту тварь без присмотра на целую неделю — ни разу даже не пришли проведать.
Макреди вошел в хижину и огляделся. Несмотря на выбитую дверь, в ней было жарко. На столе в дальнем углу комнаты стояло что-то, сделанное из проволочных катушек, маленьких магнитов, стеклянных трубок и радиоламп. А рядом, на плоском камне, был собран еще один прибор, испускающий яркий луч голубого света.
— Что это? — спросил Макреди.
— Надо, конечно, тщательно все изучить, — ответил Норрис, — но по-моему, это источник ядерной энергии. Прибор слева, кажется, позволяет добиться результатов, ради которых мы, люди, строим стотонные циклотроны. Он выделяет нейтроны из тяжелой воды, которую наш дружок получил изо льда.
— Где же он взял… Ну да, конечно, его же не запрешь. Он, значит, совершал экспедиции в аппаратную. Ну и мозги же у них были! Да это не что иное, как атомный генератор.
Норрис кивнул:
— Весь мир был бы его. Ты обратил внимание на цвет луча?
— Да, — сказал Макреди. — И на жару в хижине тоже. Их планета, видимо, вращалась вокруг голубого солнца и на ней было очень жарко. Думаю, что их посадка здесь была простой случайностью. Поскольку они сюда прилетели двадцать миллионов лет назад, вряд ли можно ожидать повторного визита. Интересно, зачем ему все это понадобилось? — Он показал на генератор.
— А ты заметил, чем он был занят, когда мы ворвались? — спросил Барклай. — Посмотри-ка под потолок.
Прямо под потолком висел предмет, похожий на рюкзак, сделанный из расплющенных кофейных банок.
Барклай потянул его вниз за свисающие лямки и надел на плечи. Слабый толчок — и он полетел вдоль комнаты.
— Антигравитация, — сказал Макреди.
— Совершенно верно, — ответил Норрис. — А мы-то думали их остановить. Самолет привели в негодность, по птицам стреляли. А им всего-навсего нужны были консервные банки и радиодетали. Да еще оставили эту тварь в покое на целую неделю. Она бы одним прыжком махнула отсюда в Америку. С атомным генератором в руках. И все-таки мы их остановили. А ведь еще полчаса — и мы так и остались бы в Антарктике, стреляя всех птиц.
— Тот альбатрос, — сказал Макреди. — Ты не думаешь…
— С этим-то аппаратом? Нет. Мы спасли наш мир, хотя и оставалось нам всего полчаса.
1938 
© Перевод Ю.Зараховича, 1979.

Фредерик Браун
Арена

Карсон открыл глаза и увидел над собой тускло мерцающую голубизну. Было жарко. Он лежал на песке. Ему в спину впивался торчавший из песка острый камень. Карсон повернулся на бок, потом сел, упираясь руками в песок.
“Я сошел с ума, — подумал он. — Или умер. Или еще что-нибудь…”
Песок был голубым. Ярко-голубым. А голубого песка нет ни на Земле, ни на одной из планет.
Голубой песок.
Голубой песок под голубым куполом — ни небом, ни потолком, а какой-то замкнутой поверхностью. Карсон почему-то знал, что она замкнута и конечна, хотя и не мог этого видеть.
Он набрал горсть песка, который заструился между его пальцами.
Струйки защекотали его голую ногу.
Голую? Он был абсолютно обнажен, и его тело уже покрылось обильным потом от расслабляющего жара и тоже стало голубым там, где к нему прилип песок.
Но в остальных местах оно было белым. “Значит, этот песок на самом деле голубой, — подумал он. — Если бы он только казался голубым в голубом свете, то и я был бы голубой. Но я белый — значит, песок голубой. Голубой песок. Голубого песка не бывает. И такого места не бывает, как это”.
Пот стекал ему в глаза. Было жарко, как в аду. Только ад должен быть докрасна раскаленным, а не голубым.
Но если это не ад, то что это? Из всех планет такой горячий только Меркурий, но это не Меркурий. И потом, Меркурий остался примерно в четырех миллиардах миль позади от…
И тут он вспомнил, где он был только что. В маленьком одноместном космолете, несшем патрульную службу за орбитой Плутона, в миллионе миль от фланга земной армады, построившейся в боевой порядок, чтобы встретить Пришельцев.
Он вспомнил тот внезапный, резкий, тревожный звонок, когда следящие системы зарегистрировали приближение врага…
Никто не знал, кто такие Пришельцы, как они выглядят, из какой далекой галактики они пришли, — знали только, что она где-то в направлении Плеяд.
Первые разрозненные налеты на дальние колонии и опорные пункты Земли. Отдельные стычки между земными патрулями и небольшими группами космических кораблей Пришельцев; стычки, в которых земляне иногда побеждали, иногда терпели поражение, но до сих пор ни разу не смогли захватить космолет противника. Не осталось в живых и ни одного жителя подвергавшихся налетам колоний — рассказать хоть что-нибудь о Пришельцах было некому.
Сначала угроза казалась не очень серьезной — налеты были немногочисленными и приносили не так уж много ущерба. Их космолеты как будто слегка уступали земным в вооружении, хотя чуть-чуть превосходили их в скорости и маневренности. Как раз настолько, что Пришельцы, если только они не были окружены, могли выбирать — вступить им в бой или скрыться.
И все-таки Земля готовилась к решительному сражению. Был построен небывало могучий космический флот. Ждать пришлось долго. Но теперь генеральное сражение приближалось.
Разведчики обнаружили огромный флот Пришельцев в двадцати миллиардах миль от Земли. Эти разведчики так и не вернулись, но их сообщения были получены. И вот земная армада, все десять тысяч космолетов и полмиллиона космонавтов, расположилась в ожидании за орбитой Плутона, готовая сражаться насмерть.
Битва предстояла на равных — об этом можно было судить по рапортам передовых патрулей; которые пожертвовали жизнью, но перед тем, как погибнуть, передали данные о численности и силе флота противника.
При равенстве сил судьбу Солнечной системы могла решить ничтожнейшая случайность. И решение было бы окончательным — в случае поражения Земля и все ее колонии оказались бы в полной власти Пришельцев…
О да, теперь Боб Карсон все вспомнил.
Правда, это не имело отношения к голубому песку и мерцающей голубизне над головой. Но он помнил, как прозвучал этот резкий звонок тревоги, как он бросился к панели управления, как в лихорадочной спешке пристегнулся к креслу, как перед ним на экране росла светлая точка.
Как у него пересохло горло. Как он с ужасом понял — началось! Для него, по крайней мере: основные силы сражающихся были еще вне пределов досягаемости друг для друга.
Меньше чем через три секунды он или останется победителем, или превратится в горстку пепла. Три секунды — столько длится бой в космосе. За это время можно не спеша сосчитать до трех, а после этого ты или победишь, или будешь мертв. Одного попадания вполне достаточно для маленького, одноместного, легко вооруженного и слабо бронированного патрульного космолета.
Машинально шепча пересохшими губами “Раз!”, он лихорадочно крутил ручки на пульте, чтобы растущая точка оставалась в перекрестье линий на экране. Правая нога его замерла над педалью спуска. Единственный смертоносный залп — или он попадет, или нет. Для второго выстрела времени уже не останется.
“Два”. Он снова не слышал, как у него это вырвалось. Точка на экране перестала быть точкой. Расположенный в нескольких тысячах миль вражеский космолет был виден так, как будто до него несколько сотен метров. Это был легкий, быстрый патрульный космолет почти такого же размера, как и у Боба.
Вражеский патрульный космолет.
“Тр…” Его нога коснулась педали…
И вдруг Пришелец скользнул по экрану в сторону и вышел из перекрестья. Карсон схватился за ручки, чтобы пуститься в погоню. Какую-то долю секунды противника не было видно, потом корабль Карсона развернулся, и тот снова появился на экране — Карсон увидел, как он круто снижается к Земле.
К Земле?!
Какая-то оптическая иллюзия, не иначе. Этой планеты, теперь занимавшей весь экран, не могло быть здесь. Просто не могло. Вокруг не было ни одной планеты ближе, чем Нептун, а он был в трех миллиардах миль. Плутон находился по другую сторону Солнца, которое виднелось отсюда крохотной точкой.
А как же системы слежения? Они не обнаруживали никакого предмета размером хотя бы с астероид. Сигналы молчали и сейчас.
Этого не могло быть — того, к чему он приближался и что было уже в нескольких сотнях миль под ним.
Внезапная угроза катастрофы заставила его забыть даже о противнике. Он включил передние тормозные ракеты и, повиснув на ремнях, изо всех сил навалился на штурвал аварийного разворота, зная, что только полная мощность двигателей спасет его от катастрофы и что от таких перегрузок он сейчас потеряет сознание.
А теперь он сидел на горячем голубом песке, совершенно голый, но целый и невредимый. Вокруг не было никаких следов его космолета, да и самого космоса. Эта поверхность над головой никак не могла быть небом.
Он, шатаясь, встал на ноги. Сила тяжести была немного больше земной. Не намного.
Кругом простирался ровный песок. Кое-где группами росли какие-то тощие кустики. Они тоже были голубые, но разных оттенков — одни светлее, чем туесок, другие темнее.
Из-под ближайшего куста выбежало маленькое животное, похожее на ящерицу, только у него было не четыре ноги, а гораздо больше. Оно тоже было голубым — светло-голубым. Увидев Карсона, оно снова спряталось под куст.
Боб снова посмотрел вверх, пытаясь сообразить, что же там такое. Это не было похоже на крышу, однако имело форму купола. Оно мерцало, и смотреть на него было трудно. Но оно определенно со всех сторон доходило до самой земли — до голубого песка.
Боб стоял недалеко от центра купола. До ближайшей стены — если это стена — было метров сто. Над плоской поверхностью песка как будто было опрокинуто какое-то голубое полушарие метров 250 в окружности.
И все было голубое, кроме одного предмета. У дальней стороны круглой стены лежало что-то багровое. Это был почти правильный шар диаметром около метра. Он был слишком далеко, чтобы его можно было ясно разглядеть в этом голубом мерцании. И все-таки Картон почему-то содрогнулся.
Он вытер пот со лба тыльной частью руки.
Что это, кошмар? Эта жара, этот песок, это смутное ощущение ужаса при одном взгляде на багровый шар?
Сон? Не может быть: во время космического боя не засыпают.
Смерть? Невозможно: если бессмертие и существует, то в нем не может быть этого бессмысленного голубого песка, голубого жара и багрового ужаса.
И тогда он услышал голос.
Он услышал его не ушами — голос зазвучал внутри его головы. Он шел ниоткуда и отовсюду.
“Путешествуя в пространстве и времени, — звенело у него в мозгу, — я обнаружил две цивилизации, готовые начать войну, которая истребила бы одну из них и настолько ослабила бы другую, что она неизбежно регрессировала бы и уже никогда не выполнила бы своего предназначения, а распалась бы и вернулась в прах, из которого она поднялась. Но этого не должно случиться”.
“Кто… ты?” — Карсон не сказал это вслух, но вопрос возник у него в мозгу.
“Ты не сможешь этого правильно понять. Я… — голос замолк, как будто искал в мозгу Карсона слово, которого там не было, которого он не знал. — Я результат эволюции цивилизации такой древней, что ее возраст нельзя выразить понятными для тебя словами. Цивилизации, слившейся в единое целое, каким может стать и твоя примитивная цивилизация… — снова пауза, подыскивание слова, — много времени спустя. Такими могут стать и те, кого ты называешь Пришельцами. Поэтому я и вмешался перед началом битвы, столь равной, что результатом ее будет истребление обеих цивилизаций. Одна из них должна выжить. Выжить, чтобы развиваться дальше”.
“Одна? — подумал Карсон. — Моя или…” “В моих силах прекратить войну, послать Пришельцев назад, в свою галактику. Но они все равно вернутся, или же вы рано или поздно их найдете. Только постоянным вмешательством мог бы я предотвратить взаимное истребление, но я не могу остаться. Поэтому я решил вмешаться сейчас. Я полностью истреблю один флот без всяких потерь для другого. Так одна из цивилизаций сможет выжить”.
“Кошмар. Конечно, это кошмар”, — подумал Карсон. Но он знал, что это не кошмар.
Все это было слишком бредово, слишком невероятно, чтобы не происходить на самом деле.
Он не осмелился задать вопрос — который? Но его мысли задали этот вопрос сами.
“Выживет сильнейший, — сказал голос. — Этого я не могу — и не стал бы — изменять. Я просто вмешаюсь, чтобы это была настоящая, а не… — снова пауза, — а не Пиррова победа, чтобы победившая цивилизация не была ею сломлена. Я выбрал двух индивидуумов — тебя и Пришельца. Я вижу, что в вашей древней истории, истории межнациональных войн, известны поединки между представителями племен, решавшие исход борьбы. Тебе и твоему противнику предстоит выдержать поединок. Оба вы наги и безоружны, обстановка одинаково незнакома обоим, одинаково неприятна для обоих. Время не ограничено — здесь нет времени. Один из вас победит. Его цивилизация выживет”.
— Но… — Карсон сам не знал, что он хотел сказать, но голос ответил:
“Это справедливо. Условия таковы, что решит не случайное физическое превосходство. Между вами барьер. Ты поймешь. Ум и мужество будут важнее силы. Особенно мужество — воля к жизни”.
— Но пока это будет происходить здесь, наши космолеты…
“Нет, вы в ином времени, ином пространстве. Пока вы здесь, в известном вам мире время стоит на месте. Я вижу, ты думаешь, на самом ли деле все это существует. И да и нет. Но для тебя сейчас это существует на самом деле. То, что ты здесь перенесешь, будет на самом деле. И если ты умрешь, ты умрешь на самом деле. А твоя смерть будет концом всей вашей цивилизации. Теперь ты знаешь достаточно”.
И голос умолк.
Карсон снова остался один. Нет, не один — он поднял глаза и увидел, что тот багровый предмет, тот страшный шар, который, как он теперь знал, и есть Пришелец, катится к нему.
Катится.
У него как будто не было ни рук, ни ног, никаких внешних придатков. Он катился по голубому песку, как капля ртути. А перед ним каким-то образом распространялась парализующая волна головокружительной, одуряющей, страшной ненависти.
Карсон огляделся. В нескольких футах от него в песке лежал камень — единственное, что могло сойти за оружие. Камень был невелик, но с острыми краями, как у осколка кремня. Он и похож был на голубой кремень.
Карсон схватил камень и пригнулся, готовый отразить нападение. Противник приближался — он двигался быстрее, чем мог бы бежать Карсон.
Некогда было думать о том, как сражаться с ним, да и как можно было заранее представить себе сражение с существом неизвестной силы, неведомого устройства, с неизвестными приемами борьбы?
Десять метров. Пять. И тут оно остановилось.
Вернее, его что-то остановило. Его передняя часть вдруг стала плоской, как будто оно наткнулось на невидимую стену. Оно даже отскочило назад.
Потом оно снова покатилось вперед, но уже медленнее, осторожнее. И в том же месте снова остановилось. Попробовало в другом месте — и тоже остановилось.
Между ними был какой-то барьер. И Карсон вспомнил: “Дело решит не случайное физическое превосходство. Между вами барьер”.
Это, конечно, какое-то силовое поле. Не поле Нетци, известное на Земле: оно светилось и потрескивало. Это же было невидимо и не издавало никаких звуков.
Барьер шел от одного края перевернутого полушария до другого. Карсону не пришлось самому в этом удостовериться — это сделал Пришелец. Он боком прокатился вдоль барьера и не нашел прохода.
Карсон сделал полдюжины шагов вперед, протянув перед собой левую руку, и наконец коснулся барьера. Он был гладкий, упругий, похожий больше на резину, чем на стекло. Теплый на ощупь, но не теплее песка под ногами. И он был совершенно невидим, даже вблизи.
Он бросил камень и налег на барьер обеими руками. Барьер как будто чуть подался. Но не больше, даже после того как Карсон навалился на него всем своим весом. Это было похоже на сталь, покрытую слоем резины. До какого-то предела — упругость, а дальше — несокрушимая твердость.
Он привстал на носки, но там, куда он мог дотянуться, барьер был.
Пришелец, докатившись до края арены, возвращался. Карсона снова охватило головокружение и тошнота, и он отступил от барьера. Но Пришелец не остановился.
А далеко ли простирается барьер вниз? Карсон встал на колени и начал разрывать песок. Песок был легкий, рыхлый, копать его было легко. Он выкопал яму глубиной в два фута — и барьер там все еще был.
Пришелец снова катился к нему. Очевидно, он нигде не нашел прохода.
Но ведь должен же быть способ проникнуть через барьер, подумал Карсон. Мы должны как-то добраться друг до друга. Иначе вся эта дуэль бессмысленна.
Но не надо спешить. Сначала нужно попробовать кое-что еще. Пришелец уже вернулся и остановился по ту сторону барьера, всего в каких-нибудь двух метрах от Карсона. Казалось, он разглядывает его, хотя Карсон никак не мог обнаружить у него каких бы то ни было органов чувств. Ничего похожего на глаза, уши, даже на рот. Впрочем, теперь он увидел на поверхности с десяток выемок, и как раз в это время из двух таких выемок внезапно высунулись два щупальца, которые погрузились в песок, как будто пробуя его плотность. Щупальца были около дюйма диаметром и фута в полтора длиной. Они убирались в выемки, когда в них не было нужды — например, когда Пришелец катился. К его способу передвижения они, очевидно, не имели отношения. Насколько Карсон мог судить, Пришелец перекатывался, как-то изменяя положение своего центра тяжести, хотя как он мог это делать, Карсон не имел даже отдаленного представления.
Еще раз поглядев на Пришельца, он содрогнулся. Это было существо, до жути чуждое всему земному, всем формам жизни, обнаруженным на других планетах Солнечной системы. И он инстинктивно почувствовал, что разум, которым наделено это существо, так же чужд всему земному, как и его организм.
Но попробовать нужно было. Если это существо не обладает телепатическими способностями, попытка обречена на неудачу. Но Карсону казалось, что такие способности у Пришельца есть. Во всяком случае, он распространял вокруг себя почти ощутимую волну ощущения — ощущения ненависти. А раз так, то, может быть, он сможет и читать мысли.
Карсон поднял камень — свое единственное оружие, потом демонстративно швырнул его на землю и поднял перед собой пустые руки ладонями вперед. Он заговорил, хотя и знал, что его слова будут непонятны для этого существа, — но он подумал, что так ему легче будет сосредоточиться на мыслях, которые он хотел передать.
— А может быть, заключим мир? — сказал он, и его голос странно прозвучал в абсолютной тишине. — Нам сказали, что произойдет, если наши цивилизации будут воевать друг с другом: истребление одной и ослабление и регресс другой. Исход сражения зависит от того, чем кончится дело у нас здесь. Не заключить ли нам мир — вы остаетесь в своей галактике, мы — в своей?
Карсон отключил все свои мысли, чтобы получить ответ.
И ответ пришел — он обрушился на него почти физически, так что Карсон пошатнулся. Он даже отступил на несколько шагов в ужасе от силы и глубины той ненависти, той жажды убивать, которые открылись перед ним в переданных Пришельцем образах. Не в членораздельных словах, как передавались ему мысли Единого Существа, а в волнах дикой ярости. Какое-то мгновение, показавшееся ему вечностью, он боролся с силой этой ненависти, чтобы очистить от нее свой разум и отогнать чуждые мысли, которые он допустил себе в голову. Его затошнило.
Его разум понемногу освободился, как человек, очнувшийся от кошмара, понемногу разрывает бредовые нити, которыми был опутан. Карсон еще задыхался и ощущал слабость, но он уже мог думать.
Он стоял, разглядывая Пришельца. Тот не двигался с места, пока длилась эта дуэль, которую он чуть не выиграл. Теперь он откатился на несколько футов в сторону, к ближайшему голубому кусту. Из выемок показались три щупальца и начали ощупывать куст, ветка за веткой.
— Что ж, — сказал Карсон, — война так война.
Ему удалось даже криво ухмыльнуться.
— Если я правильно тебя понял, мир тебя не устраивает.
И, не в силах удержаться от красивой фразы, добавил:
— Война — не на жизнь, а на смерть!
Но в этой абсолютной тишине его слова прозвучали глупо — даже он сам это почувствовал. И тут он понял, что война будет в самом деле не на жизнь, а на смерть. И его смерть — или смерть этого круглого существа — будет смертью целой цивилизации. Если он потерпит поражение, это приведет к гибели человечества.
При этой мысли он вдруг почувствовал робость. Ведь он знал это наверняка, вне всякого сомнения. Он почему-то знал, что тот, кто устроил этот поединок, говорил правду о своих намерениях и возможностях. Без дураков.
Будущее человечества зависит от него. Об этом было страшно подумать, и он отогнал эту мысль. Нужно было подумать о насущных делах.
Должен же быть какой-нибудь способ проникнуть через барьер — или убивать через барьер.
С помощью телепатии? Он надеялся, что нет, потому что телепатические способности Пришельца явно превосходили человеческие. А может быть, не превосходили? Ведь смог же он изгнать из своего разума мысли Пришельца. А Пришелец? Если у него сильнее развита способность передавать свои мысли, не делает ли это его более уязвимым для чужих?
Карсон уставился на Пришельца и сконцентрировал на нем всю силу своих мыслей.
“Умри, — подумал он. — Ты сейчас умрешь. Ты умираешь. Ты…”
Он пробовал несколько раз, в разных вариантах, пробовал передавать образы. Пот выступил у него на лбу, он весь дрожал от напряжения. Но Пришелец продолжал ощупывать куст — все это произвело на него не большее впечатление, чем если бы Карсон декламировал таблицу умножения.
Значит, ничего не вышло.
От жары и страшного напряжения мысли он снова почувствовал слабость и головокружение. Он присел на песок отдохнуть и занялся внимательным изучением Пришельца. Может быть, так он сможет обнаружить его сильные и слабые стороны, узнает о нем что-нибудь такое, что может пригодиться, когда дойдет дело до рукопашной.
Пришелец обламывал веточки. Карсон внимательно следил за ним, пытаясь определить, каких это требует от него усилий. Надо будет найти такой же куст на моей стороне, подумал он, самому сломать такие же веточки и сравнить силу моих рук и этих щупалец. Веточки отламывались с трудом; он видел, что Пришельцу приходилось с каждой изрядно повозиться. Каждое щупальце на конце раздваивалось, образуя два пальца с когтем на каждом. Когти выглядели не особенно опасными. Не опаснее человеческих ногтей, если дать им немного подрасти.
Нет, в общем с ним не так трудно будет справиться. Конечно, если эти кусты не очень крепкие. Карсон огляделся и увидел точно такой же куст рядом с собой. Он протянул руку и отломил веточку. Она оказалась хрупкой и непрочной. Конечно, Пришелец мог нарочно скрывать свою силу, но вряд ли.
С другой стороны, где его уязвимые места? Как, собственно, можно его убить, если представится такая возможность? Он снова начал изучать противника. Его внешняя оболочка выглядела довольно крепкой. Понадобится какое-нибудь острое оружие. Карсон опять поднял камень. Он был дюймов 12 длиной, узкий и с одним довольно острым краем. Если бы он расщеплялся, как кремень, из него можно было бы сделать вполне приличный нож.
Пришелец продолжал исследовать кусты. Он подкатился к ближайшему кусту другой разновидности. Из-под куста выскочила голубая многоногая ящерка — точно такая же, какую Карсон видел на своей стороне.
Щупальце Пришельца метнулось, схватило ее и подняло в воздух. Другое щупальце начало обрывать ей ноги — спокойно и равнодушно, как будто это были веточки. Ящерка судорожно билась, издавая резкий визг — первый звук, который Карсон услышал здесь, если не считать его собственного голоса.
Карсон содрогнулся, ему захотелось отвести взгляд. Но он заставил себя смотреть — все, что он узнает о Пришельце, мотает оказаться полезным. Полезно даже видеть эту ненужную жестокость. Будет просто приятно прикончить это существо, если это удастся.
Именно поэтому он сдержал отвращение и продолжал смотреть, как Пришелец рвет ящерку на куски.
Но он обрадовался, когда ящерка, у которой была уже оторвана половина ног, умолкла, перестала биться и висела мертвая в щупальцах Пришельца.
Тот не стал отрывать ей остальные ноги и пренебрежительно отшвырнул ее тело в сторону Карсона. Мертвая ящерка упала у самых его ног.
Она миновала барьер! Барьера больше нет!
Карсон мгновенно вскочил, крепко сжимая в руке нож, и прыгнул вперед. Сейчас он с ним расправится! Если барьера нет…
Но барьер был. Он убедился в этом на горьком опыте, налетев на него головой и чуть не потеряв сознание от удара. Его отбросило назад, и он упал.
Когда он снова сел, тряся затуманенной головой, он заметил, что в его сторону что-то летит, и, чтобы увернуться, распластался на песке. Он уберег свое туловище, но ощутил внезапную острую боль в левой икре.
Не обращая внимания на боль, он откатился назад и поднялся на ноги. Теперь он видел, что в него попал камень, а Пришелец уже поднял другой, захватив его двумя щупальцами, и замахнулся для броска.
Камень полетел в Карсона, но он легко увернулся. Пришелец, очевидно, не мог бросать камни сильно и далеко. Первый камень попал в него только потому, что он сидел и не видел его приближения.
Увернувшись от слабо брошенного второго камня, Карсон запустил в Пришельца своим камнем, который все еще был у него в руке. Он вдруг обрадовался, подумав: если камни могут перелетать через барьер, то стоит этим заняться. Человек с сильной рукой и точным глазомером…
На расстоянии четырех метров он не мог промахнуться по трехфутовой мишени, и он не промахнулся. Камень полетел точно и сильно — в несколько раз быстрее, чем камни, брошенные Пришельцем. Он попал в самую середину, но, к несчастью, попал плашмя, а не острым концом.
Тем не менее он попал — раздался увесистый удар, и Пришелец явно его почувствовал. Он в это время искал еще камень, но теперь передумал и откатился назад. К тому времени, как Карсон приготовился к новому броску, Пришелец был уже в сорока метрах от барьера и продолжал катиться назад.
Во второй раз Карсон промахнулся на несколько футов, а третий камень не долетел до цели. Пришелец был вне пределов досягаемости — во всяком случае, для достаточно тяжелого камня, который мог бы причинить ему вред.
Карсон усмехнулся. Этот раунд он выиграл. Если не считать…
Он нагнулся, чтобы посмотреть, что у него о ногой, и улыбка исчезла с его губ. Острый край камня нанес ему довольно глубокую рану в несколько дюймов длиной. Она сильно кровоточила, хотя артерия, скорее всего, задета не была. Если кровотечение прекратится само, все будет в порядке. А если нет, дело плохо.
Но нужно было заняться кое-чем поважнее этой раны. Устройством барьера.
Он снова подошел к барьеру, вытянув вперед руки. Он нашел барьер и, упираясь в него одной рукой, швырнул в него горсть песка. Песок пролетел насквозь, а его рука — нет.
Органика и неорганика? Нет, потому что сквозь барьер пролетела мертвая ящерка, а ящерка, даже мертвая, — это все равно органика. А растение? Он отломал сучок и ткнул им в барьер. Сучок прошел насквозь, но когда до барьера дотронулись его пальцы, сжимавшие сучок, они не прошли.
Значит, Карсона барьер не пропускает и Пришельца тоже. А камни, песок, мертвую ящерицу…
А живая ящерица? Он принялся охотиться за ними под кустами и скоро поймал одну. Он осторожно бросил ее в барьер, и она отлетела назад и побежала прочь по голубому песку.
Насколько можно было судить, это был окончательный ответ. Барьер преграждал путь живым существам. Неживое и неорганическое вещество могло проникать сквозь него.
Выяснив это, Карсон снова взглянул на свою раненую ногу. Кровотечение ослабло — это значило, что ему не нужно думать о турникете. Но нужно было разыскать немного воды, чтобы обмыть рану.
При мысли о воде он понял, что страшно хочет пить. Если схватка затянется, рано или поздно необходимо будет найти воду.
Слегка хромая, он начал обход своей половины арены. Касаясь барьера одной рукой, он дошел до полукруглой стены. Она была видима — вблизи она казалась серо-голубой — а на ощупь была точно такая же, как и барьер.
Карсон на всякий случай бросил в нее горсть песка — песок прошел насквозь и исчез из виду. Значит, полукруглая стена — это тоже силовое поле. Но сплошное, а не прозрачное, как барьер.
Он пошел вдоль стены, пока не вернулся к барьеру, а потом вдоль барьера к тому месту, с которого начал.
Воды не было и следов.
Обеспокоенный, он начал ходить зигзагами между барьером и стеной, внимательно разглядывая пространство между ними.
Воды не было. Голубой песок, голубые кусты, невыносимая жара. И больше — ничего.
“Наверное, мне только кажется, что я так уж страдаю от жажды”, — сказал он себе. Сколько прошло времени? Конечно, по меркам его пространства-времени — нисколько. Ему же было сказано, что пока он здесь, там время стоит на месте. Но жизненные процессы в его организме идут и здесь. Сколько же прошло времени, если измерять его этими процессами? Вероятно, три-четыре часа. Во всяком случае, не так долго, чтобы начать серьезно страдать от жажды.
И все-таки он испытывал сильнейшую жажду. В горле у него пересохло. Может быть, дело в жаре. А было в самом деле жарко! Наверное, градусов 55. Сухая жара без малейшего движения воздуха.
Он сильно хромал и был совершенно измучен к тому времени, как кончил бесплодный обход своих владений.
Он поглядел на неподвижного Пришельца и подумал: надеюсь, что и ему так же скверно. Очень может быть, что так и есть; Ведь нам сказали, что обстановка здесь одинаково незнакомая и одинаково неприятная для нас обоих. Может быть, на планете Пришельцев нормальная температура — градусов 90. Может быть, здесь, где Карсон медленно поджаривается, Пришелец замерзает.
А может быть, воздух здесь слишком плотен для Пришельца, как он слишком разрежен для Карсона. После прогулки он просто запыхался. Теперь он сообразил, что воздух здесь не плотнее, чем на Марсе.
И никакой воды.
Это означало, что для борьбы поставлен предел — во всяком случае, для него. Если он не найдет способа проникнуть сквозь барьер или убить врага, оставаясь по эту сторону, — рано или поздно его убьет жажда.
Он понял, что нужно спешить. Но все-таки он заставил себя присесть, чтобы немного отдохнуть и подумать.
Что делать? Ничего. И тем не менее дел много. Вот, например, разные виды кустов. Они выглядят не очень многообещающими, но нужно внимательно их изучить. Потом нога: с ней что-то нужно сделать, хоть и без воды. Приготовить боеприпасы в виде камней. Найти камень, из которого можно было бы сделать хороший нож.
Нога к этому времени сильно разболелась, и он решил начать с нее. На одном из кустов росли листья или что-то вроде листьев. Он сорвал горсть листьев и решил рискнуть. Листьями он стер песок, грязь и запекшуюся кровь, потом сделал компресс из свежих листьев и привязал его к ноге усиками с того же куста.
Эти усики оказались неожиданно прочными. Они были тонкие, но зато гибкие и упругие, и он не мог их переломить, как ни старался. Пришлось отпиливать их острым краем голубого камня. Те усики, что были потолще, в длину достигали целого фута, и он на всякий случай запомнил, что, если их связать по нескольку штук, получится вполне приличная веревка. Может быть, веревка ему пригодится.
Он продолжал исследовать кусты. Оставалось еще три разновидности. Одни кусты были без листьев, сухие, хрупкие, похожие на сухое перекати-поле. Другие были мягкие и крошились, почти как гнилушка. Похоже было, что из них получится прекрасный трут для костра. Третьи были больше остальных похожи на деревья. У них были нежные листья, которые сворачивались при прикосновении, а стебли были хотя и короткими, но прочными и крепкими.
Было жарко. Невыносимо жарко.
Сильно хромая, Карсон подошел к барьеру и пощупал, здесь ли он еще. Барьер все еще был здесь.
Некоторое время он стоял и глядел на Пришельца. Тот держался на безопасном расстоянии от барьера и там что-то делал, двигаясь взад и вперед. Что он делал, Карсон разглядеть не мог.
Один раз он остановился, немного приблизился и как будто уставился на Карсона. И снова Карсону пришлось бороться с приступом тошноты. Он швырнул в Пришельца камнем, тот отступил и продолжал заниматься своим непонятным делом.
По крайней мере Карсон мог держать его на расстоянии.
“Очень много от этого толку”, — подумал он с горечью. Тем не менее следующие два часа он провел, собирая камни подходящей величины и складывая их в аккуратные кучки поблизости от барьера.
Горло у него горело. Он почти ни о чем не мог думать, кроме воды.
Но ему приходилось думать. О том, как проникнуть сквозь барьер, как добраться до этого существа и убить его, пока жара и жажда не убили его самого.
Барьер с обеих сторон доходил до стены. А вверху и внизу?
Некоторое время у Карсона в голове стоял какой-то туман, и он никак не мог сообразить, как бы ему это выяснить. Сидя неподвижно на голубом песке (а как он сел — этого он не помнил), он бесцельно смотрел, как голубая ящерка перебегает от одного куста к другому.
Карсон улыбнулся ей. Может быть, у него в голове что-то было неладно; потому что он вдруг вспомнил старые россказни марсианских колонистов: “…Скоро тебе становится так одиноко, что ты начинаешь заговаривать с ящерицами, а потом приходит время, когда они начинают тебе отвечать…” Конечно, ему надо бы думать о том, как убить Пришельца, но вместо этого он улыбнулся ящерице и сказал:
— Привет!
Ящерица сделала несколько шагов в его сторону.
— Привет! — ответила она.
Карсон оцепенел от изумления, а потом пришел в себя и разразился хохотом. И смеяться ему было не больно — не настолько уж у него пересохло горло.
А почему бы и нет? Почему бы существу, которое изобрело это кошмарное место, не обладать и чувством юмора? Говорящие ящерки, которые отвечают тебе на твоем языке, — разве это не мило?
Он улыбнулся ящерке и сказал:
— Иди сюда.
Но ящерка повернулась и убежала, перебегая от куста к кусту, пока не скрылась из виду.
Он снова почувствовал жажду.
И потом нужно что-то делать. Он не может победить, просто сидя здесь и предаваясь отчаянию. Нужно что-то делать. Но что?
Проникнуть сквозь барьер. Но он не может пройти сквозь него, не может и перелезть. А если подлезть под него снизу? И ведь к тому же, чтобы найти воду, копают колодцы. Одним выстрелом двух зайцев…
Преодолевая боль, Карсон подошел к барьеру и начал копать песок голыми руками. Это была медленная, трудная работа: песок осыпался, и чем глубже он копал, тем шире приходилось делать яму. Он не знал, сколько часов прошло, но на глубине четырех футов он уперся в скалу. Скала была совершенно сухой — никаких признаков воды.
А силовое поле доходило до скалы. Все зря. И воды нет. Ничего.
Он выполз из ямы и лег на песок, задыхаясь. Потом он поднял голову, чтобы посмотреть, что делает Пришелец. Должен же он что-то делать.
Так и есть. Он что-то сооружал из веток кустарника, связывая их тонкими усиками. Странное сооружение высотой фута в четыре, и почти квадратное. Чтобы разглядеть его получше, Карсон взобрался на кучу песка, которую он выкопал. Сзади из машины торчали два длинных рычага, один из них заканчивался углублением наподобие чашки. “Похоже на какую-то катапульту”, — подумал Карсон.
И верно — Пришелец положил в чашку увесистый камень, одним щупальцем подвигал вверх-вниз другой рычаг, потом слегка повернул машину, как будто целясь, а потом рычаг с камнем метнулся вверх и вперед.
Камень пролетел в нескольких метрах над головой Карсона, так далеко, что он даже не стал нагибаться, но он прикинул, на какое расстояние полетел камень, и присвистнул. Он не мог бы бросить камень такого веса дальше, чем на половину этого расстояния. И даже если он отступит к задней стене своих владений, эта машина достанет до него, когда Пришелец придвинет ее к самому барьеру.
Над ним пролетел еще камень — уже поближе.
“Это может быть опасно”, — решил он. Нужно что-то предпринять.
Двигаясь из стороны в сторону вдоль барьера, чтобы катапульта не могла взять его в вилку, он запустил в нее десятком камней. Но он увидел, что от этого не будет никакого толку. Так далеко он мог бросать только небольшие камни. И если они попадали в машину, они отскакивали от нее, не причинив никакого вреда. А Пришелец на таком расстоянии легко увертывался от тех камней, которые падали около него.
Кроме того, у него сильно устала рука. От изнеможения у него болело все тело. Если бы только он мог немного отдохнуть и не увертываться каждые тридцать секунд от снарядов катапульты…
Он, шатаясь, отошел к задней стене. Но и это его не спасало. Камни долетали и туда, только реже, как будто приходилось дольше заводить механизм катапульты.
Он снова устало потащился к барьеру. Несколько раз он падал и с трудом поднимался на ноги. Он знал, что его силы на исходе. И все-таки он не мог остановиться, пока не выведет из строя эту катапульту. Стоит ему задремать, и больше он не проснется.
Первый проблеск идеи появился у него после очередного выстрела катапульты. Ее снаряд попал в одну из кучек камней, которые он запас у барьера, и от удара вылетела искра.
Искра. Огонь. Первобытные люди добывали огонь, высекая искры. А если использовать эти сухие крошащиеся кусты как топливо…
К счастью, один такой куст оказался как раз около него. Он сломал его, поднес к куче камней, а потом принялся терпеливо молотить камнем о камень, пока одна искра не попала на древесину, похожую на трут. Дерево занялось так быстро, что пламя обожгло ему брови, и превратилось в пепел за несколько секунд.
Но теперь он уже знал, что делать, и через несколько минут под защитой горки песка, который он выкопал из ямы, горел маленький костер. На растопку он взял мягкие ветки, а огонь можно было поддерживать ветками другого куста, которые тоже горели, но медленнее.
Прочные усики, похожие на проволоку, почти не горели — с их помощью было легко делать зажигательные снаряды. Пучки хвороста с маленьким камнем внутри — для веса, обвязанные усиками с петлей, чтобы сильнее замахнуться.
Он запас полдюжины таких снарядов, потом зажег и бросил первый. Он не попал в цель, и Пришелец спешно начал отступать, таща за собой катапульту. Но у Карсона было готово еще несколько снарядов, и он швырнул их один за другим. Четвертый застрял в машине, и этого было достаточно. Пришелец тщетно пытался погасить расползавшееся пламя, закидывая его песком, — когтистые щупальца не могли захватить его помногу. Катапульта сгорела.
Пришелец откатился на безопасное расстояние от огня и снова сосредоточил свое внимание на Карсоне. Снова Карсон почувствовал эту волну ненависти и тошноты. Но уже слабее: или сам Пришелец ослабел, или Карсон уже научился защищаться от такого нападения.
Он показал Пришельцу нос и отогнал его камнями на почтительное расстояние. Пришелец откатился к задней стене своей половины и снова начал собирать ветки. Наверное, он собирался сделать еще одну катапульту.
Карсон в сотый раз проверил, действует ли еще барьер, и вдруг обнаружил, что сидит у самого барьера на песке, слишком ослабев, чтобы встать. В его раненой ноге распространялась пульсирующая боль, и жажда мучила его еще сильнее. Но все это отступало на второй план перед полным изнеможением.
И жарой.
Вот это, наверное, и есть ад, подумал он. Ад, в который верили в древности. Он изо всех сил старался не заснуть, хотя не видел в этом особого смысла: все равно он ничего не может сделать, пока барьер остается непроходимым и Пришелец держится далеко у задней стены.
Но должен же быть какой-нибудь способ! Он попытался припомнить, что он читал в книгах по археологии о том, как воевали когда-то, до появления металла и пластиков. Первым оружием был как будто камень для метания. Ну, это у него уже было. Единственным усовершенствованием этого оружия была катапульта, вроде той, какую построил Пришелец. Но Карсон никогда не сможет такую сделать: кусты могли дать только крохотные веточки, длиной не больше фута. Он, конечно, мог бы придумать что-нибудь и из них, но для этого понадобилось бы несколько дней, а у него уже мало сил.
Несколько дней? Но Пришелец же ее построил. Неужели прошло несколько дней? Но тут он вспомнил, что у Пришельца много щупалец и что он, несомненно, может работать быстрее.
Кроме того, катапульта не решит исхода борьбы. Нужно придумать что-нибудь получше.
Лук и стрелы? Нет! Он как-то пробовал стрелять из лука и знал, что у него ничего не получится. Даже с современным спортивным стальным луком точного боя. А из примитивного самодельного лука, какой он мог бы соорудить здесь, он вряд ли сможет стрелять дальше, чем бросает камни, и наверняка уж не так точно.
Копье? Это он может сделать. Его будет бессмысленно метать, но оно может пригодиться в рукопашной — если дело дойдет до рукопашной.
И потом это даст ему хоть какое-то занятие. Отвлечет его от бредовых мыслей, которые уже лезут к нему в голову. Ему уже время от времени приходилось делать усилие, чтобы вспомнить, зачем он здесь, зачем ему нужно убить Пришельца.
К счастью, он лежал поблизости от одной из заготовленных кучек камней. Он перебрал их, пока не нашел один осколок, формой напоминавший наконечник копья. Другим, маленьким камнем он начал обтесывать его, стараясь придать ему такую форму, чтобы он, воткнувшись в тело, не мог выйти обратно.
Что-нибудь вроде гарпуна? В этом что-то есть, подумал он. Для этого сумасшедшего сражения гарпун лучше, чем копье. Если бы поразить им Пришельца, и если к гарпуну будет привязана веревка, он сможет притянуть Пришельца к барьеру — и тогда, даже если его руки не смогут проникнуть на ту сторону, это сделает каменное лезвие ножа.
Древко было труднее сделать, чем наконечник. Но, расколов вдоль и соединив самые толстые стволы четырех кустов и обвязав сочленения тонкими, но крепкими усиками, он сделал прочное древко фута в четыре длиной и к концу его привязал каменный наконечник. Получилось коряво, но надежно.
Теперь веревка. Из тонких, крепких усиков он сплел веревку футов в двадцать длиной. Веревка была легкой и казалась непрочной. Но он знал, что она легко выдержит его вес. Один конец ее он привязал к древку гарпуна, а другой обвязал вокруг правого запястья. Теперь, бросив гарпун сквозь барьер, он во всяком случае — сможет вытянуть его обратно, если промахнется.
Когда он затянул последний узел и не знал, что делать дальше, он почувствовал, что жара, усталость, боль в ноге и страшная жажда стали вдруг во сто раз сильнее.
Он попытался встать, чтобы посмотреть, что делает Пришелец, и обнаружил, что не может подняться на ноги. С третьей попытки он ухитрился встать на четвереньки и снова упал на песок.
“Надо поспать, — подумал он. — Если сейчас дойдет до схватки, я ничего не смогу сделать. Он мог бы сейчас подойти и убить меня, если бы он знал. Нужно немного отдохнуть”.
Преодолевая боль, он с трудом пополз от барьера.
Что-то ударилось о песок рядом с ним и пробудило его от ужасного, запутанного сна к еще более ужасной реальности. Он открыл глаза и снова увидел голубое мерцание над голубым песком.
Сколько времени он спал? Минуту? День?
Рядом упал еще один камень, уже ближе. Его осыпало леском. Он уперся руками, сел, повернулся и увидел Пришельца в двадцати ярдах от себя, у самого барьера.
Как только Карсон сел, Пришелец поспешно укатился прочь и остановился только у задней стены.
Карсон понял, что заснул слишком рано, когда был еще в пределах досягаемости для камней, брошенных Пришельцем. А тот, увидев, что он лежит неподвижно, осмелился подойти к барьеру и начал бросать в него камнями. К счастью, Пришелец не знал, насколько Карсон ослабел — иначе он остался бы здесь и продолжал бросать камни.
Долго ли он спал? Наверное, нет, потому что чувствовал себя точно так же, как и раньше. Сил у него не прибавилось, жажда не усилилась, — никакой разницы. Может быть, прошло всего несколько минут.
Он снова прополз, на этот раз заставляя себя ползти дальше и дальше, пока бесцветная, непрозрачная внешняя стена арены не была всего в метре от него. Тогда он снова заснул…
Когда он проснулся, ничего вокруг не изменилось, но на этот раз он знал, что спал долго.
Первое, что он ощутил, была сухость в запекшемся рту. Язык распух.
Медленно приходя в сознание, он понял: что-то неладно. Он уже не чувствовал такой усталости — изнеможение прошло. Но он чувствовал сильнейшую боль. И когда он попробовал пошевелиться, он понял, что источник ее — нога.
Он поднял голову и посмотрел. Нога ниже колена ужасно распухла, и опухоль распространилась до половины бедра. Усики растений, которыми он привязал к ране компресс из листьев, теперь глубоко впились в раздувшуюся ногу. Просунуть под них нож оказалось невозможно. К счастью, последний узел пришелся над костью голени, спереди, где прутья впились не так глубоко. Собрав все силы, он развязал узел.
Взглянув под повязку, он увидел самое худшее, что только могло быть. Заражение — очень сильное и ползущее кверху.
И не имея лекарств, не имея бинтов, не имея даже воды, он ничего не мог с этим поделать.
Разве что умереть, когда заражение охватит все тело.
Теперь он понял, что надежды нет. Он побежден.
И вместе с ним — человечество. Когда он умрет здесь, там, в его мире, умрут все его друзья, все люди. Земля и ее колонии на планетах станут вотчиной чуждых всему земному Пришельцев. Кошмарных, нечеловеческих созданий, которые получают удовольствие, разрывая на часты живых ящериц.
Эта мысль придала ему мужества, и он пополз вперед, почти ничего не видя от боли, вперед, к барьеру. Теперь уже не на четвереньках, а ползком, отталкиваясь ногами и подтягиваясь на руках.
Оставался один шанс из миллиона, что, когда он доберется до барьера, у него хватит сил один-единственный раз бросить свой гарпун и попасть, если — еще один шанс из миллиона — Пришелец тоже окажется около барьера.
Или если барьер исчезнет.
Ему показалось, что понадобились годы, чтобы доползти до барьера. Барьер был на месте. Такой же непроходимый, как и тогда, когда он впервые его нащупал.
А Пришельца у барьера не было. Приподнявшись на локтях, Карсон увидел его в задней части той половины арены — он был занят постройкой деревянной рамы, которая была наполовину готовой копией уничтоженной Карсоном катапульты.
Движения Пришельца были медленными — несомненно, он тоже ослабел; Но Карсон подумал, что вряд ли Пришельцу понадобится вторая катапульта. Он подумал, что умрет раньше, чем тот ее закончит.
Если бы приманить его к барьеру, пока он еще жив… Карсон замахал рукой и попытался крикнуть, но его запекшиеся губы не могли произнести ни звука. Или если бы проникнуть сквозь барьер…
На него, наверное, нашло какое-то затмение, потому что он обнаружил, что в тщетной ярости колотит кулаками по барьеру. Он заставил себя остановиться, закрыл глаза, пытаясь успокоиться.
— Привет, — произнес какой-то тоненький голос. Он был похож на голос…
Карсон открыл глаза и повернулся. Это в самом деле была ящерка.
“Уйди, — хотел сказать Карсон. — Уйди. Тебя на самом деле нет, а если ты тут, то ты не можешь говорить. Мне опять мерещится”.
Но он не мог произнести ни слова — его рот и горло совершенно высохли. Он снова закрыл глаза.
— Больно, — сказал голос. — Убей. Больно. Убей. Иди.
Он снова открыл глаза. Десятиногая голубая ящерка была еще тут. Она пробежала немного вдоль барьера, вернулась, опять пробежала, опять вернулась.
— Больно, — сказала она. — Убей. Иди.
Снова она отбежала, опять вернулась. Она явно хотела, чтобы Карсон последовал за ней вдоль барьера.
Он снова закрыл глаза. Голос не умолкал. Все те же три бессмысленных слова. Каждый раз, как он открывал глаза, она отбегала и возвращалась.
— Больно. Убей. Иди.
Карсон застонал. Проклятое создание не оставит его в покое, пока он не последует за ним. Он пополз следом за ящеркой. До него донесся другой звук — тонкий визг. Он становился громче.
На песке что-то лежало, извиваясь и корчась. Что-то маленькое и голубое — похожее на ящерку и в то же время…
Тут он понял, что это такое — это ящерка, у которой Пришелец отрывал ноги. Это было так давно… Но она была жива; она пришла в себя и теперь, визжа, корчилась в агонии.
— Больно, — сказала другая ящерка. — Больно. Убей. Убей.
Карсон понял. Он вытащил из-за повязки каменный нож и убил изувеченное создание. Живая ящерка быстро ускользнула.
Карсон повернулся к барьеру. Припав к нему руками и лицом, он смотрел, как вдалеке Пришелец мастерит катапульту.
“Если бы добраться туда, — думал он. — Если бы попасть на ту сторону. Я бы еще мог победить. Кажется, он тоже ослабел. Я мог бы…”
Снова на него надвинулась черная безнадежность; его воля отступила перед болью, и он подумал, что лучше было бы умереть. Он позавидовал ящерке, которую только что убил. Ей не пришлось больше страдать. А ему придется. Может быть, часы, может быть, дни — пока он не умрет от заражения крови.
Если бы можно было самого себя этим ножом…
Но он знал, что не сможет это сделать. Пока он жив, есть хоть один шанс из миллиона…
Он изо всех сил нажимал руками на барьер, как будто хотел оттолкнуть его от себя. Он заметил, какими тонкими и костлявыми стали его руки. Наверное, он здесь уже долго, уже много дней.
Сколько же осталось ему жить? Сколько времени он еще может терпеть жару, жажду и боль?
Некоторое время он был близок к истерике, но потом пришло глубокое спокойствие и с ним — потрясающая мысль.
Ящерка, которую он только что убил. Она пересекла барьер, когда была еще жива! Она была на стороне Пришельца; тот оборвал ей ноги и презрительно отшвырнул сюда, и она пролетела сквозь барьер. Он-то подумал — это потому, что она мертва.
Но она была жива! Она была всего лишь без сознания.
Живая ящерка не может пересечь барьер, но если она без сознания — это возможно. Значит, барьер непроходим не для живой материи, а для мыслящей материи!
И с этой мыслью Карсон пополз вдоль барьера, чтобы сделать последнюю отчаянную ставку. Надежда была так ничтожна, что только умирающий мог бы ухватиться за нее.
Нет смысла взвешивать шансы на успех. Потому что если он откажется от этой попытки, они почти равны нулю.
Он дополз до кучи песка высотой фута в четыре, которую он накопал, пытаясь — сколько дней назад это было? — подкопаться под барьер или найти воду.
Куча была у самого барьера — один ее склон наполовину заходил на ту сторону.
Взяв камень из соседней кучи, он забрался на холмик, миновал его вершину и улегся, опершись на барьер так, что, если бы барьер вдруг исчез, он скатился бы по склону на вражескую территорию.
Он проверил, на месте ли нож, удобно ли лежит в его левой руке гарпун и прочно ли привязана к нему и к запястью веревка.
Потом он поднял правой рукой камень, которым сейчас ударит себя по голове. Придется положиться на везение: удар должен быть настолько сильным, чтобы он потерял сознание, но не настолько, чтобы это было надолго.
Он чувствовал, что Пришелец следит за ним, что тот увидит, как он скатится сквозь барьер, и непременно приблизится, чтобы выяснить, в чем дело; Карсон надеялся, что тот примет его за мертвого — он надеялся, что тот пришел к такому же выводу о барьере, как в свое время и он. Но Пришелец будет осторожен и — подойдет не сразу. Немного времени у него будет.
Он нанес удар…
Очнулся он от боли. От внезапной резкой боли в бедре, не похожей на пульсирующую боль в голове и в ноге.
Но, обдумывая все перед тем, как оглушить себя, он предвидел именно эту боль, даже надеялся на нее и приготовился очнуться, не выдавая себя никаким движением.
Лежа неподвижно, он чуть приоткрыл глаза и увидел, что его догадка оправдалась. Пришелец приближался. Он был футах в двадцати, и боль, от которой Карсон очнулся, причинил ему брошенный Пришельцем на всякий случай камень.
Он продолжал лежать неподвижно. Пришелец приближался. В пятнадцати футах он остановился. Карсон затаил дыхание.
Он изо всех сил старался, чтобы у него в голове не было ни единой мысли, — иначе телепатические способности врага подскажут ему, что Карсон в сознании. Но тут на его мозг с потрясающей силой обрушились мысли Пришельца.
Он почувствовал дикий ужас от этих совершенно чуждых, иных мыслей, которые он ощущал, но не мог ни понять, ни выразить, потому что ни в одном земном языке не нашлось бы для них слов, ни в одной земной душе — представлений. Он подумал, что мысли паука, или богомола, или марсианской песчаной змеи, обрети они разум, показались бы по сравнению с этим родными и милыми.
Он теперь понял, что то таинственное существо было право. Человек или Пришелец — во всей Вселенной было место только для одного их них. Они были дальше друг от друга, чем бог или дьявол, — между ними не могло быть даже равновесия.
Ближе. Карсон ждал, пока он приблизится на несколько футов, пока он протянет к нему свои щупальца…
И тут, забыв про свои страдания и, собрав все оставшиеся силы, он сел, занес гарпун и бросил его.
Пришелец, с глубоко вонзившимся в него оружием, покатился прочь. Карсон попытался встать, чтобы броситься вдогонку, но не смог. Он упал и пополз вслед за противником.
Веревка размоталась и потянула Карсона за руку. Его протащило еще несколько футов, потом натяжение ослабло. Карсон продолжал двигаться вперед, подтягиваясь руками по веревке.
Пришелец остановился, размахивая щупальцами и тщетно пытаясь вытащить гарпун. Казалось, он задрожал, а потом, очевидно, поняв, что ему не уйти, прокатился назад к Карсону, протянув к нему когтистые щупальца.
Карсон встретил его с ножом в руке. Он наносил удар за ударом, а эти ужасные когти рвали его кожу и мясо.
И вдруг Пришелец застыл в неподвижности.
Зазвонил звонок. Карсон открыл глаза, но не сразу сообразил, где он и что с ним. Он был пристегнут к сиденью своего космолета, и на экране перед ним не было ничего, кроме космической пустоты. Никакого противника, никакой немыслимой планеты.
Звонок вызова продолжал звенеть — кто-то хотел, чтобы он ответил. Чисто рефлекторным движением Карсон протянул руку и перебросил тумблер.
На экране появилось лицо Брандера — капитана судна-базы “Магеллан”. Он был бледен, глаза его возбужденно сверкали.
— Карсон! Я — “Магеллан”! — рявкнул он. — Отбой. Все кончилось! Мы победили!
Экран померк — Брандер вызывал остальных патрульных.
Медленно Карсон вывел свой корабль на обратный курс. Медленно, не веря своим глазам и ушам, он отстегнулся от кресла и пошел к крану попить. Почему-то он чувствовал страшную жажду. Он выпил шесть стаканов.
Потом он прислонился к стене, собираясь с мыслями.
Было ли все это на самом деле? Он здоров, цел и невредим. Жажда была скорее воображаемой, чем настоящей: горло у него вовсе не пересохло. Нога…
Он задрал штанину и посмотрел на икру. Там был длинный белый шрам, но он давно зажил. Раньше никакого шрама здесь не было. Он расстегнул молнию на куртке и увидел, что его грудь и живот иссечены крохотными, почти незаметными и тоже совершенно зажившими шрамами.
Это было на самом деле.
Автопилот уже вводил его космолет в трюм базы. Захваты уложили его на место, и через мгновение зуммер сообщил, что шлюз заполнен воздухом. Карсон открыл люк и вышел наружу через двойную дверь шлюза.
Он направился прямо в кабинет Брандера, вошел и отдал честь.
Брандер выглядел все еще слегка ошалевшим.
— Привет, Карсон, — сказал он. — Ты такое пропустил! Вот это была картина!
— Что случилось, сэр?
— Точно не знаю. Мы дали один залп, и весь их флот рассыпался в пыль! Что-то такое мгновенно перекинулось с корабля на корабль — даже на те, в которые мы не целились и которые были за пределами нашего огня. Весь флот был уничтожен на наших глазах, а у нас ни одной царапины! Мы даже не можем приписать себе эту честь. Наверное, в их металле была какая-нибудь нестабильная составная часть, и наш пристрелочный выстрел вызвал реакцию. Ух, что было! Жаль, что все обошлось без тебя.
Карсону удалось улыбнутъся. Это было жалкое подобие улыбки, — только много дней спустя он переживет все происшедшее, — но капитан не смотрел на него и ничего не заметил.
— Да, сэр, — сказал он. Здравый смысл, а не скромность, подсказал ему, что он навеки прослывет самым последним лжецом во всем космосе, если проговорится хоть словом. — Да, сэр, жаль, что все обошлось без меня.
1944 
© Перевод А.Иорданского, 1983.

Альфред Ван Вогт
Возрождение

Огромный корабль парил в четверти мили над одним из городов. Внизу царило полное запустение. Спустившись ниже в силовой капсуле, Инэш заметил, что строения разрушаются от времени.
— Следы боевых действий отсутствуют! Следы боевых действий отсутствуют!
Механический голос ежеминутно вползал в уши. Инэш выключил его.
Приземлившись, он схлопнул капсулу. Он находился в огороженном стенами закутке, заросшем сорняками. В высокой траве рядом с покосившимся строением лежало несколько скелетов.
Высокого роста существа с двумя ногами и двумя руками, череп насажен на тонкий спинной хребет. Все скелеты явно принадлежали только взрослым особям. Выглядели они прекрасно сохранившимися, однако стоило ему нагнуться и дотронуться до одного, целый кусок рассыпался в мелкую пыль. Выпрямившись, он увидел, что Йэл опускается поблизости. Инэш подождал, пока историк выберется из своей капсулы, и сказал:
— Как думаешь, не использовать ли нам метод оживления умерших?
Йэл задумался:
— Я спрашивал многих из тех, кто здесь приземлялся. Здесь произошло что-то странное. На этой планете нет никакой жизни, даже насекомых. Мы должны понять, что здесь случилось, прежде чем приниматься за колонизацию.
Инэш ничего не сказал. Дул мягкий ветер, шелестел листвой деревьев, росших поблизости. Он показал жестом на эти деревья. Йэл кивнул:
— Да, растения не пострадали, но формы растительной жизни переносят травмирующие воздействия несколько иначе, чем формы подвижной жизни.
Они помолчали. Из приемника Йэла послышался голос:
— Приблизительно в центре города обнаружен музей. На крыше установлен красный световой маяк
Инэш сказал:
— Я пойду с тобой, Йэл. Там могут быть скелеты животных и разумных существ разных стадий эволюции. Ты не ответил на мой вопрос. Ты собираешься оживлять этих тварей?
Йэл, помедлив, ответил:
— Я намерен обсудить этот вопрос на Совете, но мне кажется, это не проблема. Мы должны выяснить причину этого бедствия. — Он махнул щупальцем, описав полукруг. Добавил задумчиво: — Конечно, мы будем действовать очень осторожно. Начнем с самых ранних стадий развития. Отсутствие скелетов детенышей указывает на то, что эта раса достигла личного бессмертия.
Члены Совета пришли взглянуть на экспонаты. Инэш знал, что это всего лишь формальное мероприятие — решение уже принято. Оживлять будут.
Этот процесс всегда занимал его больше, чем что бы то ни было. Любопытство гнало их сквозь огромные пространства, заставляло скучать во время долгих путешествий. И все ради единственного волнующего момента — приземления. Каждая такая посадка давала возможность приобрести бесценный опыт познания новых жизненных форм.
Музей выглядел обыденно. Потолки, вздымающиеся высокими куполами, просторные помещения. Чучела странных зверей. Артефактов слишком много, чтобы рассмотреть их и вникнуть во все за короткое время. Жизненный период расы был представлен здесь массой реликвий, выставленных последовательно. Инэш, как и остальные, устал рассматривать их и обрадовался, когда они приблизились к ряду скелетов и мумифицированных тел.
Он уселся позади силового экрана, наблюдая за тем, как биологи извлекали из каменного саркофага мумию. Тело было обернуто рулонами ткани. Эксперты не стали разматывать сгнивший материал, вместо того проткнув его пинцетами и отщипнув кусочек черепной кости, что было общепринятой процедурой. Для оживления могла использоваться любая часть скелета, однако самые полные, самые совершенные реконструкции всегда получались лишь при использовании фрагментов черепа.
Главный биолог Хамар объяснил выбор тела:
— Химические вещества, использованные для сохранности этой мумии, говорят о поверхностном знании химии. Резные детали на саркофаге указывают на грубую технику, характерную для домашинной культуры. От такой цивилизации не стоит ждать существенно развитой нервной системы. Наши лингвисты проанализировали механизмы, записывающие голоса, — такие механизмы являются частью каждого экспоната. По всей видимости, они воспроизводят речь на древних языках, использовавшихся в те времена, когда жило каждое из этих существ. И хотя многие языки сложны, наши лингвисты не обнаружили никаких трудностей в установлении значений слов. Сейчас они адаптируют наш универсальный лингвоанализатор, и если кто-то желает поговорить с оживленным, можно воспользоваться для перевода коммуникатором. Обратный процесс такой же, естественно. А, как я вижу, все уже готово к реконструкции первого тела.
Инэш внимательно наблюдал, как крышка пластического реконструктора закрылась и началось восстановление. Он напрягся.
В том, что происходило, не было места случайности. Через несколько минут полностью воспроизведенный древний обитатель этой планеты сядет и изумленно посмотрит на них. Эта сложная на первый взгляд методика на деле была простой и очень эффективной.
Жизнь начинается там, где заканчивается ничто, — это уровень начала и завершения, жизни и не-жизни; в той туманной области материя вибрирует на грани между старыми и новыми свойствами, между свойствами, присущими органике, и свойствами, присущими неорганике.
Электроны не принадлежат ни жизни ни не-жизни. Атомы составляются в молекулы, и достаточно сделать единственный шаг, один крошечный шаг, чтобы затеплилась жизнь. Один шаг — или темнота безжизненности.
Камень или живая клетка, гран золота или лист травы, морской песок или многочисленные микроскопические животные, населяющие бесконечные океанские воды, — разница между ними лежит в той сумеречной зоне материи. Каждая живая клетка помнит о целом организме. Краб отращивает новую ногу, если ему оторвать старую. Плоского червя можно порвать пополам, и обе половинки станут целым, возникнут два червя, две идентичности, две пищеварительные системы, и каждая копия будет так же прожорлива, как оригинал, каждая будет самостоятельным, неповрежденным червем. Каждая клетка может вырасти в целое существо. Каждая из них помнит столь замысловатые, столь подробные детали, что никакие слова не могли бы выразить достигнутую целостность.
Но вот парадокс — память не является органической функцией Обыкновенный восковой носитель запоминает звуки. Проволочный магнитофон легко сохраняет и воспроизводит в точности голоса, звучавшие давным-давно. Память — всего лишь физический процесс, отпечаток на материи, изменение в структуре молекулы. И из этого запечатленного образа всегда можно вывести тот же самый ритм отклика.
Из черепа мумии были получены мультиквадриллионы памятных форм, в которых жило воспоминание о целой форме. Как обычно, память не подвела.
Человек моргнул и открыл глаза.
— Значит, это истина, — сказал он громко. Его слова были переведены на ганейское наречие, как только он произнес их. — Смерть — только вход в другую жизнь. Но где же мои слуги?
Вопрос был задан недовольным тоном.
Крышка реконструктора автоматически поднялась, как только он начал дышать, и это позволило ему сесть. Он видел тех, в чьей власти находился. Он задрожал, будто от холода, но это продолжалось всего лишь несколько мгновений. Его гордость и какая-то особенная надменная смелость сослужили ему неплохую службу. Он неохотно опустился на колени, затем простерся ниц, но сомнение, овладевшее им, оказалось слишком сильным:
— Вы — боги Египта? Нет? — Он поднялся на ноги. — Что за вздор?! Я не кланяюсь безымянным демонам.
Капитан Горсид сказал:
— Убейте его!
Двуногий урод растаял, корчась в пламени лучевого ружья.
Второй оживленный человек встал, дрожа от страха.
— Мой Бог, клянусь больше не притрагиваться к этой дряни. Господи, что это за розовые слоны?! Допился…
— О чем это он? — полюбопытствовал Йэл. — О какой дряни ты говоришь, оживленный?
— Ну, это старый добрый самогон, яд в карманной фляжке… мой Боженька!
Капитан Горсид вопросительно посмотрел на Йэла:
— Может, не будем терять времени?
Йэл колебался:
— Погоди, мне интересно. — Он обратился к человеку: — Если бы я тебе сказал, что мы с другой звезды, как бы ты отреагировал?
Человек вытаращился на него. Очевидно, вопрос озадачил его, но страх брал верх.
— Слушай, — сказал он, — я ехал, думал о своих собственных делах. Согласен, последний глоток или два были лишними, но во всем виноват этот дрянной ликер, которым они сейчас торгуют. Клянусь, я не видел ту, другую машину! И если это какая-то новая заморочка, чтоб наказывать людей, которые пьют и садятся за руль, ладно, ваша взяла. Я больше не выпью ни капли до гробовой доски! О-о, помогите же мне…
Йэл сказал:
— Он водит “машину”, но не думает о ней. Мы не видим тут никаких машин. Они не позаботились сохранить их в музеях.
Инэш заметил, что все молчат — каждый ждал, когда свое мнение выскажет сосед. Он пошевелился, не дожидаясь, пока круг молчания замкнется, и сказал:
— Попроси его описать эту машину. Как она работает?
— Сейчас, — сказал человек — Я могу напиться так, что в глазах темнеет, но машину я могу вести всегда. А сейчас я трезвый, клянусь. Вот, можешь провести линию мелом — и я пройду по ней. Так что задавай любые вопросы, какие захочешь. Как она работает, ты спрашиваешь? Да ты только переключаешь коробку передач и давишь на газ.
— Газ, — сказал инженер Вид. — Двигатель внутреннего сгорания. С этим все ясно.
Капитан Горсид махнул солдату с лучевым ружьем.
Третий человек сел, посмотрел на них задумчиво.
— Со звезд? — спросил он наконец. — У вас есть система поиска или методом тыка?
Ганейские советники, собравшиеся в этой зале с куполообразным потолком, встревожились, обеспокоенно зашевелились в изогнутых креслах. Инэш перехватил взгляд Йэла. Напряжение в глазах историка встревожило метеоролога. Он подумал: “Приспосабливаемость к новой ситуации, способность быстро схватывать реалии у этого двуногого урода ненормально развиты. Никто из ганейцев не может состязаться с ним в скорости реакции”. Главный биолог Хамар сказал:
— Скорость мысли еще не признак превосходства. Неторопливые и обстоятельные мыслители занимают не последнее место в иерархии разума.
Но Инэш подумал, что его поразила не скорость реакции; скорей это была точность отклика. Он попытался вообразить себя, только что оживленного и оказавшегося среди пришельцев со звезд. Понял бы он, что означает присутствие чужаков? Инэш решил, что не смог бы.
Он потерял эту мысль, когда человек выбрался из реконструктора. Инэш наблюдал, как он проворно подскочил к окну и выглянул наружу. Один быстрый взгляд. Затем человек вернулся назад.
— И так повсюду? — спросил он.
И вновь скорость понимания произвела сильное впечатление. В конце концов Йэл ответил:
— Да. Опустошение. Смерть. Руины. Есть у тебя какие-либо идеи по поводу того, что случилось?
Человек подошел и встал перед силовым экраном, который защищал ганейцев.
— Могу я осмотреть музей? Я должен прикинуть, насколько давно я умер. У нас были кое-какие приспособления для разрушения. Что именно было использовано, зависит от того, сколько времени прошло.
Советники посмотрели на капитана Горсида, он колебался.
— Смотри за ним, — сказал он солдату с лучевым ружьем. Затем повернулся к человеку: — Мы прекрасно понимаем все твои стремления. Тебе хочется перехватить контроль над ситуацией и таким образом обеспечить собственную безопасность. Предупреждаю тебя — не делай никаких лишних движений, и все будет в порядке.
Человек ничем не показал, поверил он в эту ложь или нет.
Ни взглядом, ни жестом он не выдал, что видел уродливые пятна на полу — там, где лучевое ружье превратило в прах двух его предшественников. Направился к ближайшему дверному проему, оглядел другого солдата, который уже ждал его там, затем осторожно шагнул через порог. Первый солдат пошел следом, за ним несли мобильный силовой экран, и в конце друг за другом двинулись советники.
Инэш миновал дверной проем третьим. В этой комнате были скелеты и чучела. А за ней находилось помещение, которое Инэш назвал “культурным”. В нем, единственном из всех музейных помещений, хранились артефакты технической цивилизации. И выглядели они весьма достойно даже на придирчивый взгляд ганейца. Инэш внимательно рассматривал некоторые машины, когда проходил эту комнату впервые, и думал: атомная энергия. И не он один так думал. Из-за его спины капитан Горсид сказал человеку:
— Тебе запрещается прикасаться к чему-либо. Учти, что сигналом “огонь” для солдат будет любое твое лишнее движение.
Человек непринужденно стоял в центре комнаты. Несмотря на некоторое беспокойство, Инэш поймал себя на том, что восхищается его хладнокровием. Ведь он не мог не понимать, какая судьба его ждет, но — стоял себе, размышлял. Наконец медленно сказал:
— Дальше мне идти не нужно. Возможно, вам лучше судить о времени, которое прошло от моего рождения и до той поры, когда были построены эти машины. Вон там я вижу устройство, которое, если верить надписи над ним, считает взрывающиеся атомы. Как только взорвется заданное число, питание агрегата отключается автоматически, предотвращая цепную реакцию. В мое время у нас были тысячи довольно грубых устройств для ограничения длительности ядерной реакции, но потребовалось две тысячи лет, чтобы конструкторы прошли путь от ранних моделей до тех несовершенных устройств. Вы можете провести приблизительный подсчет?
Советники взглянули на Вида. Инженер колебался. Наконец очень неохотно он сказал:
— Девять тысяч лет назад у нас была тысяча методов предотвращения атомных взрывов. — Он сделал паузу, потом продолжал медленней: — Но я никогда не слышал об устройстве, которое отсчитывало бы атомы для этих целей.
— И все же, — прошептал астроном Шури почти неслышно, — эта раса была уничтожена.
Наступила тишина. Ее разорвал Горсид, приказав ближайшему солдату:
— Убей этого урода!
Однако на пол упал охваченный пламенем солдат.
И не один — все солдаты! Упали одновременно, сгорая в синем огне. Пламя лизало экран, отступало, лизало еще неистовей, снова отступало и загоралось еще ярче. Сквозь стену огня Инэш видел, как человек отходил к дальней двери, а машина, считавшая атомы, сияла синим светом.
Капитан Горсид закричал в свой коммуникатор:
— Солдаты на выход, ружья наизготовку! Корабль в режим ожидания! Готовность к уничтожению чужака тяжелым оружием!
Кто-то сказал:
— Мысленное управление. Какой-то способ управления мыслью. Во что мы вляпались?!
Они отступали. Синее пламя билось под потолком, пытаясь пробиться сквозь экран. Инэш в последний раз глянул на машину. Она все еще считала атомы, окутанная злобным синим свечением. Вместе с остальными Инэш вернулся в комнату, где проводили воскрешения. Там уже был установлен другой силовой экран. Надежно укрытые им, они забрались в силовые капсулы — каждый в свою — и юркнули через внешние двери наружу, потом поднялись на корабль. Как только огромное судно стремительно поднялось, от него отделилась ядерная бомба и полетела вниз со свистом. Внизу вырос гриб пламени, поглотив музей и город.
— Но мы так и не узнали, отчего погибла эта раса, — шепнул Йэл Инэшу на ухо, после того как утих грохот взрыва.
На третье утро после взрыва палево-желтое солнце медленно, будто нехотя встало над горизонтом. Шел восьмой день после посадки на планету. Инэш вместе с остальными спустился в другой город.
Он возражал против дальнейших воскрешений.
— Как метеоролог, — сказал он, — я объявляю эту планету безопасной для колонизации. Я не вижу необходимости продолжать эксперименты с воскрешением. Эта раса раскрыла секреты своей нервной системы, и мы не можем больше позволить себе рисковать.
Его перебили. Главный биолог Хамар сухо сказал:
— Если они знали так много, почему они не спаслись, мигрировав в другие звездные системы?
— Я допускаю, — сказал Инэш, — что они не обладали системой обнаружения звезд с планетными семействами.
Он требовательно оглядел круг своих товарищей.
— Согласитесь, что это было случайным, уникальным открытием. Нам просто повезло.
Он видел по выражениям их лиц, что все его доводы мысленно опровергаются. Инэш ощутил, как им овладевает безнадежное чувство надвигающейся катастрофы. Он слишком хорошо представлял себе эту картину — великая раса чужаков, смотрящая в лицо смерти. Смерть должна была прийти достаточно быстро, однако не настолько, чтобы люди не знали о ее приближении. Слишком уж много скелетов лежало на открытых местах или в садах у великолепных домов — как если бы каждый человек взял за руку свою жену и они вместе вышли наружу, чтобы встретить свою гибель. Инэш попытался передать свои ощущения советникам, попытался нарисовать этот последний день, случившийся много лет назад, день, когда раса хладнокровно встретила свой рок. Но попытка визуализации оказалась неудачной. Советники только вертелись нетерпеливо в своих креслах, поставленных позади рядов силовых экранов. Капитан Горсид сказал:
— Инэш, что именно вызвало у тебя столь сильную эмоциональную реакцию?
Вопрос застал Инэша врасплох. Ему и в голову не приходило, что его переживания — всего лишь эмоции. Он не представлял себе, какова природа этого ощущения, исподволь завладевшего им. Однако теперь его осенило:
— Третий воскрешенный, — сказал он медленно. — Я видел его через завесу огня. Он стоял там, у дальней двери, и наблюдал за нами, пока мы не побежали. Его храбрость, его выдержка, ловкость, с которой он одурачил нас, — все это сложилось…
— Сложилось так, что он помер! — сказал Хамар. И все засмеялись.
— Опомнись, Инэш, — тоном, которым принято говорить с больными, сказал вице-капитан Майад. — Не собираешься же ты утверждать, что эта раса храбрей, чем наша? Или что после всех принятых нами мер предосторожности мы должны бояться одного-единственного человека?
Инэш затих, чувствуя себя довольно глупо. Его смутил факт, что им могут владеть эмоции. Он не желал, чтобы его приняли за сумасшедшего.
— Мне просто хотелось бы обратить ваше внимание, — сказал он упрямо, напоследок выражая свой протест, — что эта страсть разобраться, что же именно привело к гибели расу, не кажется мне уважительной причиной для продолжения воскрешений.
Капитан Горсид махнул биологу:
— Продолжай воскрешение. — Повернувшись к Инэшу, он сказал: — Как можем мы вернуться на Гану, рекомендовать массовое переселение, а потом сознаться, что мы не довели до конца все необходимые исследования? Это невозможно, мой друг.
Это был старый, проверенный довод. Однако теперь Инэш с неохотой допускал, что есть еще кое-что в пользу его точки зрения.
Он забыл, что именно, потому что четвертый человек шевельнулся.
Человек сел. И пропал.
Тишина была полной, шокирующей, ужасающей. Капитан Горсид резко сказал:
— Он не мог выбраться отсюда. Мы знаем это. Он где-то тут.
Все ганейцы, сидевшие вокруг Инэша, встали со своих кресел, напряженно пытаясь рассмотреть что-либо сквозь силовые щиты. Солдаты тоже смотрели, безвольно, по привычке держа лучевые ружья наготове. Краем глаза Инэш увидел, как один из экранных техников жестом поманил Вида. Тот ушел и вернулся мрачный, сказав:
— В тот момент, когда он исчез, стрелки приборов прыгнули на десять делений. Это внутриядерный уровень.
— Древние ганейцы! — прошептал Шури. — Мы вляпались именно в то, чего всегда боялись.
Горсид закричал в коммуникатор:
— Ликвидировать все локаторы на корабле! Уничтожить их, вы меня слышите?! — Он повернулся, глаза его сверкали. — Шури, — прорычал он, — кажется, меня плохо поняли. Вели своим подчиненным действовать. Все локаторы и реконструкторы должны быть уничтожены.
— Живей, живей! — почти простонал Шури.
Получив отчет о выполнении приказа, они вздохнули с облегчением, обменявшись мрачными улыбками напряженного удовлетворения.
— Как минимум, — сказал вице-капитан Майад, — он теперь не сможет отыскать Гану. Великая система обнаружения солнц с планетами останется нашей тайной. И не может быть даже речи о воздаянии за… — Он запнулся, потом сказал медленно: — Что я говорю? Мы ничего плохого им не сделали. Не мы в ответе за бедствие, поразившее обитателей этой планеты.
Но Инэш понял, что он имел в виду. Ощущение вины поднялось на поверхность из глубин памяти вместе с жаждущими отмщения призраками всех рас, уничтоженных ганейцами. Беспощадная воля к истреблению всего, что может помешать им, с которой они действовали на планетах; темный хаос сеющейся за ними ненависти; апокалипсис, когда они беспощадно атаковали смертельным излучением ничего не подозревающих обитателей мирных планет, — вот что было в словах Майада.
— Я отказываюсь верить, что он сбежал, — сказал капитан Горсид. — Он тут. Он ждет, когда мы снимем экраны, чтобы он мог ускользнуть. Только мы не будем этого делать.
И снова наступила тишина, когда все напряженно и выжидательно вглядывались в пустоту силового щита. Реконструктор покоился на металлических опорах, отбрасывая блики. Но он был пуст.
Ни пятнышка неестественного света или тени. Желтые лучи солнца заливали пространство внутри экранов, не оставляя темным ни малейшего закутка, в котором можно было бы затаиться.
— Солдаты, — сказал Горсид, — уничтожьте реконструктор. Думаю, он может вернуться, чтобы изучить его. Мы не должны оставлять ему такой шанс.
Реконструктор поглотило белое неистовое пламя. И Инэш, который надеялся, что мертвящая энергия заставит двуногую тварь обнаружить себя, почувствовал, что его надежды тают вместе с плавящимся реконструктором.
— Но куда же он мог подеваться? — прошептал Йэл.
Инэш повернулся к нему, желая обсудить этот вопрос. Поворачиваясь, он увидел, что урод стоит под деревом в десятке футов от них, наблюдая за ними. Он появился там лишь сейчас, и у всех советников сразу перехватило дух. Все попятились. Один из экранных техников, не потерявший самообладания от неожиданности, резким движением поставил силовой экран между ганейцами и уродом. Существо медленно пошло к ним. Оно было хрупкого сложения, голову держало чуть откинутой назад — элегантно держало. Глаза его сияли внутренним огнем.
Подойдя к экрану, он остановился, вытянул руку и коснулся его кончиками пальцев. Фигура двуногой твари ярко вспыхнула, переливаясь всеми цветами радуги. Цвета становились ярче, они смешивались и сплетались в замысловатый рисунок, покрывавший все тело твари от головы до ног. Затем цвета стали прозрачными, а рисунок начал блекнуть, пока не исчез совсем. Человек шагнул сквозь экран.
Он засмеялся — странный негромкий звук; потом посерьезнел.
— Когда я проснулся, — сказал он, — меня заинтересовала ситуация. Я никак не мог решить, что мне теперь с вами делать.
Эти слова объяли Инэша тесным и зловещим кольцом, и он начал задыхаться в тихом утреннем воздухе планеты мертвецов. Тишину взорвал чей-то голос, голос столь напряженный и неестественный, что несколько мгновений минуло, прежде чем Инэш понял: голос принадлежал капитану Горсиду.
— УБЕЙТЕ ЕГО!
Когда бластеры разрядились, тварь, живая и невредимая, продолжала стоять. Затем человек медленно направился к ганейцам, пока не оказался в полудюжине футов от ближайшего. Теперь Инэш видел его спину. Человек неторопливо произнес:
— Не знаю, что с вами делать. С одной стороны, я должен быть вам благодарен — вы меня оживили. С другой — нельзя забывать про реальное положение вещей. Я представляю, кто вы такие. Да, я знаю вас, и для вас это очень плохо. Тяжело в такой ситуации быть милосердным. Однако попробуем. — Он подошел к ним почти вплотную. — Может быть, вы не такие плохие. Например, вы готовы поделиться сведениями об устройстве локатора. Вы расскажете про вашу систему, и нас уже никогда и ничто не застанет врасплох.
Инэш погрузился в раздумья. Его разум так живо представил себе масштабы грозившего Гане бедствия, что, казалось, невозможно было думать о чем-то еще. Однако в какой-то части его сознания ожил интерес.
— Что здесь произошло? — спросил он.
Человек переменился в лице. Переживания того далекого дня отразились в его голосе, сделав его глухим:
— Ядерный шквал. Он пришел из внешнего космоса и задел краем нашу Галактику. Масштаб его был около девяноста световых лет, это за пределами наших возможностей. У нас не было шанса спастись. Мы обходились без космических кораблей и не успевали построить их. Кастор, единственная известная нам звезда с планетами, также оказалась накрыта шквалом. — Он запнулся. — Итак, в чем же секрет локатора?
Советники вокруг Инэша вздохнули с облегчением. Страх перед уничтожением их расы, завладевший было ими, рассеялся.
Инэш с гордостью заметил, что их шок был вызван страхом не за себя, а за свою планету.
— А, — сказал Йэл мягко, — так вы не знаете этот секрет. Несмотря на все ваши великие достижения, завоевать галактику можем только мы.
Он посмотрел на остальных советников, самодовольно улыбаясь.
— Господа, — сказал он, — нам есть чем гордиться. Эта тварь подтвердила, что ганейские достижения действительно велики. Я предлагаю вернуться на корабль. Нам больше нечего делать на этой планете.
И, толкаясь и мешая друг другу, они начали забираться в капсулы. Инэш подумал, что, если бы двуногий хотел помешать их отбытию, лучшего момента нельзя было и придумать. Однако когда он обернулся, то увидел, что человек неспешно идет по улице, удаляясь от них.
Это воспоминание Инэш унес с собой на корабль. И почти не удивился, узнав, что три сброшенные на город одна за другой бомбы не взорвались.
— Нет уж, — сказал капитан Горсид, — мы не откажемся от этой планеты так легко. Я предлагаю еще раз переговорить с этим созданием.
Инэш, Йэл, Вид и капитан снова спустились в город. Голос капитана Горсида размеренно звучал в коммуникаторе:
— …как я себе это представляю…
Сквозь туман облаков Инэш видел полупрозрачное мерцание трех других капсул, спускающихся бок о бок с его собственной.
— …мы сделали слишком поспешные выводы об этом создании. Выводы, на деле не подтвердившиеся. Например, когда он очнулся, он исчез. Почему? Потому что он испугался, конечно. Он хотел разобраться в ситуации. Он сам не верит в собственное всемогущество.
Логика показалась убедительной, и Инэшу она пришлась по сердцу. Внезапно он сам изумился тому, как легко ударился в панику. Сейчас он видел “опасность” в новом свете. Единственный человек на планете. Один-единственный. Они выяснили достаточно для принятия решения, и колонисты могли бы переезжать, не обращая внимания на человека, как если бы он не существовал вовсе.
Так поступали и раньше, вспомнил он. На нескольких планетах небольшие группы туземных популяций уцелели после радиационных атак, забившись в труднодоступные щели. Обычно колонисты охотились за ними, неуклонно истребляя их одного за другим. Однако в двух случаях, насколько Инэшу помнилось, аборигены все еще удерживали за собой небольшие регионы на собственных планетах. В обоих случаях решили, что проводить массовые уничтожения будет просто непрактично, поскольку применение тяжелого оружия было бы опасным для находившихся на этих планетах ганейцев. Так что уцелевших терпели. Можно стерпеть и тут. В конце концов, один человек не займет много места.
Они нашли его в городе. Человек деловито выметал мусор с пола нижнего этажа маленького бунгало. Приметив гостей, он отложил метелку в сторону и шагнул на наружную террасу. Сейчас он был обут в сандалии, а тело его прикрывало просторное одеяние из какой-то ярко блестевшей ткани.
Он лениво окинул их взглядом, но ничего не сказал.
Предложение ганейцев озвучил капитан Горсид. Инэш восхищался речью, которую тот произнес в приемник лингвоанализатора. Командор был предельно откровенен — согласно выбранной ими тактике. Он подчеркнул, что бессмысленно рассчитывать на ганейскую помощь в возрождении мертвой расы. Такой альтруизм со стороны ганейцев был бы противоестественным. Особенно если учесть, что все возрастающие массы ганейцев испытывали постоянную нужду в жизненном пространстве, оттого и искали новые миры. Каждое новое поколение становилось проблемой, и решить ее можно было одним-единственным путем — колонизацией новых планет. Но в случае с этой планетой колонисты готовы были считаться с правами единственного исконного обитателя.
В этом месте человек перебил капитана.
— И какова же цель этой бесконечной экспансии? — Он казался неподдельно заинтересованным. — Что будет, когда вы в конце концов оккупируете все планеты в Галактике?
Капитан Горсид озадаченно посмотрел на Йэла, затем взгляд его скользнул к Виду, встретился со взглядом Инэша. Инэш пожал плечами, чувствуя, что начинает жалеть это создание. Человек не понял, возможно, никогда не сможет понять… Старая история. Бесконечное противостояние двух разных позиции, двух мировоззрений, жизненной энергии и упадка, противостояние расы, что стремится к звездному могуществу, и расы, что безропотно склоняется перед неизбежностью.
— Почему бы вам, — не унимался человек, — попросту не установить контроль над инкубаторами?
— И тем самым свергнуть правительство! — сказал Йэл.
Он произнес это достаточно сдержанно, но остальные усмехались над человеческой наивностью. Инэш почувствовал, как интеллектуальная пропасть между ними ширится. Это создание не понимало, не имело ни малейшего представления о природе жизненных сил, движущих всем в мире. Человек сказал:
— Что ж, если вы не можете контролировать свой приплод, за вас это сделаем мы.
Стало тихо.
Ганейцы окаменели от ярости. Инэш почувствовал, как растет злость в нем самом, видел те же признаки у своих друзей. Его пристальный взгляд скользнул по лицам советников, затем вернулся к порождению этой планеты. И не впервые уже Инэш поймал себя на мысли, что их враг кажется совсем беспомощным. “Я мог бы, — думал он, — обхватить его щупальцами и раздавить. Почему бы и нет?”
Ему стало интересно — неужели мысленный контроль человека над ядерной и гравитационной энергией может защитить его от макрокосмической атаки? Он представлял себе, как это будет. Человек два часа назад продемонстрировал свою силу, да, но ведь его сила наверняка имеет ограничения. Ганейцы не смогли бы определить их, эти ограничения, потому что не знали, чем сила человека отличается от его слабости. Но сейчас все изменилось. Прозвучала самая страшная угроза, угроза из угроз: “Если вы не можете контролировать, это сделаем мы”. Эти слова эхом отдавались в мозгу Инэша, и по мере того как смысл их проникал все глубже в его сознание, его привычная отрешенность увядала, отступая под напором новых чувств.
Ему нравилось занимать позицию наблюдателя. Раньше, когда он возражал против дальнейших оживлений, он воспринимал себя скорее зрителем, чем участником разыгрывающейся драмы. Он видел, четко, подробно видел, почему в конце концов позволил убедить себя. Возвращаясь в памяти к минувшим дням, он понимал, что никогда в действительности не считал себя полноправным участником захвата планет. Он считал себя наблюдателем и держался согласно избранной позиции. Он смотрел, думал, рассуждал о жизни, строя различные предположения, и жизнь эта казалась ему лишенной всякого значения. Просто бессмыслица.
Но сейчас его захватила и повлекла за собой волна безудержных эмоций. Он почувствовал, что тонет, растворяется в безбрежном океане ганейских переселенцев. И ему это нравилось. Вся сила, вся воля расы бурлила в его жилах.
Он прорычал:
— Создание, если ты питаешь какие-то надежды на оживление своей мертвой расы — оставь их.
Человек посмотрел на него, но ничего не сказал. Инэш усилил натиск:
— Если бы ты мог уничтожить нас, ты бы давно это сделал. Но правда в том, что и у твоих возможностей есть предел. Ты ничего не можешь с нами поделать. Наш корабль построен так, что в нем невозможно возникновение цепной реакции. Каждый грамм потенциально нестабильного вещества уравновешен противоположным ему. Может, ты захочешь установить взрывные устройства в двигателях? Но и тут у тебя ничего не выйдет. Все, что в них происходит, не выходит за рамки их предназначения. Единственный процесс, возможный в них, — тот, ради которого они и были сконструированы.
Он вздрогнул, почувствовав, как Йэл коснулся его плеча.
— Будь внимателен, — предупредил историк — В своем справедливом гневе ты можешь выдать жизненно важную информацию.
Инэш стряхнул сдерживающее щупальце.
— Давай будем реалистами, — сказал он резко. — Эта тварь прознала о большинстве наших секретов, всего лишь взглянув на нас. Мы давно не дети, чтобы допускать, что он не попытается обернуть ситуацию в свою пользу.
— Инэш. — Голос капитана Горсида был повелительным.
Так же быстро, как пришла, ярость Инэша утихла. Он попятился:
— Да, командор.
— Кажется, я знаю, что ты хотел сказать, — произнес капитан Горсид. — Уверяю тебя, я с тобой полностью согласен. Однако не забывай, что главой официальной ганейской власти здесь являюсь я и именно я должен предъявлять ультиматум.
Он повернулся. Его рогатое тело нависло над человеком.
— Ты сделал непростительную вещь — посмел нам угрожать. Ты заявил, что попытаешься поставить предел рвущемуся вперед духу ганейской расы.
— Не духу, — перебил его человек.
Командор проигнорировал его реплику.
— Таким образом, у нас нет альтернативы. Мы допускаем, имея время на поиск материалов и создание соответствующих устройств, ты вполне можешь построить реконструктор. По нашему мнению, тебе понадобится самое малое два года, даже если ты знаешь, как его делать. Это чрезвычайно сложная машина и даже тебе, единственному живому представителю расы, которая оставила позади тысячелетия машинной цивилизации, эта задача не покажется легкой. У тебя не хватит времени построить ни космический корабль, ни реконструктор. Через несколько минут с нашего корабля будут сброшены бомбы. Возможно, тебе по силам будет предотвратить взрывы по соседству с собой. Пусть. Мы проведем бомбежку на другой стороне планеты. Вот если ты остановишь нас и там — что ж, готов допустить, что тогда нам потребуется помощь. Через шесть месяцев полета с максимальным ускорением мы достигнем точки, откуда на ближайшей ганейской планете смогут принять наши послания. Оттуда направят флот, громадный флот, настолько большой, что ты станешь бессилен. Мы будем бросать сотни, тысячи бомб каждую минуту, мы будем следовать от города к городу, мы не пропустим ни одного участка твоей планеты, чтобы ни грана пыли не осталось от скелетов твоего народа. Таков наш план. И мы его выполним. А теперь можешь выместить зло на нас — пожалуйста, мы в твоей власти!
Человек тряхнул головой:
— Зачем? Я не собираюсь ничего делать! — сказал он. Сделал паузу, затем задумчиво добавил: — Ваши умозаключения совершенно точны. Совершенно. Естественно, я не всесилен, но мне кажется, вы забыли одну маленькую деталь. И я вам не скажу какую. А теперь — счастливого пути. Возвращайтесь на свой корабль, летите, куда хотите. У меня слишком много дел.
Инэш встал, не привлекая ничьего внимания. Ярость вновь захлестнула его волной. С шипением он прыгнул вперед, протянув Щупальца к человеку. Он почти коснулся гладкой плоти, когда что-то стиснуло его.
Он снова был на корабле.
Он совершенно не помнил, как сюда попал. Почему-то он даже не удивился этому. Ранен он не был. Рядом с ним стояли изумленные Вид, Йэл и капитан Горсид. Инэш молчал, думая о последних словах человека: “…забыли одну маленькую деталь”.
Забыли? Это означало, что они знали. Что бы это могло быть? Он все еще размышлял, когда Йэл произнес:
— Можно сказать с уверенностью — ни одна из наших бомб не взорвалась.
Не взорвалась.
Они находились уже в сорока световых годах от Земли, когда Инэша вызвали в зал, где собирался Совет. Йэл хмуро бросил ему:
— Этот урод на борту.
Слова его, будто громом, поразили Инэша, и вместе с этим пришло внезапное понимание.
— Вот что он имел в виду, говоря, что мы забыли, — сказал он наконец, громко и удивленно. — Он же может перемещаться в космосе усилием воли — в каких-то пределах! Он упоминал об этом, когда говорил, что застигший их шквал был масштабом в девяносто световых лет, мол, это для них слишком много.
Он вздохнул. Он не удивился, что ганейцы, привыкшие пользоваться кораблями, не додумались сразу до такой возможности. Медленно, словно растворяясь, он начал выпадать из реальности. Наступил шок, он чувствовал себя старым и изнуренным, а разум понемногу начинал уже тянуться к привычному, свойственному ему ранее состоянию отрешенности.
Всего несколько минут потребовалось, чтобы он узнал все подробности. Ассистент физика направлялся к складам и по пути мельком увидел человека в нижнем коридоре. Невероятно, что на корабле с многочисленным экипажем незваный гость сбежал едва ли не раньше, чем его обнаружили. Инэш думал:
“Мы же не собирались идти прямо к какой-то из наших планет. Мы собирались только отправить послание. И мы сказали ему об этом. Каким же образом он рассчитывает использовать нас, чтобы обнаружить нашу планету? Если только мы используем видео…” Тут он запнулся. Ну да, конечно. Они используют прямые видеолучи, и человек узнает точное направление, как только будет установлен контакт.
Инэш видел решение в глазах своих спутников, решение, в данных обстоятельствах единственно возможное. Но ему казалось, они упустили еще что-то, что-то существенное, жизненно важное. Медленно он подошел к огромной видеопластине, занимавшей одну из стен зала. На пластине была картина, такая точная, яркая, величественная, что неподготовленный зритель был бы потрясен, как от внезапного удара. Даже он, неоднократно ее видевший, сжался от ощущения непостижимой громадности космоса. Это был видеокадр участка Млечного Пути. Четыреста миллионов звезд, видимых в телескоп, который мог распознать даже свет красного карлика на расстоянии в тридцать тысяч световых лет.
Видеопластина была двадцати пяти ярдов в диаметре — ничего подобного ни в одном месте вселенной не наблюдалось. В других галактиках просто не было такого количества звезд.
Только одно из каждых двухсот тысяч этих сияющих солнц имело планеты.
Грандиозный факт, и осознание его подталкивало ганейцев к бесповоротному решению. Инэш устало огляделся.
— Этот урод оказался слишком умен, — сказал он тихо. — Если мы пойдем вперед, он пойдет с нами, завладеет реконструктором и вернется своим способом на планету. Если мы используем прямой луч, он скользнет вдоль него, завладеет реконструктором и снова достигнет своей планеты первым. В любом случае, пока наши флотилии смогут прибыть туда, он успеет оживить достаточно своих сородичей, чтобы расстроить любые наши планы захвата.
Он повел плечами. Картина, нарисованная им, была исчерпывающей, но все же ему казалось, что необходимо дополнить ее. Медленно и обдуманно он сказал:
— У нас осталось единственное преимущество. Какое бы решение мы ни приняли, он об этом не узнает — у него нет лингвоанализатора, чтобы подслушать и понять нашу речь. Мы можем не бояться, что наши планы станут ему известны. Он знает, что ни он, ни мы не можем повредить корабль. Это оставляет нам единственную реальную альтернативу.
За его словами последовала тишина. Ее нарушил капитан Горсид:
— Итак, господа, я вижу, мы поняли друг друга. Мы запустим двигатели, взорвем управление и умрем вместе с уродом.
Они смотрели друг на друга, гордость за свою расу горела в их глазах. Инэш по очереди коснулся щупальцем каждого.
Часом позже, когда жар стал почти непереносимым, Инэша вдруг осенило. Шатаясь, он добрался до коммуникатора и вызвал астронома Шури.
— Шури, — закричал он, — вспомни, когда этот урод только очнулся, у капитана Горсида были трудности… Он не мог заставить твоих подчиненных немедленно уничтожить локаторы. Нам и в голову не пришло спросить их, отчего они не подчинились сразу. Спроси их… спроси их…
После паузы слабый голос Шури с трудом пробился через постоянные шумы:
— Они… не могли… попасть… в отсек. Дверь… была заблокирована.
Инэш тяжело осел на пол. Только сейчас он понял: они ошиблись больше чем в одной детали. Человек очнулся, проанализировал ситуацию. Он не просто исчез тогда, нет, он отправился на корабль, разобрался там в устройстве локатора и, возможно, в устройстве реконструктора — может быть, даже в первую очередь в нем. Когда он спустя какое-то время появился вновь, он уже получил от них все, что хотел. А все, что произошло потом, делалось им из расчета толкнуть их на этот акт отчаяния.
Он показался на корабле, увидел, что ганейцы поддались на его уловку. Затем он оставил корабль, убедившись, что скоро не останется никого из чужаков, кто знал о существовании его планеты. А также будучи уверенным, что его раса возродится и больше никогда не погибнет.
Пошатываясь, Инэш поднялся на ноги, вцепился в ревущий коммуникатор и закричал в него все то, что открылось ему. Ответа не было. Из коммуникатора рвался грохот уже неконтролируемой невообразимой энергии. Жар расслаивал его бронированную шкуру, когда Инэш пробивался к передатчику. Но передатчик пыхнул ему в лицо фиолетовым пламенем. Назад к коммуникатору он бежал с криком и стонами.
Он все еще поскуливал, когда, несколькими минутами позже, могучий корабль погрузился в плоть бело-голубого солнца.
1948 

© Перевод С.Прокопчик, 2003.

Альфред Ван Вогт
Война против Руллов

1

Когда звездолет исчез в клубящемся тумане атмосферы Эристана-11, Тревор Джемисон достал бластер. Его мутило, голова кружилась от болтанки, когда его били и бросали мощные струи ветра от корабля. Чувство опасности не покидало его, несмотря на прочность тросов, которыми он был прикреплен к антигравитационной платформе, тихо раскачивающейся под ним. Прищурившись, он рассматривал эзвала, который, в свою очередь, пристально рассматривал его с края платформы. Он смотрел на Джемисона своими тремя серыми, как сталь, глазами, и его огромная голубая голова, настороженно выглядывающая из-за края платформы, была готова — Джемисон знал это — мгновенно отпрянуть, едва прочитав мысль о выстреле.
— Ну, — резко сказал Джемисон, — вот мы и здесь, в тысячах световых лет от наших планет, Под нами пекло, которого вы, судя по тому, в какой изоляции живет ваша раса на планете Карсона, и представить себе не можете, хотя вы и читаете мои мысли. Даже 6000-фунтовому эзвалу не выжить там, внизу, в одиночку.
Огромная когтистая лапа высунулась из-за края платформы и дернула за один из трех тросов, на которых висел Джемисон. Раздался резкий металлический щелчок, и трос лопнул. Джемисона по инерции подбросило на несколько футов. Затем он снова упал и начал раскачиваться на двух оставшихся тросах, как на качелях. Подняв бластер, он приготовился к защите. Но эзвал больше не предпринимал попыток нападения, и по-прежнему над платформой возвышалась лишь его голова с тремя глазами, разглядывающими Джемисона. Внезапно Тревор ощутил Мысль, холодную и неспешную.
“Сейчас меня беспокоит только одно. Из сотни с лишним человек экипажа в живых остались только вы. И только вы из всей человеческой расы знаете, что эзвалы с планеты, которую вы называете планетой Карсона, не примитивные животные, а разумные существа. Ваше правительство испытывает огромные трудности с колонизацией нашей планеты именно потому, что нас принимают за животных, природное зло, опасное, но неизбежное. Это убеждение мы хотим сохранить. Но как только вы поймете, что мы разумны, то поведете против нас безжалостную войну. А это помешает нашей цели — выдворение из нашего мира всех пришельцев. Вы знаете нашу тайну и потому, чтобы не дать вам удрать вниз, я прыгнул на эту платформу, как только вы выбрались из люка.”
— Неужели вы думаете, — спросил Джемисон, — что если вы отделаетесь от меня, то и делу конец? А не забыли вы про второй корабль с самкой и детенышем эзвалов на борту? Он благополучно ускользнул от крейсера руллов и теперь на пути к Земле.
“Я не забыл, — презрительно возразил эзвал. — Я помню выражение лица командира корабля, которому вы намекнули на то, что эзвалы, возможно, разумны. Те, кого вы поймали, не предадут свою расу”.
— Ну, не такие уж они альтруисты, как вы меня уверяете, — цинично ответил Джемисон. — Да вы и сами спасли себе жизнь, прыгнув на платформу. Вы не умеете ей управлять, так что мы находимся в одинаковом положении, и я сомневаюсь, что даже эзвал способен…
Его голос оборвался на полуслове. Эзвал вскинул вверх свою чудовищную лапу со страшными когтями и схватил огромную птицу. Отчаянно взмахнув неуклюжими, парусообразными крыльями, та метнулась вниз. Но ей это не удалось. Джемисон на мгновение увидел ее выпученные глаза и серпообразные когти, занесенные для удара.
От этого удара платформа закачалась, как лодочка в бурю. Джемисона кидало на его тросах из стороны в сторону. Порывы ветра и грохот крыльев создавали впечатление, будто вокруг него бьют молнии. Задыхаясь, он вскинул бластер. Белое пламя ударило в одно из крыльев и выжгло там черную дыру. Удары крыльев ослабели, и вскоре эзвал сбросил птицу с платформы. Та медленно падала вниз, пока не затерялась на фоне джунглей.
Джемисон поднял голову. Эзвал, качаясь, стоял на краю платформы, четыре его лапы беспомощно хватали воздух, а оставшиеся две вцепились в металлические пластины на поверхности платформы в последней попытке удержаться — и он удержался. Огромное тело опустилось, и вновь только голова торчала над платформой. Джемисон опустил бластер и усмехнулся.
— Ну, вот, — сказал он. — Даже с птицей вам не справиться в одиночку. Я вас легко мог пристрелить, но вы мне нужны, так же, как и я вам. Ситуация такова: корабль погиб над островом в двадцати милях от материка, они разделены проливом Дьявола. Мы выбрались из корабля вовремя — минутой позже это стало бы невозможным. Однако, чтобы спастись, нам снова надо найти корабль. В нем запас еды, и он защитит нас от наиболее смертоносных существ из открытых человеком. Кроме того, я, наверно, смогу починить субпространственный передатчик, а, может, даже и спасательный бот. Но для этого каждый из нас должен приложить максимум усилий. Надо будет преодолеть 15–20 миль джунглей, чтобы выйти к проливу Дьявола. Затем построить плот, чтобы нам обоим переправиться на материк, плот, который защитит нас от морских чудовищ, каждое из которых может проглотить вас целиком. Ваша сила, телепатические способности, моя ловкость и оружие — вот наша ставка в борьбе за жизнь. Ну, что вы на это скажете?
Но ответа не было. Джемисон сунул бластер в кобуру. Вероятно, этого не следовало бы делать. Джемисон мог теперь надеяться лишь на то, что эзвал оценит разумность его предложения. Теплый влажный ветер овевал его, принося первый слабый запах земли. Платформа была еще достаточно высоко, так что можно было различить сквозь туман пятна джунглей и морей на поверхности планеты. Со временем картина становилась все грандиознее. Стала видна грива лесов, спутанные колышущиеся растения, тянущиеся к северу насколько хватало глаз. Где- то там, внизу, лежал пролив Дьявола, материк, затаившаяся смертельная опасность, называемая Эристаном-II.
— По вашему молчанию я должен предположить, что вы хотите идти в одиночку. Учтите, что ваша жизнь и существование вашей расы стало возможным только благодаря естественному отбору, создавшему ваше племя. Пока мы, люди, тряслись в пещерах, добывали огонь, отчаянно изобретали оружие, всегда на волосок от гибели — все эти сотни веков вы бродили по своим владениям, бесстрашные, непревзойденные в силе и разуме, не нуждающиеся ни в убежище, ни в огне, ни в оружии, ни в одежде, ни…
“В приспособлении к среде, — холодно оборвал его эзвал, — главной задаче разумных существ. Человечество же создало то, что оно называет цивилизацией — материальный барьер между собой и средой. Этот барьер настолько сложен и громоздок, что попросту препятствует развитию. Собственно, человек — это раб, всю жизнь пресмыкающийся перед техникой и погибающий от малейшей неполадки в своем болезненном теле. Но его высокомерие в сочетании с ненасытной жаждой власти — величайшая опасность для других рас Вселенной.
Джемисон усмехнулся.
— Неужели же раса, успешно борющаяся против своих врагов, овладевающая знаниями Вселенной, достигшая звезд, не достойна ни малейшей похвалы?
“Чепуха! — раздраженно откликнулся эзвал. — Человек с его идеями — это злокачественная опухоль. Ну, вот, вы уже пять минут подряд изощряетесь в попытках убедить меня в своем превосходстве и в то же время взываете к моей помощи. Это ли не пример человеческого коварства! Остальное очевидно. Скоро мы приземлимся. Учтите — я не причинил вам вреда, несмотря на то, что мог сделать это в любой момент. Я достаточно силен — вы этого не отрицаете. И пусть внизу есть звери сильнее меня — разница в силе покрывается разумом. Неужели эти примитивные твари одновременно и сильнее, и умнее меня?”
— Ну, таких тварей там нет, — медленно сказал Джемисон, встревоженный тем, что его аргументы не возымели нужного действия. — Поймите — ваша родная планета — необитаемый остров по сравнению с этой. Даже до зубов вооруженный солдат бессилен против толпы.
Ответ последовал мгновенно:
“Тогда тут и двое бессильны. Особенно, если один — наследственный урод, калека — и больше мешает, чем помогает второму, несмотря на свое оружие, которым он так гордится и на которое так надеется.”
— Я не переоцениваю своего оружия, хотя мощь его в самом деле велика. И столь важная вещь…
“Как ваш могучий разум, надо полагать, — подсказал ему эзвал. — Тот, который принуждает вас высказывать эти бессмысленные аргументы.”
— Не мой разум, — продолжал Джемисон упрямо, — а ваш. Я имею в виду то преимущество…
“Не важно, что вы там имеете в виду. Вы меня упорно убеждали, что не сможете в одиночку выбраться с острова. Ну, что ж…”
В то же время две огромные лапы сделали быстрое движение. Два оставшихся троса лопнули, словно струны. Удар был так силен, что Джемисона подбросило вверх, и он описал стофутовую дугу, прежде чем начал падение в густом влажном воздухе.
Холодная, полная иронии мысль настигла его:
“Вы запасливый человек, Тревор Джемисон, у вас есть не только аварийный запас за спиной, но и парашют. Теперь вы и сами достигните земли. С этого момента вы можете демонстрировать свои разрушительные способности на всех обитателях джунглей, которых вам посчастливится встретить. Прощайте!”
Джемисон дернул вытяжной шнур парашюта и замер в ожидании. Время шло, но его падение не замедлялось. Он завертелся, пытаясь выяснить, что произошло с парашютом, не запутался ли он в тросах, оборванных эзвалом. Но первый же взгляд принес облегчение. Парашют медленно выползал из мешка. Он тормозился, очевидно, из-за большой скорости, и потому же, когда он раскрылся, прошло несколько секунд, прежде чем падение замедлилось. Джемисон отстегнул ненужные теперь тросы и выбросил их. Он медленно летел сквозь плотный воздух — около восемнадцати футов на кубический дюйм на уровне моря. Джемисон усмехнулся. Скоро и он будет на этом уровне.
Но под ним было отнюдь не море. Всего лишь несколько луж и заросли. Нечто вроде вырубки, но только это была наверняка не вырубка. Поверхность имела серый отталкивающий вид. Догадка молнией пронзила его и заставила застыть кровь в жилах. Болото! Бездонное море склизкой чавкающей грязи. В отчаянии он задергал стропы, как будто с помощью этого мог очутиться в джунглях — джунглях, которые были так близко и в то же время так далеко (по его подсчетам примерно в четверть мили). Он застонал и сжался в ожидании.
Предчувствие близкой гибели заставило его напрячь все силы. Джемисон подтянул стропы парашюта так, чтобы его сносило в сторону. Но деревья были слишком далеко, в пятистах футах к северу, столько же было и до земли. Чтобы достичь деревьев, нужно было падать под углом в сорока пяти градусов, что невозможно без ветра. Когда он думал об этом, он чувствовал дуновение бриза, теперь же и тот стих. Но это уже не имело значения.
Развязка была близка. До земли двести футов, сто, пятьдесят… и вот его ноги провалились в серо-зеленую жидкую грязь. Джемисон забарахтался, вытаскивая ноги и дергая за стропы у самого пояса. С большим трудом, обмотав стропы вокруг ладоней, он протащил себя на несколько футов. Слишком мало. До ближайшего участка твердой почвы было тридцать футов.
Он распластался на податливой поверхности, раскинув руки, чтобы распределить вес равномерно. Но, лежа в грязи, он задыхался. Джемисон размахнулся и бросил несколько строп что есть силы вперед. Это был его последний шанс.
Фортуна его еще не покинула. Стропы запутались в кустарнике. Он подергал — они держались. Рванув еще несколько раз для проверки, Джемисон потянул изо всех сил. Он продвинулся немного вперед и вверх. Двигаться стало легче. Внезапно раздался треск рвущейся материи, и стропы ослабли. Джемисон выбрал слабину и снова бросил стропы вперед. После нескольких попыток болото выпустило его из своих тисков. Джемисон подтягивался, перебирая стропы до тех пор, пока не ощутил в руках корень куста. Он рванулся из последних сил и влетел в кустарник, ломая ветки. Кусты, качаясь, согнулись вдвое под его телом.
Несколько минут он лежал ничком, не зная даже, где находится. Когда он пришел в себя, то почувствовал разочарование — тем более, чем больше была надежда. Он находился на маленьком островке в сотне футов от основного массива. Остров был шириной в двадцать, длиной — в тридцать футов, на нем было пять деревьев максимум в тридцать футов высотой, неизвестно как ведущих жалкое существование на столь непрочной почве.
Но разочарование сменила надежда. Общая длина деревьев превышала сто футов. Этого достаточно. Тут надежда снова погасла. У него есть только маленький топорик. Он представил себе, что должен свалить им деревья, обтесать их, потом перенести на берег. Жуткая работенка.
Джемисон сел. Только теперь он почувствовал, как печет солнце. Оно было почти в зените. Значит, так как планета вращалась медленно, до захода еще часов двенадцать. Можно подождать с реализацией плана и отдохнуть.
Поэтому он отыскал укромное местечко в кустах — он помнил еще о той птичке, которую ему недавно пришлось пристрелить. Джемисон блаженно вытянулся на мягкой почве и накрылся лиственным покрывалом.
Здесь было прохладно, меньше пекло. Небо было чистым. Его сияние жгло Джемисону глаза, и он закрыл их.
Когда он проснулся, солнце заметно склонилось к горизонту. Он проспал несколько часов. Джемисон встал, потянулся и почувствовал себя бодрее. Внезапно он замер, увидев нечто совсем невероятное.
Мост, толще и прочнее, чем любое дерево на его острове, пролег между ним и противоположным берегом. Это было похоже на то, что кто-то выставил из джунглей колоссальную ногу. Мозг Джемисона бешено заработал. Но пока догадка лишь оформлялась в его голове, он уже увидел поднимающееся из кустов голубое ящерообразное тело эзвала.
Прямо перед ним появились три знакомых серых глаза.
“Не бойтесь, Джемисон. Подумав, я решил, что вы правы. Я помогу вам…”
Джемисон со смехом прервал его:
— Ха, то, что вы прибежали ко мне, означает ваше поражение. Что ж, я еще подумаю над этим.
Он вскинул на плечи рюкзак и шагнул на мост.
— Путь будет долог.

2

Футах в пятидесяти от эзвала, почти перешедшего мост, из леса выползла гигантская змея. Первым колыхание высокой фиолетовой травы заметил Джемисон, балансирующий на середине моста.
Из травы поднялась широкая уродливая голова, венчавшая восьмиметровое пиявкообразное желтое тело примерно в метр толщиной.
Голова уставилась на него своими поросячьими глазками.
Джемисон чертыхнулся, проклиная свою судьбу, подсунувшую ему эту тварь в самый неподходящий момент. Он был парализован сверкающими глазками, сковавшими каждый его мускул. Это его и спасло. Страшная голова отвернулась и сконцентрировала свое внимание на эзвале.
Джемисон расслабился, страх уступил место гневу. Он мысленно обратился к эзвалу:
“А я — то думал, что вы чувствуете приближение опасных животных по их мыслям”.
Эзвал не откликнулся.
Чудовищная змея тихо скользила в безмолвии, плоская голова раскачивалась над длинным, извивающимся телом. Эзвал медленно пятился назад, признавая свое бессилие.
“Может быть, вам будет интересно узнать, что как эксперт Межзвездной Военной Комиссии, я недавно подал рапорт об Эристане-II. Там я писал, что использование этой планеты в качестве военной базы весьма сомнительно. Это объясняется двумя причинами: здесь самые прожорливые во Вселенной растения-людоеды и вот эти милые существа”.
Их миллионы. Они чрезвычайно плодовиты, и их численность регулируется лишь количеством пищи, которой на этой планете может служить почти все, поэтому их невозможно истребить.
Самые крупные змеи достигают ста футов длины и веса порядка восьми тонн. Они охотятся днем.
Эзвал продолжал отступать.
Змея была метрах в десяти от него. Он кротко ответил:
“Меня она врасплох не застала. В ее мыслях есть еще что-то, кроме жажды убийства. Впрочем, это неважно. Меня ей не убить. Вся проблема в вас.”
Джемисон поморщился:
“Ну, не будьте так уверены в своей безопасности. Если потребуется, эта тварь может растянуться на сотни футов”.
В ответе эзвала явно сквозила самоуверенность:
“Я пробегу четыреста футов прежде, чем вы сосчитаете до десяти”.
“В этих-то джунглях? Да там же сплошные лианы, а не нормальный лес. Вы прорветесь, но вряд ли быстрее, чем змея. Такую маленькую добычу, как я, она может упустить, а вот вас…”
“Неужели, — прервал его эзвал, — вы считаете меня столь глупым и ожидаете, что я буду прорываться сквозь джунгли, если я могу обогнуть их по краю?”
“И попадете в ловушку. Насколько я помню, джунгли дальше суживаются, закрывая проход. Змея воспользовалась этим”.
Эзвал помолчал, а потом спросил:
“Что же вы не примените свой хваленый бластер?”
“Чтобы обратить на себя ее внимание? Невозможно с первого раза поразить ее мозг, а эти твари полжизни проводят в болоте и движутся там так же быстро, как и на суше. Спасибо за совет”.
Несколько секунд прошло в молчании. Но надо было что-то делать и, в первую очередь, эзвалу.
Джемисон услышал его недовольный “голос”:
“Что же, приказывайте и БЫСТРЕЕ!”
Джемисон был доволен, что эзвал попросил его помощи без всякого договора. Но времени для торжества не было, и он приказал:
“Действовать будем вместе. Сначала змея попытается загипнотизировать вас, это стандартный прием рептилий. В это время она ослабит внимание, и мы воспользуемся этим. Рвите ее позади этого большого рога — там мозг, а я буду отвлекать ее огнем. НАЧАЛИ!”
Голова змеи качнулась. Джемисон медленно, усмиряя дрожь в руке, поднял бластер и опустил предохранитель.
Змея ринулась в атаку, свою последнюю атаку… Через несколько секунд ее дымящиеся останки, продолжавшие извиваться, были сброшены в болото. Джемисон соскочил с моста и рухнул на землю. Эзвал поджидал его впереди. Он пристально посмотрел на Джемисона, но тот выдержал этот взгляд.
— Где платформа? — спросил он.
“В тридцати ваших милях к северу…”
Джемисон помолчал, потом сказал:
— Мы должны к ней вернуться. Я почти израсходовал аккумулятор бластера, нужно его подзарядить. Вернуться необходимо.
Эзвал молчал. Джемисон выдержал небольшую паузу, затем решительно продолжил:
— Было бы неплохо, если бы вы перенесли меня на спине. Из парашютных строп можно сделать упряжь. Нужно добраться до платформы как можно скорее.
Прошло немало времени, прежде чем гордый эзвал согласился.
“Да, — сказал он с презрением, — лучшего способа транспортировки столь беспомощного существа, как вы, не придумаешь. Я согласен.”
Джемисон подошел к эзвалу и расстелил на земле парашют. Вблизи эзвал оказался даже больше, чем он предполагал: расстояние и легкость движения скрадывали размеры. Джемисон по сравнению с ним выглядел совсем пигмеем.
Каждый раз, касаясь тела эзвала, Джемисон чувствовал волну отвращения.
— Это необходимо, — сказал он, как бы извиняясь, обмотал стропы вокруг тела, пропустил их между передними и средними лапами, чтобы не стеснять движения, а сверху положил кусок материи. Переброшенные через шею обрывки строп образовали примитивные стремена. Наконец, он взгромоздился на свою “лошадь”.
— Почему бы вам не изменить свое отношение ко мне, — сказал он мягко, — мне кажется…
От первого прыжка он подлетел в воздух, и потом ему оставалось лишь приложить все силу, чтобы не вылететь из седла. Эзвал со своей стороны ничего не делал, чтобы облегчить ему дорогу. Джемисон, однако, скоро приноровился к причудливому аллюру своей шестиногой “лошадки” и даже стал находить удовольствие в этой бешеной скачке. Слева он него проносилась стена деревьев, похожих на гигантский кустарник, смыкающихся наверху своими кронами.
Внезапно Джемисон услышал команду:
“Держитесь!”
Он мгновенно натянул поводья и упал на шею эзвала, изо всех сил вцепившись в стропы. Эзвал пошел боком, потом снова вышел на прямую.
Когда ритм скачки восстановился, Джемисон оглянулся. Мельком он увидел двух больших четвероногих животных, похожих на огромных гиен. Они не преследовали их.
“Что, впрочем, весьма мудро с их стороны, — подумал он. — С эзвалом им не совладать”.
Что-то заставило его взглянуть вверх. В небе двигалась какая-то точка, в которой, присмотревшись, он узнал звездолет. Боевой звездолет руллов!
Он мог бы узнать его с первого взгляда. Тем временем огромный корабль, чем-то напоминающий меч-рыбу, опустился в чащу джунглей и пропал из виду. Нечего было и думать скрыть этот “сюрприз” от эзвала. Их гибель была уже совершенно неотвратима.
Он воспринял торжествующую мысль эзвала:
“Джемисон, вы предпочитаете застрелиться, лишь бы не попасть в лапы руллов, которые выбьют из вас все ваши секреты? Такой героизм я видел у обеих сторон: и у руллов, и у землян. Но вам это не удастся. Не вздумайте прикасаться к бластеру, иначе я приму меры”.
У Джемисона застрял в горле ком. Надо же было такому случиться.
Делать было нечего. Пришлось подчиниться.
— Безумец, — произнес он наконец безжизненным голосом. — Неужели вы думаете, что руллы вас отблагодарят? — тема была довольно заезженной, а вопрос столь очевиден, что Джемисон даже не изощрялся в красноречии. Но зато он осторожно напрягся, наблюдая за местностью. Факты скажут сами за себя. — Руллы вероломны и нетерпимы к прочим расам.
Но ему не удалось скрыть свой замысел. Эзвал на ходу повел плечом, и Джемисон оказался зажатым его мускулами. Он задергался, пытаясь сохранить равновесие, а ветки били его по голове и рукам. Эзвал, как танк, ломился сквозь заросли. Через мгновение они выскочили на берег океана и остановились на плотном коричневом песке у кромки воды.
Эзвал, как ни в чем ни бывало, спросил:
“Насколько я понял ваши мысли, они засекли излучение платформы?”
Когда Джемисону удалось восстановить дыхание, он ответил:
— Скорее всего. Если вы не остановили реактор, как я на звездолете…
“Вот почему они сели. Но если они зафиксировали огонь бластера во время стычки, то они знают, что кто-то выжил. Мне лучше самому сдаться им, пока меня не приняли за врага”.
— Глупец! Все равно они убьют нас. Мы их враги только потому, что мы не руллы. Неужели нельзя понять…
“Правильно, правильно, — сардонически заметил эзвал, — так и продолжайте, милый Джемисон… Но я им кое-чем обязан. Во-первых, тем, что они подбили ваш корабль, и я вышел из клетки. Во-вторых, они отвлекли команду, и я смог перебить людей. Не думаю, что они отвергнут мое предложение выгнать людей с планеты Карсона. И сведения, которые МЫ извлечем из ВАС, очень помогут НАМ в этом.
Внутри Джемисона бушевала черная ненависть. Лишь гигантским усилием воли он сумел подавить ее. Необходимо убедить эзвала в бессмысленности его плана. Он не вправе отступать.
— И что же, когда вы, наконец, выполните все это, вы думаете, руллы уберутся восвояси и предоставят вам наслаждаться свободой?
“Пускай остаются!”
Джемисону опять стоило большого труда подавить раздражение, вызванное этим самонадеянным замечанием. В сущности, сказал он себе, эзвал дитя нетехнической цивилизации и не знает, что творит. И он продолжал:
— Вероятно, вам известно, что всего лишь несколько месяцев назад люди разбили руллов вблизи вашей планеты. В то время, как мы выбивались из сил, защищая планету Карсона от самых жестоких и безжалостных созданий, когда-либо обитавших в Галактике, вы сделали все, чтобы помешать нам закрепиться на планете, создать базу. Вы знаете, что наши корабли примерно равны по мощности. Но руллы превосходят нас в некоторых отношениях. Их цивилизация, а, следовательно, и техника, старше. Вдобавок, они могут принимать любой облик и улавливать электромагнитные волны с помощью особых органов, унаследованных ими от своих предков, хамелеонообразных червей. Поэтому они становятся превосходными шпионами. Никогда еще нам не удавалось захватить планету, служащую опорным пунктом руллов. Наоборот, они в первый же год вышибли нас с трех важнейших баз. Это было сто лет тому назад. А вы их собираетесь взять в союзники, чтобы победить людей.
“Теперь — да”, — последовал ответ, тем более ошеломительный, потому что Джемисон верил в убедительность своих аргументов.
Время уговоров прошло. Все дальнейшее произошло настолько быстро, что Джемисон не успел ничего подумать. Это и способствовало успеху. Он выхватил бластер и разрядил его в спину эзвала. Белое пламя вылетело из дула, но ничего не встретило на пути. Секундой позже он почувствовал, что летит в воздухе.
Джемисон с треском врезался в заросли. Жесткие ветки рвали его одежду, царапали лицо и руки. Джунглям досталось все: клочки материи, куски кожи, вещи, все, кроме бластера, который Джемисон держал мертвой хваткой.
Он упал в траву, покатился, мгновенно выкинув вперед руку с оружием, изготовленным к бою. Эзвал, мчавшийся на него, затормозил в трех шагах от бластера с гримасой удивления на широкой морде, прыгнул в сторону и исчез в джунглях.
Израненный и чуть живой от потрясения, Джемисон сел и принялся размышлять над плюсами и минусами своей победы.

3

Вокруг стояли странные причудливые деревья чужих джунглей — да и не деревья вовсе, а пестрые желто-коричневые грибы, вытянувшиеся на десятки футов вверх, пробив сплетенные лианы лишайников и красноватой травы. Эзвалу они были нипочем, но для человека, у которого к тому же разряжен бластер, это было непреодолимым препятствием. К тому же эзвал сменил направление, видимо, для того, чтобы сократить путь, и не было ясно, куда идти.
Одно лишь было неплохо — его, по крайней мере, не волокли к руллам!
Руллы! Джемисон вскочил на ноги. Предательский мягкий покров спружинил под ним, и он перескочил на твердую почву. Джемисон знал, что где-то недалеко, скрытый диким буйством красок, прячется эзвал, который слышит каждую его мысль.
“Времени нет. Руллы, несомненно, засекли выстрелы и будут здесь с минуты на минуту. Вы еще можете передумать. Это безумие — брать в союзники руллов. Учтите: наши разведчики, которым удалось вернуться с занятой противником территории, доносят, что ни на одной из тех планет, на которых они были, нет никого, кроме руллов. Я имею в виду достаточно разумных существ. Но ведь они БЫЛИ там! ГДЕ ЖЕ ОНИ?”
Джемисон сделал паузу, чтобы эзвал мог осмыслить вопрос, затем продолжил:
“Несколько раз нам приходилось встречать враждебные цивилизации. Что же мы делали в этих случаях? Объявляли карантин, организуя защиту планеты от руллов, тратили массу времени на то, что, по мнению руллов, не стоило выеденного яйца: пытались установить мирные отношения с туземцами. Изучали их культуру и психологию, пытаясь найти корни конфликта. Если же это оказывалось бесполезным, мы самым бескровным путем свергали их правительства, а затем осторожно ревизовали их культуру, очищая ее от элементов нетерпимости. После этого восстанавливалась автономия, и они могли сделать выбор: присоединиться ли им к федерации, насчитывающей около пяти тысяч планет, или нет. И не было случая, чтобы эта огромная кропотливая работа прошла впустую. Можете теперь сами представить, какова разница в методах людей и руллов. Нам не требуется совершать переворот на планете Карсона. Вы достаточно разумны, чтобы понять, кто ваш настоящий враг. Лично вы, здесь и сейчас, можете сделать первый шаг.”
Больше ему нечего было сказать. Некоторое время он стоял и ждал, однако, ответа не последовало. Джемисон удрученно пожал плечами.
Был уже вечер, солнце проникало сквозь нижние ветви “деревьев” и лианы. Вдруг он понял, что его почти и так уже безнадежное положение может стать еще хуже.
Через два часа выйдут на охоту ночные хищники, днем скрывающиеся в своих убежищах. Против них ему не устоять. Если бы только найти настоящее ДЕРЕВО с прочными ветвями.
Джемисон двинулся вперед, избегая больших кустов, где мог спрятаться эзвал. Это была трудная работа: всего лишь через несколько сот метров он едва мог пошевелить руками и ногами. И тут он услышал первый отклик эзвала.
“Кто-то летает надо мной, он меня видит. Какое-то насекомое, крылья у него совсем прозрачные. Я его слышу… но мысли бессмысленные…я…”
“Не бессмысленны, — прервал его Джемисон, — чужды — вот подходящее слово. Руллы больше отличаются от нас обоих, чем мы друг от друга. Существует, правда, недоказанная теория, что они совсем из другой Галактики. Не удивляюсь, если вы не можете читать их мысли”.
Джемисон медленно двигался сквозь джунгли, держа бластер наизготовку.
“Рулл пользуется антигравитационной машиной, в их изготовлении они достигли совершенства. То, что вы принимаете за крылья, — это аура, излучение органов, формирующих световые волны. Вам выпала столь же редкая, сколь и опасная возможность видеть рулла в его естественном состоянии. Немногим это удавалось, и еще меньше выжило после этого. Видимо, он думает, что вы дикий зверь — может, вы и уцелеете. Впрочем, нет, на вас же упряжь.
В ответе эзвала сквозило отвращение.
“Эту вещь я сбросил сразу же”.
Джемисон кивнул сам себе.
“Ну, превосходно. Ведите себя, как зверь, рычите на него, даже кидайтесь, но уносите ноги, как только он выдвинет сбоку сетчатый отросток!”
Эзвал не ответил. Джемисон напряженно пытался уловить какие-либо отзвуки того, что происходило в чаще. Может, эзвал пытается установить с руллом контакт без телепатии? Хуже всего, если он вернется к этой идиотской мысли о союзе. Джемисон содрогнулся, представив себе, что произойдет в этом случае на планете Карсона. Он вслушивался в происходящее в джунглях и слышал отовсюду слабые прерывистые шорохи: далекий треск растений, ломавшихся под тяжелым громоздким телом, слабое фырканье и рычание, прерывистый низкий вопль где-то совсем близко. Он втиснулся в заросли, осторожно выглядывая оттуда. Эзвал поступил по его совету.
“Он преследует вас?”
“Да, — последовал быстрый ответ, — он хочет меня изучить. Стойте на месте, у меня есть один план”.
Джемисон устроился поудобнее.
“Ну, я вас слушаю”.
“Я приведу его к вам. Вы его убьете, а за это я помогу вам добраться до корабля”.
Джемисон вскочил на ноги. Несомненно, эзвал отказался от союза с руллами. Неважно, из-за его ли аргументов, или же он сам почувствовал, насколько руллы ему чужды. Важно то, что эзвал на его стороне. Но, может быть, это всего лишь хитрость?
“Сейчас я с вами, Джемисон, но берегитесь! Все-таки мы заключим союз с руллами против главного врага — человека. Не знаю, как отреагируют на это мои соплеменники, многие будут против… Впрочем, будьте готовы: скоро я буду у вас”.
Слева от него послышался треск, Джемисон прицелился. На мгновение он успел увидеть сверкающие глаза эзвала, мчавшегося в пятидесяти футах от него. Над ним неслась темная плоская тень.
“Поздно — не двигайтесь, не шумите. Их уже дюжина надо мной и…”
Невыносимо яркая вспышка света прервала его мысль. Ослепленный, он опустился на траву и приготовился к смерти. Но… прошла минута, и ничего не произошло. Когда он прозрел, то понял, что его спас туман, уже совсем прозрачный. Раз или два над ним мелькнули какие-то тени. эзвала не было слышно. Что могло так быстро и без шума обезвредить его? Скорее всего, его парализовали с помощью вспышки света. Руллы применяли этот метод для поражения животных и примитивных форм разума, не привыкших к подобным вещам. Ничто иное не могло парализовать эзвала так быстро, так как он, несмотря на весь свой разум, был близок к животным и поэтому очень чувствителен к механическим формам гипноза. Да, скорее всего, они приняли эзвала за зверя, иначе они не вели бы себя столь неосторожно. Они поймали эзвала, чтобы выяснить, как он здесь очутился, ведь на Эристане-II эзвалы не водились.
Планета была в сфере человеческого влияния, но доступна для руллов, которые, видимо, побывали тут не однажды. Джемисон усмехнулся. Руллы тоже думают, что эзвал — всего лишь животное — тем хуже для них. Если эзвал сумел уничтожить человеческий корабль, то чем лучше звездолет руллов?
На севере в мутном небе что-то вспыхнуло, и через несколько секунд Джемисон услышал раскаты грома. Он вскочил на ноги. Это была не буря. Это были стодюймовые пушки человеческого линкора!
Линкор! Скорее всего, он прилетел с базы на Криптаре-4 или заметил вспышки боя при патрулировании района.
Ответные вспышки были куда слабее. Крейсеру руллов сильно повезет, если он сумеет убраться. Но лично для него это ничего не меняло. Ночь со всеми ее ужасами ему предстояло провести здесь. Если патрульный корабль и вернется, Джемисон не сумеет подать ему сигнала, пока не зарядит бластер. Но руллы, по крайней мере, ему не грозят. Он уже почти ничего не видел, и опасность возрастала с каждой секундой. Единственное спасение — бластер. Но надолго ли его хватит? Джемисон напряженно вглядывался во тьму. Того и гляди, наткнешься на какое-нибудь чудовище, подумал он. Смочив палец и определив направление ветра, он направился в ту сторону, вскоре поняв, что если днем по джунглям было идти трудно, то ночью — невозможно. Через каждые несколько ярдов приходилось заново ориентироваться. От его движений шел такой треск, что он подумывал над тем, стоит ли вообще двигаться. Но перспектива нескончаемого ожидания во тьме была в тысячу раз хуже. Тут он споткнулся, и его пальцы наткнулись на что-то твердое и шероховатое.
ДЕРЕВО!

4

Огромная тварь топталась внизу, алчно рассматривая Джемисона огненными глазами. Семь раз вот такие твари бросались на дерево, визжа и пуская слюни, и каждый раз бластер Джемисона выплевывал тонкий луч всесокрушающей энергии, и зверь шлепался на землю.
Прошло около восьми часов. Если так пойдет дальше, бластера не хватит до утра, не то, что на следующую ночь. И ведь неизвестно, сколько раз ему придется ночевать в джунглях, пока он будет искать платформу и найдет ли ее вообще? Сколько минут он проживет после того, как иссякнет заряд? А ведь победа была так близка… Опять кто-то топтался под деревом. Гигантские когти терзали кору, потом два сверкающих глаза, на секунду отдалившись, понеслись к нему с невероятной скоростью. Сначала он схватился за бластер, но, передумав, быстро полез вверх, к тонким ветвям. Каждую секунду можно было ожидать, что ветви обломятся, и он полетит вниз, прямо в пасть к зверю, но еще больше он боялся, что челюсти вцепятся ему в пятки. Зверь почти настиг его, когда снизу послышался еще более ужасный крик, и на дерево полез еще кто-то. Схватка происходила в абсолютной тьме и закончилась внизу, в круге таких же тварей. Вдруг появился какой-то длинношеий монстр с шестифутовыми челюстями и, как таран, врезался в круг дерущихся убийц. Он оттащил свою добычу в сторону и сожрал в мгновение ока, после чего ушел.
К утру Джемисон остался совсем один. Он уже не надеялся дожить до вечера. Если бы эзвал не припер его тогда к стенке в контрольном отсеке, он сумел бы запастись пилюлями против сна, патронами, часами. Он даже улыбнулся при мысли, что у него могла бы быть спасательная шлюпка. Слава богу, что удалось захватить питательные пилюли на месяц. Он подкрепился и слез с дерева. Насколько он мог судить по скорости эзвала, платформа была в десяти милях к северу. Учитывая болота, заливы и джунгли, платформу придется разыскивать, прочесывая лес кругами. Да и что он получит, найдя ее? Только полный заряд бластера. Платформа сама по себе была лишь суперпарашютом, способным лишь поднимать и опускать тяжести. Ему предстояло самостоятельно с одним лишь бластером преодолеть сто миль моря, болот, джунглей, кишащих хищниками, которые лежали между ним и кораблем.
Но другого пути не было. Он двинулся вперед.
К полудню Джемисону удалось пройти, по его подсчетам, не более трех миль. Белое пятно в небе не позволяло определить время точнее. Он решил немного отдохнуть, тем более, что поблизости поднималось ввысь дерево. Он привязался к ветвям и… кромешная тьма окутала его.
Когда он проснулся, под деревом завывала стая ночных хищников. Неизвестно, сколько времени прошло, но, видимо, ночь только началась. Гигантская лапа ударила по стволу, и дерево дрогнуло. Джемисон отвязался и вскарабкался выше, зная уже, как много могут изменить несколько футов. Сквозь туманную атмосферу этой планеты не было видно звезд, и поэтому ночь растягивалась вдвое. Нескольким кошкообразным тварям удалось довольно близко подобраться к Джемисону, но только однажды ему пришлось применить бластер. Луч был так тонок, что сердце у него екнуло. Но животное, дернув обожженными лапами, свалилось вниз, где его немедленно разорвали на части.
Рассвет наступал так медленно, что казалось, ночи не будет конца. Он увидел внизу несколько гиенообразных тварей, копошившихся над грудой костей. Внезапно в тишине из кустов вынырнула огромная рогатая голова, и двенадцать метров толстого туловища змеи. Ближайшая гиена коротко взвизгнув, превратилась в кусок мяса. Остальные растаяли во мгле. Змея спокойно занялась пожиранием своей пищи, а потом улеглась на траве, пока вздутие на теле спокойно передвигалось к хвосту. Джемисон сидел на дереве, ни жив, ни мертв. Кто знает, может, ей ничего не стоит добраться до него, и тогда никакой бластер не спасет.
Пролежав у дерева длиннейший в жизни Джемисона час, змея убралась восвояси. Прошло несколько минут, прежде чем он спустился на землю, убедившись, что охота закончилась. День только начинался, и солнце, вероятно, еще не достигло зенита. Он проверил направление и продолжил путь.
За этот день он продвинулся намного дальше, в основном за счет отдыха. Он сильно устал, но перспектива провести еще одну ночь на дереве с бездействующим бластером заставила его прочесывать лес.
Некоторое время он изучал окрестности, чтобы запомнить отправной пункт. Радиус первого круга был пятьдесят футов. Это оптимальный вариант найти металлический предмет размером с платформу. Конечно, много времени он потратит впустую, но другого пути не было. Через четыре часа он брел через заросли, заканчивая пятый круг. Темнело. Поиски ничего не дали, надо было вернуться, чтобы пережить еще одну кошмарную ночь. С такими мыслями он закончил пятый круг. Глупо надеяться найти платформу сегодня. Джунгли кончились лишь через несколько миль, и, чтобы прочесать эту площадь, нужна была, как минимум, неделя. Но он все шел вперед, упрямо пытаясь отсрочить конец поисков, хотя опасность нападения увеличивалась с каждой минутой. Неожиданно джунгли расступились, обнаружив поляну диаметром двести пятьдесят ярдов. Почва здесь поросла серым кустарником, сгущавшимся к центру. Едва он сделал несколько шагов по поляне, как из зарослей с противоположной стороны вылетел косматый зверь с горящими глазами и бросился к нему. Оцепенев, Джемисон стоял на месте.
Но зверь не успел добежать. Его ноги запутались в кустарнике, и он не смог, несмотря на все усилия, выбраться. Джемисон понял, что произошло. Веревкообразные ветви опутали зверя, а веретенообразные, как шприцы, ветви вонзились в него. Громадное тело вздрогнуло, задергалось и рухнуло на землю. Ветви все глубже и глубже вонзались в него.
Это был ритт, кустарник, который вкупе со змеями делал планету непригодной для цивилизации. Правда, он рос не везде. Джемисон содрогнулся, представив себе, сколько таких кустов он миновал за последний час.
Был уже поздний вечер, время, когда хищники выходили на охоту. Дневная тишина кончалась. Он поспешно направился к дереву, которое виднелось в туманной дымке.
“Не туда, Тревор Джемисон, левее, — услышал он мысль. — Там есть поляна… Я жду вас. Помогите мне”.
Джемисон остановился в недоумении. Ведь эзвала поймали руллы. Значит, ловушка, но зачем?
“Руллы мертвы. Их машина невредима, но я не могу ей управлять. Помогите мне. Только быстрее, пока между нами никого нет”.
Резко повернувшись, Джемисон бросился к поляне. Все ясно, корабль руллов так торопился убраться, то бросил разведчиков. Эзвал их уничтожил. Остальное очевидно…
“Я их не убивал, — прервал его эзвал. — Это было ни к чему. Сейчас вы сами поймете.”
Джемисон, наконец, выбрался из джунглей. Перед ним на одном конце поляны стояла стофутовая шлюпка руллов, на другом — теперь уже ненужная платформа. Между ними среди серого кустарника были разбросаны червеобразные трупы дюжины руллов. Отростки кустарника протянулись к шлюпке, а некоторые даже заползли в открытый кормовой люк, как бы чувствуя, откуда могут появиться новые жертвы.
Джемисон сразу понял, что произошло.
“Медленно рассуждаете, Джемисон, хотя в логике вам не откажешь. Правильно, я в рубке, меня спасла дверь. Надеюсь, вы сожжете растения и освободите меня”.
Джемисон прожег в кустах проход и поднялся на платформу, сдвинул крышку двигателя и вынул из бластера маленькую капсулу. Без нее бластер был бесполезным куском металла. Подняв еще одну крышку, он сунул капсулу в специальное гнездо. Теперь нужно ждать, пока капсула зарядится энергией. Вообще-то зарядка длится десять минут, но ему хватит и трех. Он прислонился к платформе с таким расчетом, чтобы при малейшей опасности выхватить капсулу и вставить в бластер (хотя это было невозможно). Пока он сидел так, вглядываясь в чернеющие тени на поляне, эзвал молчал. Потом он заговорил сам:
— Значит, руллы не знают о ритте. Оно и неудивительно: таких растений немного. Но как же они поступили так неосторожно, ведь никто не спасся. Может быть, вы объясните?
“В сознание я пришел при погрузке в шлюпку. Но им я этого не показал, у них у всех было оружие. Я притворился спящим, пока меня не пометили в хранилище. Там я разорвал путы и стал ждать подходящего момента для бегства. Внезапно раздался взрыв, и они покинули судно. Потом все они пришли в необычайное волнение и тут же все мысли оборвались. Я взломал дверь и, так как я вижу в темноте, понял, что они все мертвы”.
Джемисону почудилось какое-то движение на краю поляны. Может, это охотятся на него? Три минуты прошли давно, больше ждать нельзя. Взяв себя в руки, он вынул капсулу и вставил в бластер. Все.
Он пристально посмотрел на место, где видел тень. Все спокойно. Вероятно, почудилось… Но все же следует быть осторожным. Он произнес:
— Ну, что же, вы рассказали достаточно. Я могу продолжить. Увидев, что руллы мертвы, вы остались на шлюпке. Ведь если вы и боитесь чего-нибудь на этой планете, то именно кустарника. Вероятно, вы от него спаслись с большим трудом и прекрасно знаете, что чем дальше в джунгли, тем его больше. Тут вы струсили и поняли, что без меня, без моего бластера вам не обойтись. Вы вернулись…
Кустарник был светлее земли. Джемисон закрыл глаза рукой и нажал на спуск. Послышался треск горящей земли. Бластер был заряжен полностью. Джемисон провел лучом из стороны в сторону, потом открыл глаза. Он стоял на краю черного пятна, следующая заросль была футах в двадцати от него.
— Значит, вы уже два дня в шлюпке, — сказал Джемисон, сделав шаг вперед. — В первый день вы, скорее всего, возились с механизмом двери и проникли в рубку только вчера. И на другом ее конце увидели отростки кустарника. Держу пари, что вы задвинули на двери все засовы. Конечно, сквозь металл кустарнику не проникнуть. Вас он может поразить в сотне мест сразу, но перед дверью бессилен. Только поэтому вы и уцелели.
Джемисон сжег второй куст. Теперь ему оставалось сжечь последний, убивший руллов. Он продолжал в том же тоне:
— Два дня вы пытались разобраться в пульте, но потерпели поражение. Если бы вы поняли механизм управления, то давно бы уже удрали. Но вы не поняли… Появился я, и ситуация изменилась.
Он остановился в ожидании ответа эзвала. Тому нечего было возразить, и он молчал. Джемисон проложил себе путь дальше. Оставались лишь щупальцы, проникшие в корабль. Он уменьшил мощность, чтобы не повредить обшивку.
— Сейчас я уничтожу последние отростки. После этого я поставлю бластер так, что он уничтожит вас, если вы сделаете хоть шаг из камеры. Вы будете благоразумны. До ближайшей базы две недели лету, а там мы доберемся до планеты Карсона, где я вас выпущу. Не знаю, правда, найдете ли вы что-нибудь съедобное в камере. Но утешайтесь тем, что, не будь астрогации и гиперпутешествий, вы бы наверняка умерли с голоду, не добравшись до родины. Вы проиграли. Но не беспокойтесь — пока я не открою тайны вашей разумности. Пока. А теперь отойдите от двери подальше: будет очень жарко!

5

Через два дня Джемисон сумел связаться с крейсером дружественной людям расы и через него подать сигнал бедствия на ближайшую земную базу. Но еще целую неделю блуждали они в космосе, прежде чем их подобрал земной корабль. Командир согласился доставить их на планету Карсона. Он ничего не знал о сложившейся там ситуации и, проверив удостоверение личности Джемисона, поверил, что тот сопровождающий при эзвале.
Джемисон добился, чтобы корабль сел вначале в необитаемый район. Здесь состоялся последний разговор с эзвалом.
Планета была богатым миром — бескрайний лес простирался к западу, на востоке сверкала река.
Эзвал легко соскочил на землю и оглянулся. Джемисон стоял у люка. “Ну, как, еще не передумали?”
“Убирайтесь с нашей планеты вместе с вашими сородичами!” — злобно ответил эзвал.
“Только когда у вас будет машинная цивилизация, способная противостоять руллам”.
“Эзвалы никогда не станут рабами машин!”
Джемисон лишь кивнул на это головой. Он разработал другую концепцию. Взрослого эзвала ему не убедить, он слишком устойчив.
“Просто вы индивидуалист, и хотите жить только для себя”.
“Да, только от вас я узнал, что есть расы, живущие коллективно. Эзвалы лишь сотрудничают во имя общей цели. Но мы свободны. Почему-то, я не понимаю, почему, вы принимаете это за слабость”.
“За слабое место. Мы на земле ничего бы не достигли без общества. Кстати, у вас ведь нет имен?”
В ответе эзвала сквозило отвращение:
“Телепаты не нуждаются в кличках. Вы зря думаете, — продолжал он с яростью, что сможете сделать из нас себе подобных с помощью имен, — ярость сменилась презрением. — Впрочем, сейчас ваша главная задача — доказать нашу разумность. Тут я вас и покину”.
Эзвал повернулся и побежал в лес.
Джемисон окликнул его:
“Вы спасли мне жизнь и доказали, что между нами все-таки возможно сотрудничество. Благодарю вас за это!”
“Мне не нужна благодарность человека. Прощайте и не попадайтесь мне больше!”
“Прощай!” — ответил Джемисон.
Как только люк захлопнулся, огромный корабль взлетел.
Перед отлетом на Землю Джемисон представил доклад Военному Совету. Председатель оборвал его сразу же, едва стала ясна основная мысль.
— Мистер Джемисон, в этой комнате, да и на всей планете вы не найдете человека, не пережившего горечи утрат, понесенных по вине этих чудовищ.
Джемисона это пока не касалось.
— Если верно то, что вы утверждаете, мы должны истребить их, не медля. Бывают случаи, когда человек не может проявить милосердие к другой расе, и трудно ожидать от нас милосердия к эзвалам.
Раздались одобрительные возгласы членов Совета. Джемисон обвел взглядом их лица и понял, что председатель прав. Планета была слишком лакомым куском. В истории человечества лишь несколько раз встречались расы, столь ненавидевшие людей, как эзвалы. И надо же было этому случиться, ведь их планета была одной из трех баз, на которых держалась оборона Галактики. Ее нельзя было оставить ни при каких обстоятельствах. В принципе возможно даже полное уничтожение эзвалов.
Но эзвалов можно уничтожать, только зная, что они телепаты, с других сторон они неуязвимы. Они всегда первыми обнаруживали человека, поэтому их нельзя было застать врасплох. Но, зная эту их особенность, ученые планеты легко могли бы их уничтожить, создав машины, излучающие мысли. И с расой эзвалов будет покончено.
Джемисон понял, что рассказывать им о своих приключениях на Эристане-II было бы преступлением. Пусть думают, что это лишь теория.
— Леди и джентльмены, — он поклонился трем женщинам, входившим в состав Совета, — мне остается лишь выразить благодарность Галактической конвенции, пославшей меня, чтобы разрешить эту проблему. Я буду вынужден просить ее о проведении плебисцита по этому вопросу.
— Я считаю это оскорблением, — холодно сказал председатель.
— Я не имел намерения оскорбить вас, но думаю, что члены Совета слишком пристрастны, чтобы решать вопрос о жизни или смерти расы. Благодарю за внимание.
Джемисон сел. Последовавший банкет прошел в полном молчании. После него к Джемисону подошел вице-председатель Совета, сопровождаемый молодой женщиной. Ей на вид было лет тридцать. Прекрасные голубые глаза и стройная фигура делали ее привлекательной, но неженская решительность в ее облике немного портила это впечатление.
— Миссис Уитмен хотела бы познакомиться с вами, доктор Джемисон, — вежливо произнес вице-председатель и быстро ушел, представив их друг другу, словно в этом и заключалась его миссия…
Джемисон внимательно разглядывал женщину.
— Вы ведь доктор наук, мистер Джемисон?
— Да, я физик, но специализируюсь в небесной механике и космических исследованиях.
— Так я и думала. А я вот осталась вдовой после гибели мужа. Меня всегда восхищали его познания, — сказала Уитмен и потом добавила, как бы в раздумье: — Его убил эзвал.
“Видимо, у ее мужа были очень глубокие познания, если она вращается в высших кругах Совета”, — подумал Джемисон, а вслух сказал:
— Сочувствую вам.
— Я очень рада, что вы остались еще на несколько дней, и я могу предложить вам другое решение проблемы, от которой зависит судьба планеты. Вы знаете, что у нас есть спутник?
— Вы хотите создать на нем базу, — медленно произнес Джемисон, видевший его из корабля.
— Не только.
“Что ж, этим стоит заняться, — подумал он. — В потоке бумаг, в водовороте мелких проблем это решение могло затеряться, а бюрократы неохотно пересматривали решения. Правда, он сильно сомневался, что это действительно решение, но в создавшейся ситуации любой компромисс был предпочтительнее открытой вражды”.
— Пойдемте, — сказала миссис Уитмен.
Джемисон в уме прикинул, что зафрахтованный корабль с эзвалами прибудет на Землю лишь через несколько недель, и он может уделить немножко времени Уитмен.
— Прекрасно, я согласен. А вы, как я понимаю, будете моим гидом?
Она рассмеялась, обнажив великолепные зубы.
— Но ведь больше с вами никто не станет разговаривать, не так ли?
Но сколько горечи вызвал ее вопрос у Джемисона!

6

Блеск космического скафандра гида то и дело грозил затеряться в звездном небе, и Джемисону приходилось непрерывно следить за ним, чтобы не остаться одному. Он уже раскаивался, что согласился на этот полет. На пути к спутнику он просмотрел относившуюся к нему заметку в Космической энциклопедии. С первого взгляда было ясно, что на спутнике было невозможно разместить миллионы людей.
Казалось, женщина нарочно старалась отвлечь его внимание, не дать размышлять, ее трудно было рассмотреть на фоне солнца.
Милей внизу, на поверхности спутника виднелись островки леса, выщербленные скалы, редкие участки травы, коричневой и пожухлой.
Джемисон не мог рассмотреть спидометр, вмонтированный в наружный шлем, так как свет дробился на стеклах и искажал картину на циферблате. Но что-то возбудило его подозрения. Он напряженно вглядывался в диск, и то, что он увидел, заставило его сжать губы в упрямую линию. Он включил рацию:
— Миссис Уитмен!
— Да, доктор Джемисон, — слово “доктор” она произнесла как-то насмешливо и даже враждебно. — Слушаю вас, доктор!
— Вы сказали мне, что мы должны пролететь пятьсот двадцать одну милю или…
— Или около того! — смягчился голос, но враждебность усилилась.
— Итак, пятьсот двадцать одна миля. Цифра достаточно определенная, чтобы быть точной. Тем не менее, мы уже пролетели шестьсот двадцать девять миль и все еще летим! С тех пор, как мы покинули Пять городов, прошло два часа…
— Ну, и что же? Это не так страшно, доктор Тревор Джемисон.
Джемисон молчал, размышляя, чем это ему грозит. Сначала он хотел ответить ей столь же высокомерно, но мозг, ставший внезапно кристально ясным, подавил это намерение в зародыше. Здесь крылась смертельная опасность. И, как всегда в таких случаях, мозг работал быстро и точно. Он всегда выходил победителем, это придавало ему сил.
Он начал снижать скорость. Времени было слишком мало, а опасность совсем близка. Но пока скорость велика, ничего нельзя было сделать.
Он спокойно спросил:
— Скажите, убийство предпринято по приказу Совета или это ваша личная инициатива?
— Что ж, теперь это неважно. Мы не предполагали, что вы решитесь на плебисцит. Конечно, мы давно знали, что спутник не годится для базы.
Джемисон рассмеялся, чтобы скрыть свое снижение. Перегрузка была так велика, что он едва сдержал стон. Теперь и остался один, сверкающий скафандр сопровождающего исчез вдали. Скорее всего, она даже не обернулась. Стараясь скрыть это неприятное для нее открытие как можно дольше, он спросил:
— И как же вы меня убьете?
— Через десять секунд ваш двигатель… — она осеклась. О, да вас тут нет… Хотите приземлиться? Все равно я найду вас!
До скалы оставалось пятьдесят футов, когда двигатель остановился. Пламя охватило его, жгучая боль пронзила тело, он ударился о землю, непроизвольно сворачиваясь в клубок, и потерял сознание.
Пятнистая скала, кружащаяся и шатающаяся, — вот что он увидел, очнувшись. Скафандра на нем не было, остался лишь костюм с электрическим подогревом. Он почувствовал на спине чей-то взгляд. Джемисон обернулся: за ним стояла Барбара Уитмен.
— Вам повезло: вы вовремя выключили двигатель. Вам обожгло только ноги. Я уже вылечила их. Вы даже можете идти.
Джемисон посмотрел по сторонам, затем вопросительно взглянул на нее. Она поняла его мысли.
— Быть может, не стоило быть столь щепетильной по отношению к смертнику, но я не могу убить даже собаки, не дав ей шанса выжить. У вас тоже есть шанс.
Джемисон сел, не отрывая от нее взгляда. Он встречал жестоких женщин и до этого, но ни одна из них не была так честна и искренна в своих намерениях, как эта.
— Где ваш скафандр? — спросил он.
Она кивнула на небо.
— Видите черное пятно справа от солнца? Я заложила в него мину. Через триста часов его остатки упадут на солнце.
— Что-то не верится, что вы решили умереть вместе со мной. Люди умирают ишь за свою веру. Во что верите вы? У вас-то есть шанс?
Лицо женщины потемнело от гнева.
— У нас нет ни одного шанса. Мы умрем вместе, ведь вам не дойти пешком до Пяти Городов, а до платиновых рудников и тем более.
— Жалкая бравада. Во-первых, это доказывает, что вы глупы, а, во- вторых, мне никогда не нравились авантюристки. Тем не менее, я благодарен вам за лечение и… за общество.
Джемисон попрыгал на ногах, испытывая легкую боль.
— Ммм… не больно, но еще плохо сгибаются. К ночи это пройдет…
— Однако, вы спокойны.
— Конечно, ведь я жив!
— Вы не понимаете положения дел. Нам нужно идти две недели, делая по шестьдесят миль ежедневно, а это невозможно. Температура ночью падает до минус сто градусов, а иногда до ста семидесяти пяти градусов, в зависимости от близости к раскаленному ядру спутника, благодаря которому здесь вообще возможна жизнь. Что вы на это скажете?
— Что надо идти, — ответил он, не колеблясь.
— Нас сожрет первый же попавшийся грип-кровосос, если мы не замерзнем. Запах крови, который они чувствуют на огромном расстоянии, приводит их в бешенство. Им ничего не стоит сожрать человека целиком. Они способны рыть туннели в этих скалах. Единственная защита против них — бластеры, а у меня остался лишь охотничий нож. Единственная пища на этом спутнике — огромные травоядные, удирающие быстрее лани при виде человека, но способные прикончить дюжину невооруженных людей, если их припереть к стенке. Учтите, что-то в воздухе возбуждает зверский аппетит. Мы приближаемся к смерти с каждой минутой.
— Вы, кажется, этим довольны? — сухо спросил Джемисон.
— Во всяком случае, на землю вам живым не вернуться.
— Вы ошибаетесь. Мне только жаль видеть женщину в столь опасной ситуации. Хороши же, однако, ваши друзья. Но я вернусь.
— Чепуха. Это все равно, что убить грипа голыми руками, — рассмеялась она.
— Не только и не столько руками, а разумом и опытом. Мы дойдем до людей, несмотря ни на что!
Наступило молчание. Джемисон оглядел местность. Насколько хватало глаз, кругом простиралось безжизненное плато. Впрочем, нет! В одной стороне виднелся обрыв. Он задумался на секунду, потом сказал:
— Придется идти к обрыву.
Глубокая тишина окружала их. Молчание было символом, духом этого холодного мира.
— Ну, что ж, начнем наше путешествие.
Они побрели через плато. Идти было нетрудно, сказывалось малое притяжение планеты. Она спросила:
— Что вы хотели сказать об эзвалах?
— Ничего. Если бы я вам что-нибудь сказал, вы бы их уничтожили.
— Вам надо было привести реальные факты, а не теоретические построения. В Совете здравомыслящие люди.
— Весьма здравомыслящие, — иронически подхватил Джемисон.
— Я не верю, что у вас есть факты. Хорошо, покончим на этом.

7

Через два часа солнце стояло высоко в небе. Все это время они пробирались по извилистому плато, лавируя между расселинами, которые вели вниз, в раскаленные недра спутника.
Гигантская пропасть, ранее расплывчатая из-за расстояния, теперь предстала во всем своем величии. Она простиралась во все стороны неприступной, отвесной стеной. Джемисон с трудом произнес:
— Стыдно признаться, но мне ее не одолеть.
— Я ведь говорила вам — это голод. Мы умрем от голода.
Джемисон на секунду задумался и спросил:
— Эти травоядные, они ведь едят молодые побеги деревьев?
— Да, у них длинные шеи, а что?
— И это все, что они едят?
— Еще траву.
— И больше ничего? — Джемисон становился настойчивее.
Барбара вскинула голову:
— Сбавьте тон. Для чего вам все это?
— Извините за тон. Что они пьют?
— Они лижут лед, что скапливается у рек. Там замерзает вода, которая образуется во время таяния снегов. Вспомнила: еще они едят соль. Совсем как земные травоядные.
— Соль! Это-то нам и нужно! Давайте вернемся, мы проходили солончаки. Нужно набрать соли.
— Вернуться? Вы сошли с ума!
— Послушайте, Барбара. Я сказал, что не смогу спуститься. Но выход на самом деле есть. И от голода я не умру — я достаточно скопил жира на канцелярской работе. Но все-таки нам необходимо убить животное. Для этого нужна соль. Надо вернуться.
Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, потом Барбара отвела взгляд и сказала:
— Не знаю, что вы задумали, но все равно это безумие. Вы никогда не видели здешних травоядных. Они напоминают жирафов, только значительно выше. Зря вы надеетесь приманить их солью и убить. Это вам не удастся. Хорошо, мы вернемся. Не все ли равно, где умирать. Дай бог, чтобы нас учуял грип. Это лучше и быстрее, чем смерть от голода.
— Нет ничего страшнее женщины, решившей умереть во что бы то ни стало.
— Не думайте, что мне этого хочется!
— А как же ваш ребенок?
По выражению ее лица он понял, что не промахнулся. В ней нужно было пробудить любовь к жизни. Ее помощь была необходима. От разговора с ней по дороге к солончаку он, сам того не ожидая, получил большое удовольствие. Он не пытался убедить ее в чем-либо, говорил о проблемах человечества, об освоении чужих миров, о взаимопонимании различных рас, о том, как много решений было принято в результате разумного обсуждения.
— Вот, наконец, и солончак, — прервала она его.
Джемисон распихал по карманам куски соли, а затем они побрели обратно. Возвращение проходило в молчании. У него болел каждый мускул, каждый нерв. Отчаянно хотелось спать, но спать было нельзя, сон означал смерть. Он взглянул вниз, и у него закружилась голова. Помутившимися глазами он посмотрел на женщину, на лице которой читались муки голода.
— Держитесь! — крикнул он. — Еще немного!
Они подползли к краю пропасти, слишком глубокой, чтобы они могли спуститься вниз. Казалось, им оставалось только лечь и умирать от голода, глотая ртом живительный воздух. Наконец, она прошептала:
— Что же нам делать? Неужели тут нет спуска?
Но Джемисон уже нашел выход.
— Спуститься мы можем в любой момент. Смотрите, — он подтащил ее к краю, — внизу спасение. Там стадо травоядных.
Слева, немного ниже их, виднелась долина. Спуск в нее был несколько поодаль от них, он весь порос лесом и вторгался в долину, подобно клину. Около него паслось стадо в сотню голов.
— Они постепенно приближаются к лесу. К ним можно подкрасться.
— А потом выбежать и насыпать им на хвост соли? У нас же ничего нет!
— Сначала, — сказал Джемисон, не оборачиваясь, как бы про себя, — нужно подобраться к краю леса, причем так, чтобы животные нас не заметили. Мне потребуется ваш нож.
— Ладно, делайте, как хотите. Вам к ним и на четверть мили не подойти.
— Я и не собираюсь. Если бы вы получше разбирались в жизни, то давно бы поняли, как просто убить зверя. Эта проблема давно решена на всех мирах. Пошли.
— Вы правы. Я тоже считаю, что эта смерть приятнее голодной. Около травоядных животных всегда околачиваются грипы, они подбираются к ним вечером, а утром убивают. Кстати, мясо травоядных довольно жестко. Сейчас как раз темнеет, значит, грипы близко. Скоро они нас учуют и тогда…
— Если потребуется, мы сами к ним придем. Жаль, что я тут никогда не был раньше, тогда все давно было бы в порядке. Но пока наша цель — лес.
Его внешнее спокойствие было лишь маской. Когда они достигли леса, он качался от усталости и голода и едва держал нож, подкапывая корни высокого коричневого дерева.
— Кажется, этот корень так же тверд, как сталь, и так же упруг. Его можно свернуть в кольцо. На Земле это дерево используется в промышленности.
— Да, если вы делаете лук, то вот эта трава может служить тетивой.
— Нет, это не лук. К ним ведь нельзя подойти и на четверть мили, — он выдернул дюймовый корень, отрезал кусок и заострил его. — Ну, вот, теперь подержите концы вместе, а я их свяжу.
— А-а-а, теперь я поняла. Животное заглотит кольцо, в желудке трава разорвется, и острые концы проткнут желудок.
— Этот метод известен на сотне планет, на Земле его применяют эскимосы. Правда, приманка другая, — он подобрался к поляне и принялся разбрасывать кольца. — Мы не можем положиться на одно кольцо.
Мясо было пусть жестким, но все же очень вкусным. Приятно было ощущать, как к телу возвращается энергия. Джемисон проглотил последний кусок и встал, глядя на заходящее солнце.
— Если есть по четыре фунта в день, то шестидесяти фунтов нам хватит. Вообще-то вредно есть одно мясо, но за две недели вряд ли что -нибудь с вами случится. Больше охотиться мы не сможем.
Джемисон вырезал филейную часть животного, лежавшего на траве и упаковал мясо в два тюка, обвязав его травой. Получилось нечто вроде рюкзака. Барбара смотрела на него иронически.
— Вы просто сумасшедший. Ночь мы как-нибудь переживем в пещере, но когда нас найдет грип — ему вы тоже скормите деревяшку?
— А почему бы и нет? — резко сказал Джемисон.
— А потому, что зубы у них тверже алмаза, желудок же не разрезать и ножом, не то что деревом. Именно из-за них здесь нет разумной жизни. У нас есть пища, голодная смерть нам не грозит. Что ж, пусть нас убьет грип — это произойдет мгновенно. Выбросьте из головы эту глупую идею — выжить. Грип настигнет нас в любой пещере, в любой щели и убьет. Естественных пещер здесь нет, все пещеры — это метеоритные воронки, перекрученные движением коры спутника. Нужно найти такую пещеру, чтобы в ней ночью сохранился воздух. Когда подуют холодные ветры, костюмы нам не помогут. Нужен костер.
Дерева вокруг них было предостаточно. Они собрали большую кучу веток и стащили ее в пещеру, на первый этаж. Потом спустились сами, сначала Джемисон, а потом, весьма грациозно, Барбара. Джемисон ухмыльнулся. Молодость есть молодость.
Они перетаскивали топливо на второй этаж, когда вход в пещеру перекрыла черная тень. Он оглянулся — во тьме блеснули клыки и горящие глаза чудовища. Тонкий красный язык нервно облизывал губы в предвкушении добычи, слюна капала на стоящих внизу людей.
Джемисон почувствовал, как его дернули к провалу, и тут же очутился на куче веток внизу. Тут же они принялись протаскивать ветки на следующий этаж.
Скрежет гигантских когтей, расширяющих отверстие, и рев чудовища подгоняли их. Едва они закончили и спрыгнули вниз, как увидели в отверстии второго этажа морду чудовища, освещаемую полуторафутовыми глазами. Внезапно скрежет прекратился, и наступила тишина.
— В чем дело? — спросил Джемисон.
— Он закупорил вход, ему не добраться до нас за те несколько минут, что ему остались до спячки, но нам не выйти. Грип хитер на выдумки. За травоядными он не охотится, только преследует. Просыпается он на несколько минут раньше их и пользуется этим. То же он хочет проделать и с нами. Ведь выйти мы не можем, тут нам и конец.
Всю ночь Джемисон не сомкнул глаз. То он засыпал, то ему чудилось что-то, тогда он вскакивал и метался по пещере. Тьма, как камень, придавила их к земле. Ни малейшего проблеска света. Блеклое, искрящееся пламя костра было бессильным против этой тьмы и беспомощно перед холодом.
Сначала появился озноб, потом холод словно сцементировал его тело. Стены покрылись инеем. Скала трескалась, и каждую новую трещину сопровождал гул, от которого, казалось, вот-вот обрушится потолок. Шум падающих осколков вывел женщину из забытья. Она вскочила на ноги и тоже принялась ходить туда-сюда, согревая руку в руке.
— А почему бы не поджечь грипа? — спросил Джемисон. — Ведь если бы он…
— Он проснется. К тому же его шкуру не проймешь костром. Она похожа на металлоасбест, не горюча, но проводит тепло.
— И ведь надо было попасть в эту переделку мне, единственному человеку, знающему решение проблемы эзвала. И вы еще, вдобавок, пытаетесь меня убить…
— Пыталась. Что толку в этих разговорах? Бесполезно, через несколько минут проснется грип и прикончит нас. Нам его не остановить.
— Вы так думаете? Зверь, конечно, страшный, но помните: эта проблема решена давным-давно…
— Безумец! Его даже бластер не берет. Что ему нож?
— Кстати, дайте-ка его мне. Я его заточу.
Теплело, иней местами подтаял, озноб прошел. Костер затухал, оставляя пепел, топливо сгорело дотла, и как только он погас, пещеру заполнили клубы дыма, сквозь которые ничего не было видно.
Внезапно сверху что-то зашевелилось, послышался треск и протяжный вой. Барбара вскочила с земли.
— Он проснулся.
— Вот вы и дождались своего часа.
— Теперь я вижу, что ваша смерть ничего бы не дала. Это безумие.
Между ними упал кусок скалы и с грохотом рухнул вниз, в глубину пещеры. Скрежет когтей был совсем близко. Барбара сказала ему:
— Он расширяет проход. Спрячемся в расщелину, стена может рухнуть.
— Да, нельзя рисковать. Времени у нас мало, — он расстегнул и снял перчатку, весь содрогнувшись от холода. Подставил нож под затухающее пламя. — Черт побери, ну и мороз. Нужно нагреть нож, иначе ничего не выйдет.
Он накалил лезвие, сделал надрез на большом пальце левой руки и растер кровь по лезвию. Посиневшая от холода рука не кровоточила. Он надел перчатку и, когда рука согрелась, боль возобновилась. Он пошел вдоль стены, как бы забыв о следующей за ним женщине.
— Ага! — воскликнул он торжествующе. Но даже ему эта радость показалась слишком искусственной. Он опустился на колени возле тонкой трещины. — Это как раз то, что нужно, она как раз напротив прохода, — он взглянул на женщину. — Знаете, почему я вчера не спустился ниже? Потому что в этой пещере грип может уместиться целиком. В нем ведь футов тридцать вместе с хвостом?
— Да.
— Отлично, он тут свободно разместится, и есть, куда укрыться нам, пока он не издохнет.
— Пока он не издохнет? — эхом откликнулась она. — Из вас мог бы получиться лучший в мире клоун.
Джемисон промолчал. Он вставил в трещину рукоять ножа и укрепил ее камнями.
— Ну, кажется, ничего. Но нужна двойная гарантия.
— Быстрее, нужно спуститься на следующий этаж, может, там есть выход в другую пещеру, — воскликнула Барбара.
— Я обследовал пещеру, пока вы спали. Там всего еще два этажа.
— Ради бога! Через минуту уже будет поздно!
— Минута мен и нужна. Надо все-таки получше закрепить нож, — и он принялся за работу, в то время, как она пританцовывала за ним от нетерпения. Наконец, он укрепил камень, с которым мучился, и они спрыгнули вниз, успев увидеть приближающиеся глаза зверя.
Костер высветил неясные очертания темной клыкастой пасти с тонким извивающимся языком и рассыпался искрами, когда на него плюхнулась тяжелая туша. Больше Джемисон ничего не увидел — он отпустил руки и рухнул с двадцатифутовой высоты. С минуту от боли он ничего не соображал, даже того, что скребущий звук стих. Вместо этого зверь взвыл от боли, потом послышался сосущий звук и довольное хрюканье.
— Что случилось? — недоуменно спросила женщина.
— Сейчас увидите, — прохрипел Джемисон.
Сосущие звуки доносились в течение пяти, десяти, двадцати минут, постепенно затихая. Вместе с ними стихал вой. Наконец, раздался вопль агонии, и наступила тишина.
— Помогите, мне нужно посмотреть, что с ним, — сказал Джемисон.
— Кто-то из нас спятил, либо вы, либо я. Ради всего святого, скажите, что случилось?
— Он почуял кровь на ноже, лизнул его, порезал язык и пришел в бешенство, а рот наполнился его собственной кровью. Они ведь обожают кровь. Ну, вот, за последние полчаса он ею обожрался.
— Значит, — странным голосом спросила Барбара с усилием. — Теперь нам уже ничто не препятствует дойти до людей?
— Ничто, кроме вас, — он взглянул на нее.
Молча она взобралась на следующий этаж. Джемисон вынул нож из трещины.
— Отдайте нож, — резко сказала Барбара.
Он поколебался, но подчинился. Снаружи было бледное утро.
Небо было легкое, светлое. Утром даже скалы были не так мертвы и черны. Дул сильный ветер. После ужасов ночи день казался еще светлее, он возвращал надежду.
“Ложную надежду, — мысленно уточнил Джемисон. — Спаси меня бог от этой женщины. Ого, она нападает.”
Нападение было внезапным. Он уловил начало атаки по блеску ее глаз. Нож разодрал рукав ее костюма. Он едва устоял на краю пропасти.
— Вы сошли с ума, — пробормотал он. — И не ведаете, что творите.
— Не беспокойтесь об этом. Вы должны умереть, несмотря ни на что. Вы — сам дьявол, но и вы умрете.
Она пошла вперед, выставив перед собой нож, и он ей не препятствовал. Она, по-видимому, не разбиралась в борьбе. Свободной рукой она попыталась схватить его. Этого он и ожидал. Эта дилетантка ничего не смыслила в убийствах. Он схватил ее за руку и рванул на себя, отскочив в сторону. По инерции она пронеслась мимо него и завертелась, как волчок. Теперь она балансировала на краю пропасти, и ей не за что было удержаться. Он вовремя ухватил ее за костюм, чтобы она не свалилась вниз, и выхватил у нее нож. Он увидел ее глаза, мокрые от слез. Она снова стала женщиной, а не орудием убийц. На далекой Земле у Джемисона была жена, похожая на Барбару, и по своему опыту он знал, что она сломлена. Теперь она не опасна.
Все утро Джемисон глядел в небо. Он надеялся на помощь. Планета Карсона к этому времени скрылась за горизонтом, и подчиняясь древним законам, ветер стих.
В полдень он увидел в небе долгожданную точку. Она увеличивалась, приближаясь, пока не превратилась в шлюпку, в которой он узнал шлюпку со своего линкора. Из распахнувшегося люка выпрыгнул лейтенант.
— Сэр, мы искали вас всю ночь, но сигнала не обнаружили.
— Несчастный случай, — спокойно произнес он.
— Вы отправлялись на урановые рудники — это совсем в другой стороне, сэр.
— Ничего, все в порядке, — уклонился от ответа Джемисон.
Через несколько минут они уже летели к звездолету.
На борту линкора Джемисон обдумывал план мести за покушение. С одной стороны, эти люди слишком жестоки, чтобы оценить милосердие. Они примут его за слабость. С другой стороны…
Наконец, он решил не делать ничего, оставить все, как есть, не жаловаться, не обвинять. Это его личное дело. Бюрократы земной администрации вряд ли поймут, что иногда врагами бывают люди, а не руллы. Хотя, скорее всего, это была человеческая слабость. За это не наказывают. Может, и придумают когда-нибудь надчеловеческий суд справедливости. И он обвинит людей в жалости, в горе, в бесстыдстве, в безволии, в непонимании. Барбара Уитмен вынесла что-то из всего этого. И, может быть, когда-нибудь она встанет на его сторону.
По пути на Землю Джемисон запросил, прибыл ли туда командор Мак-Леннан с эзвалами. Ему ответили, что этот медленный сухогруз еще не прибыл. Но через неделю, когда до Земли оставался день пути, пришло ужасное известие:
“Два часа назад получено сообщение: корабль Мак-Леннана вышел из-под контроля над севером Канады. Предполагается, что животные погибли во время катастрофы. Об экипаже ничего не известно.”
— О, господи! — простонал Джемисон, прочитав радиограмму. Листок выпал из его руки и тихо опустился на пол каюты.

8

Командор Мак-Леннан повернулся к двум офицерам:
— Весь контроль полетел к черту. Через четверть часа мы грохнемся на Землю где-то около Аляскинского залива. Мы обшарили весь корабль, но поломки не нашли. Карлинг, прикажите людям покинуть судно в спасательных шлюпках. Потом сообщите на Алеутскую военную базу, что у нас на борту два эзвала, они могут уцелеть при крушении. Пусть определят место падения и прибудут туда как можно скорее. Неизвестно, сколько людей прикончат эти твари, если уцелеют. Ясно?
— Так точно, сэр! — Карлинг выбежал из каюты.
— Стойте! — остановил его Мак-Леннан. — Немедленно примите меры, чтобы они не вырвались из клеток, если уцелеют, и чтобы они пострадали как можно меньше. В них заинтересовано правительство, и мы должны довезти их живыми! Ступайте! Бренсон!
— Да, сэр!
— Возьмите пару человек и закройте люки главного трюма, тогда им не выбраться. Даю вам на все пять минут. Идите!
— Есть, сэр!
Мак-Леннан сгреб в портфель кучу важных бумаг и понесся к хранилищу спасательных шлюпок. Карлинг, явно нервничая, отдал честь:
— Все люди в безопасности, сэр, кроме Бренсона!
— Где он болтается, черт побери!? Кто еще с ним?
— Скорее всего, никто. Все остальные здесь.
— Что за черт… Пошлите кого-нибудь… впрочем, я сам.
— Простите, сэр, — со страдальческим выражением лица сказал Карлинг, — но если через две минуты мы не стартуем, по будет поздно. Встречный поток сметет нас. А насчет Бренсона… Его нельзя было посылать вниз, сэр.
— Почему? — Мак-Леннан впился в него глазами.
— Его старший брат был разорван на клочки эзвалами.
Детеныш услышал угрожающее рычание матери и ее твердую и ясную мысль: “Спрячься под меня, скорее! Двуногий пришел, чтобы убить!” Как молния, выскочил он из своего угла клетки, лишь когти щелкнули по металлическому полу, и вот уже он под ней, в теплой темноте ее тела. Здесь, в ложбине между ее мускулами, он был в безопасности. Он снова услышал ее мысль: “Помни, что я тебе говорила. Люди должны нас считать зверями. В этом наше спасение. Ты любишь жизнь, но если долг потребует, ты должен умереть”.
Ее глазами он видел толстые четырехдюймовые прутья решетки и человека за ними.
— Вам больше никого не убить, проклятые чудовища!
Он выхватил металлический предмет и просунул его между прутьями решетки. Блеснуло белое пламя, и контакт с матерью оборвался. Он услышал рев и запах горелого мяса. Мать бросилась прямо на это беспощадное пламя, бьющее из-под решетки. Человек отскочил. Тьма, застилавшая мозг самки, исчезла.
— Черт возьми! Ну, держитесь!
Детеныш не почувствовал мучительной боли матери — она снова выключила контакт. Она носилась по тесной клетке, уворачиваясь от огня. Какая-то часть ее мозга работала по-прежнему, отыскивая путь спасения детеныша. И она нашла этот путь.
Вместе с шипением огнемета был слышен новый звук, похожий на протяжный вздох, становившийся все выше.
— Дьявол! — выругался человек. — Ну, и живучи же они. Нужно убираться, иначе будет поздно. Но куда делся этот чертов детеныш? Не провалился же он сквозь пол!
Его мысли оборвались, когда шестьдесят пять тысяч фунтов голубого тела самки обрушились на него, прорвавшись сквозь расплавленные огнеметом прутья решетки. Детеныш напряг все мускулы, чтобы его не расплющило. Он услышал протяжный вопль застывшего от ужаса человека. Огнемет выпал из его ослабевших пальцев, он рванулся к выходу, непослушные пальцы едва ощупали трап. В два прыжка самка достигла лестницы, и тут детеныш увидел человека снова, теперь он был совсем крошечный, и услышал второй вопль, оборванный ударом могучей лапы. И тут же мир погас для него.
Тьма обволакивала его мозг, и невыносимо было чувство потери, вдвойне страшное, так как исчезла не только физическая, но и моральная поддержка матери. Только теперь детеныш понял, как сильно он от нее зависел. Теперь он был одинок, и одиночество стало невыносимым. Он жаждал смерти.
Пока он выбирался из-под останков матери, он понял две вещи: что он с каждой минутой как бы теряет вес, и что высокий звук превратился в жуткий леденящий свист. Корабль с каждой секундой падал все быстрее. Древний рефлекс заставил детеныша выбраться из-под матери. От свиста у него болели уши, к тому же ему все время казалось, что пол вот-вот вырвется у него из-под ног.
Детеныш подполз к телу матери, подпрыгнул, стараясь попасть на спину, но промахнулся и угодил на пол с другой стороны. Со второй попытки ему удалось приземлиться на спину. И в этот момент все — звуки, потеря веса — исчезло во всесокрушающем ударе.

9

Прежде всего он почувствовал боль. Болела каждая косточка, каждый мускул, раскалывалась голова. Он снова хотел впасть в беспамятство, но что-то мешало ему, какое-то ощущение, мысли… Чужие мысли. ОПАСНОСТЬ!
Он лежал на холодном полу трюма. Он сполз туда со спины матери, еще раз спасшей его. Корабль развалился надвое, и сквозь пролом виднелось сумеречное небо. Земля снаружи почему-то была белой, а сквозь дыру в стене бил резкий леденящий ветер. По белой земле бесшумно двигались к кораблю черные фигуры людей. Сквозь пролом в трюме луч света белым пятном застыл на теле самки. Мгновенно детеныш скользнул под него, увернувшись от луча и замер там. Голоса людей, искаженные немыслимо изогнутыми стенками трюма, ничего не говорили ему, но мысли он понимал.
“Порядок, командор! Они мертвы!”
Послышался лязгающий топот.
“Как это они мертвы? — ответил другой, чем-то раздраженный мозг, — самка, что ли? Эй, кто-нибудь, дайте свет!”
“Думаете, что детеныш…”
“Сами что ли не видите? Это вам не игрушки. В нем пятьсот фунтов, уж лучше я подерусь с матерым тигром.”
Лучи света обшаривали трюм.
“Не дай бог, если он отсюда выбрался. Тут есть с дюжину ходов… Карлинг! Прикажите своим людям установить прожектор в проломе. И посмотрите, нет ли следов вокруг. В чем дело, Даниэл?”
Эзвал ощутил волну ужаса и отвращения.
“Здесь Бренсон, сэр, вернее, то, что от него осталось. Вот здесь, у лестницы”.
Его эмоции мгновенно передались другим. Эзвал съежился от страха в своем убежище.
“Черт побери! Чепуха получается, но… Сэй! А ведь эта тварь подохла не от удара, она наполовину сожжена”.
Последовала довольно правильная догадка о случившемся, а потом: “Детеныш, наверно, спрятался… он не мог на нее взобраться… С другой стороны… Паркер!”
“Да, сэр!” — мысль эта почему-то прозвучала не в мозгу говорившего, а в голове командора.
“Подведите шлюпку к корпусу под трещиной, подцепите зверя тросом под среднюю ногу и поднимите. Карлинг, следы есть?”
“Никак нет, сэр”.
“Ну, значит, он под ней, живой или мертвый. Поставьте людей у каждого выхода. Направьте прожекторы так, чтобы не было тени. Объявляется боевая готовность! Стреляйте при малейшей опасности!”
Воспоминание об огне привело эзвала в трепет, и он еще сильнее вдавился в плоть матери. Но потом он преодолел страх и стал рассуждать. На его планете он удрал бы сразу же, но здесь не было ничего, кроме слепящей белой пустыни. Но у него был шанс — уже почти стемнело. Но надежда пропала, когда он слегка приподнялся: слепящий свет залил все вокруг, а люди стояли с оружием наизготовку. Пятнадцать человек, насколько это было в их силах, постарались не оставить в ловушке выхода. Детеныш закрыл глаза, защищая их от света.
Внезапно закрывшее его тело матери дернулось и приподнялось. Он подумал сначала, что она ожила, но это было не так. Его залило слепящее море огня. Он изо всех сил вцепился в мать, его захлестнула чудовищная боль, стало трудно дышать, легкие сдавил трос.
Он вспомнил, о чем ему напоминала перед смертью мать: нужно бороться со страхом. Сама она нашла в себе силы броситься сквозь решетку на своего убийцу — и победила. Но здесь много людей и нет решеток.
В следующее мгновение движение прекратилось. Он ощутил под собой что-то твердое, освободился и бросился к ближайшей группе людей в тридцати ярдах от него. Словно молнией ударил его страх и паника многих людей.
“УБИТЬ! УБИТЬ!” Три бластера, направленные на него, были лишь каплей в море спешащих им на помощь. Полуослепший эзвал не видел трещины в палубе, пока туда не угодила его нога. С непостижимой скоростью он свернул в сторону, освободив ногу, и влетел в какое-то отверстие. Это его и спасло. Едва он упал на плиты оказавшейся под дырой секции, как воздух над ним запылал, подожженный дюжиной бластеров.
В одном из углов было достаточно большое, чтобы он мог пролезть, отверстие. Неизвестно было, куда оно вело: в тупик или на другую палубу. Но выбора не оставалось: он ринулся в отверстие.
В следующую секунду рядом оказались люди. Эзвал притаился, выжидая, пока первый из них покажется в отверстии. И этот первый, словно кегли, полетел вниз, а бластер бесполезно разрядился в воздух. Двое других не ожидали его атаки. Это их и погубило. Одного эзвал ударом превратил в мешок с костями, а другому разодрал в клочья живот и грудь. На секунду он задержался и с хрустом перекусил обоих пополам, а потом бросился к ближайшему отверстию. Едва он успел выскочить и свернуть в сторону, как масса огня вырвалась из дыры.
СНЕГ. Странное мягкое белое вещество обожгло ему ноги, наполовину сковав их.
Пляшущий луч света вырвался из корабля и наткнулся на эзвала. Длинная тень эзвала метнулась вперед. Но прожектор осветил и большой черный валун впереди. Эзвал метнулся за него. Тотчас передняя часть камня раскололась под ударами бластеров. С душераздирающим скрежетом камень разлетелся на куски. Пламя метнулось над эзвалом, свалившимся в какую-то яму. Она была заполнена снегом, затруднившим движение. Он рискнул пробежать вдоль небольшой каменной насыпи, ограждавшей впадину, оставаясь незамеченным с корабля.
Дважды ему приходилось падать в снег, чтобы его не нашел луч прожектора. Оглянувшись, он увидел несущуюся к нему спасательную шлюпку. С полдюжины прожекторов на ее днище обшаривали местность, и от них нельзя было скрыться. Ближайшая роща — единственное укрытие — была слишком далеко, судно настигло бы его через несколько секунд.
Футах в двадцати от него была груда наполовину занесенных снегом камней. Собрав все силы, он перемахнул это пространство и очутился на вершине ближайшего валуна. Оттуда он прыгнул в самый центр груды, спрятал голову в снег, выгнув спину, и замер.
Он не видел, как над ним пролетела шлюпка, но мысли сидевших в ней людей он понял. Его не заметили. Шлюпка была постоянно связана с командором.
“Разрази меня бог, командор, если я могу понять, куда он делся. Нигде никаких следов”.
“Вы уверены, что он не выскакивал из-за насыпи?”
“Да, сэр. Снег чист по обе стороны. Он не мог уйти, не оставив следов. Спрятаться негде. О, одну минуту! Тут недалеко есть роща, не думаю, что он там, но…”
“Сядьте и обследуйте ее. Только, ради бога, будьте осторожны! Хватит с нас трупов!”
Эзвал чуть расслабился. Снег вокруг него подтаял, его шесть лап, очутившись в холодной воде, постепенно коченели. В его мире воды почти не было, в худшем случае она была теплой. Как он тосковал по этому миру!
Он насторожился, люди возвращались.
“Ничего нет, сэр. Мы обшарили каждый фут”.
Пауза.
“Хорошо, Паркер. Но все-таки поднимитесь выше и сделайте еще пару кругов. Скоро прибудет вторая шлюпка. Скажите им, чтобы прислали охотничьих собак, как только раненые прибудут в госпиталь. Их должно быть с десяток. С ними мы его живо поймаем, есть следы или нет. Уж они его притащат!”
Эзвал увидел, как шлюпка, набирая скорость, полетела прочь. Едва она отлетела в сторону на безопасное расстояние, он стремглав бросился к роще и скрылся под нависшими ветвями деревьев. Здесь он был в безопасности, пока шлюпка обследовала окрестности. Через пять минут он стоял на краю долины. Перед ним насколько хватало глаз расстилался лес. Слева от него небо странно светилось на горизонте. Это могло быть все, что угодно, но эзвал решил, что там живут люди. Туда путь закрыт. Он спрыгнул вниз и понесся к лесу. Снег был довольно плотным, и эзвал не оставлял заметных следов, особенно, если огибал сугробы. Теперь его не найти с воздуха, люди будут ограничены скоростью собак. Он не знал, что такое “собака”, но представлял, что они меньше и глупее его, только с таким же нюхом.

10

Серый день медленно занимался над лесистыми холмами, когда эзвал решил отдохнуть. На склоне он нашел себе пещеру. Долгие часы он боролся с непривычным холодом, и его чудесное тело сумело выработать достаточно тепла. Теперь он поджал под себя ноги, стараясь согреть каменный пол пещеры. Он слышал какие-то мысли: иногда странные, иногда страшные, а в большинстве — примитивные. Сначала он подумал, что это его подсознание, но потом понял, что это не так. Это были чужие мысли. Он открыл глаза.
Неподалеку на склоне пасся олень. Его мысли были смесью страха и голода. Еда? С вожделением эзвал рассматривал это существо, прикидывая, как бы его убить. Все зависело от внезапности атаки. Он приготовился к прыжку. Очевидно, мясо было съедобное, и он сглотнул слюну, представив его вкус. Тут он услышал звук. Лай! Вместе с ним он услышал мысли, человеческие мысли. Он понял, что это собаки. И они охотятся, охотятся за ним! Он выскочил на холм, чтобы лучше видеть. Отсюда он видел цепочку своих следов, оставленных вчера вечером. Она вела прямо к нему. Он спрыгнул вниз, и тут же над ним пронеслась какая то тень. Он похолодел. В четверти мили от него пролетел самолет и сел внизу, в миле впереди около следа. Открылся люк, и оттуда выскочило пять собак. Сначала они разбежались в разные стороны, потом одна из них взяла след и лаем созвала остальных. А через минуту все пять мчались прямо на его убежище.
Сначала эзвал хотел удрать. Но, подумав, решил подняться вверх по склону. Это было тяжело. И каждую минуту он чувствовал — ищейки идут за ним. А следом — их хозяева. Он еще раз увидел самолет, перенесший собак еще ближе к нему. Он резко свернул с гряды и понесся вниз по склону, потом поменял направление и по кратчайшему пути направился через долину к дальним горам. Но скрыться ему не удалось. Лай то приближался, то удалялся, но не исчезал. Он изнемогал. Но когда, наконец, красноватое солнце закатилось за два далеких пика на горизонте, он решил, что на сегодня спасен. Этого он ждал. Собрав все силы, он понесся назад по старому следу. В долине он увидел два самолета и бродящих между ними людей. Невдалеке кормили собак. Похоже, что они решили заночевать. Горящими глазами смотрел эзвал на этих собак, засыпавших в снегу.
“Как стая они опасны, но если их убить, то, пока привезут новых, ему удастся скрыться”.
Нужно быть предельно осторожным. Иначе люди раньше времени выскочат из самолетов и убьют его. И он ринулся вниз, быстрее, чем поднимаемая им снежная лавина.
Первый пес увидел его. Эзвал услышал его визгливый лай и почувствовал тьму, опустившуюся на мозг собаки, когда он нанес удар. Он резко повернулся и сомкнул челюсти на собаке, прыгнувшей ему на шею. Кровь хлынула ему в пасть, она была отвратительна. Он выплюнул ее, и тут на него двинулась вся свора. Эзвал встретил первого пса когтистой лапой. Клыки пса сомкнулись на ней, пытаясь прокусить голубую кожу, но эзвал легко увернулся и нанес удар. Собака покатилась по снегу и осталась лежать бездыханной, со сломанной шеей. Эзвал повернулся к стае — та удирала, охваченная ужасом. Он вышел победителем. Рядом кричали люди, зажигая огни, но не это волновало его. Мысли собак. Сомнений нет, они боятся его и не пойдут по его следу. И эзвал обратился в бегство. Люди, управлявшие прожекторами, были неопытны и упустили его. Бластеры ударили в то место, где его уже не было. Он перескочил через хребет. Эту ночь он спал спокойно, а утром снова был в пути. В полдень вновь послышался лай. Это поразило его, как гром, он ведь думал, что сумел оторваться от преследователей.
Эзвал рванулся вперед. Он слишком устал, устал жить. Сумеет ли он напасть на эту стаю? Когда наступила ночь, он сделал попытку вернуться, но на расстоянии почуял ловушку. Расстроенный, он улегся на снегу. Становилось холоднее. Внезапно на него посыпались мягкие хлопья, сначала редко, а потом все гуще. Всю ночь он боролся с бураном. Теперь оставалось как можно дальше оторваться от стаи, и следы заметет снегом.
Утром буран стих. Голодный, замерзший эзвал нашел в скале пещеру и решил войти, но остановился на пороге. Внутри был огромный черный зверь. Удивление было взаимным. Эзвал почуял запах тепла, помета, услышал мысли животного и понял, что застал его спящим.
“Другой медведь… вошел… наглец… проснуться”, — вот каковы были мысли медведя-кодьяка. Наконец, животное очнулось ото сна и пришло в бешенство, рванувшись, страшно рыча, на эзвала.
От его удара эзвал полетел в снег, но тут же его лапы впились в землю, и он сам изо всей силы ударил медведя в могучее плечо. Медведь взревел и схватил эзвала лапами так, что у того сперло дыхание. Эзвал попытался освободиться, он слишком устал, чтобы драться.
Это было ошибкой. Медведь испугался и попытался оттолкнуть его и убежать. Но как только эзвал дернулся в сторону, медведь пришел в себя и принялся когтями рвать эзвала. Он взревел в предчувствии победы. Теперь он был полон ярости и стремился к убийству. Освободив одну лапу, он нанес эзвалу страшный удар, от которого тот на мгновение потерял сознание. Но этот же удар и привел его в чувство. Он отразил возвращающуюся лапу и движением челюстей перекусил сухожилия. Среднюю лапу он вонзил в живот зверя, разорвав длинными когтями желудок медведя.
Это решило исход битвы. Но медведь уже не помнил себя, он снова сжал эзвала, повторив свою ошибку. До сих пор ему не приходилось встречаться с таким противником.
Эзвал медленно поднял средние лапы и так же медленно ударил ими медведя, внутренности которого вывалились прямо на него.
Страшно удивленный, медведь упал в снег, продолжая сжимать эзвала в своих объятиях, и умер.
Истощенный эзвал лежал неподвижно, пока не разжались огромные лапы. Наконец, он высвободился и вполз в пещеру.
Запах медведя не испугал его. Он зализал свои раны, свернулся клубком и заснул.

11

Эзвал проснулся с ощущением, что рядом бродят звери. Ощущение было столь острым, что он смог определить их размеры. Зверей было много, но они были меньше медведя. Присутствие зверей успокоило его, значит, поблизости нет людей. Звери пожирали медведя. Эзвал поморщился и снова заснул. Когда он проснулся вновь, большинство волков ушло, осталось только четверо, двое из них старались разгрызть толстую кость, один из зверей обнюхивал вход в пещеру.
Эзвал вскочил на ноги, он был полно энергии. Он пошел к выходу — как раз тогда, когда волк хотел войти. Несколько секунд они рассматривали друг друга. Волк некоторое время утробно рычал, потом попятился, поджав хвост, и исчез. Он не боялся эзвала, но уважал в нем силу. Он был сыт и не расположен к драке с огромным зверем, столь же сильным, как три–четыре волка.
Тут эзвал понял, что раскиданные кости, клочки шкуры, кровавый снег должны быть хорошо видны с воздуха. Он вышел из пещеры.
Два волка стояли у входа, а двое, примерно, ярдах в ста от них. Ближайшие яростно на него посмотрели, но отступили, оставив не снегу кости, которые грызли. Не обращая внимания на волков, эзвал закопал кости в снег и попятился в пещеру, заметая за собой следы.
Эту ночь он провел спокойно, но на следующий день ворочался, чувствуя голодное жжение в желудке. После полудня выпал снег. Когда он кончился, Эзвал вышел наружу. Он вспомнил, что по дороге в пещеру он пересек ручей, подо льдом которого копошились какие-то живые существа.
Эзвал проломил лед в середине ручья и замер в ожидании.
Из ручья доносились какие-то примитивные мысли, дважды но видел на поверхности сверкающие существа. Он наблюдал за их движениями и повадками. В третий раз он быстро сунул правую переднюю лапу в леденящую воду и схватил рыбу.
На льду эзвал разжал лапу и рыба выскользнула на лед. Он съел ее с удовольствием. Она была приятна на вкус, не чета оленю. В течение часа он поймал около четырех рыб. Не так уж много, но он утолил голод. Когда стемнело, Эзвал вернулся в пещеру. Всю ночь он размышлял. Насущные проблемы были решены как нельзя лучше. У него было надежное убежище, источники пищи. И всего этого он добился сам, собственными силами, впервые в жизни. Его мать гордилась бы им, если бы была жива. Да — вот что его беспокоило — он обеспечил себя, но не отомстил за мать. Сколько людей должны заплатить смертью за смерть? Он не знал. На всей планете, вероятно, не хватило бы людей. По крайней мере в этой стране. Из мыслей преследователей он уловил мысли о городах и домах. Ему следует добраться до одного из них и, примерно, подсчитать число жертв, прежде чем начать убивать. Однако, время для этого еще не пришло. Охота еще не кончилась.
На четвертый день все его планы рухнули. По дороге к ручью он попал в бобровую ловушку, как раз больной левой ногой. Он упал на землю и принялся изучать предмет, поймавший его. Разобравшись в механизме, он нажал на рычаг и освободил ногу, потом на пяти ногах поплелся к ручью. Вернуться в пещеру он не рискнул. Вопрос был в том, когда они обнаружат ловушку. Но ни малейшего сомнения не было в том, что оставаться здесь опасно.
К рассвету от устроился на отдых под какой-то скалой и проспал там весь день. К вечеру он спустился к ручью, проломил тонкий лед и наловил рыбы. В эту и следующую ночь он шел по течению. На третий день он проснулся от рева реактивных двигателей. На высоте нескольких десятков метров над ним пролетел маленький самолет. Когда он исчез из вида, эзвал услышал мысль:
“Немедленно покиньте ручей, Ваши следы найдены. Вас преследуют. Меня зовут Джемисон. Я хочу сохранить вам жизнь. Немедленно покиньте ручей…”
Скоро мысль ослабла и исчезла. Эзвал думал:
“Что это за ловушка, куда его хотят заманить? Кто-то из людей знал, что эзвалы разумны. Его дружба — ничем не доказанная — слишком опасна”.
Эзвал не хотел сдаваться без боя. Как стрела из лука он рванулся вверх по течению. Утром он миновал ущелье, до него было недалеко. Невзирая на боль в ноге, он карабкался выше и выше, пока не очутился не гребне, на высоте нескольких сотен футов над ручьем. Нигде не было видно ни самолетов, ни людей. Облегченно вздохнув, он спустился в ущелье.
С наступлением ночи он пересек бесконечную холодную пустыню. Над ним светила горбатая луна и не было видно тех странных огоньков в небе, которые, как он считал, были особенностью этой планеты.
Потом его коснулись первые лучи солнца. Перед ним открылся берег моря с разбросанными кое-где поселками. Эзвал нерешительно топтался на месте. А ведь он нашел то, что ему было нужно. Здесь были люди, которых можно было убить. Но сначала было необходимо скрыться от охотников и залечить ногу. Он хотел спуститься в долину и отдохнуть, но…
Внезапно из-за ближайшей рощи вылетел низко летящий самолет и пронесся над ним. Эзвал видел его лишь на мгновенье, но узнал тот, вчерашний. Теперь самолет преследовал его, повторяя каждое его движение.
“Я не причиню вам вреда. Иначе вы были бы уже мертвы. Вас заметили. Весь район оцеплен и самолеты ищут вас. Остановитесь или вас обнаружат другие”.
Эзвал был беспомощен. Но вопрос, что делать — бежать или остановиться — решился сам собой. Впереди показались поселок и патрулирующая в миле от него платформа. Эзвал скрылся в ближайших зарослях. Самолет приземлился в пятидесяти футах от него. Открылся люк, но никто не вышел.
“Я думал, вы в пустыне, но вы оказались здесь. У вас только один выход. Войдите в отсек и я отвезу вас туда, где вы будете в безопасности. Свободы я вам не гарантирую, но вы останетесь живы. Приближается платформа. Люди на ней не знают, что вы разумны, и их не переубедить. Они вас убьют. Торопитесь!”
Платформа была в нескольких сотнях метров от него. На ней заметили Эзвала. Она повернулась и полетела прямо к нему.
“Быстрее, они не должны заметить меня!” — услышал он.
Эзвал не хотел расставаться со столь трудно доставшейся свободой. Но тут от вспомнил, что сказал Джемисон:
“ЛЮДИ НА НЕЙ НА ЗНАЮТ, ЧТО ВЫ РАЗУМНЫ…”
Значит, об этом знает только Джемисон. Если его убить, знание умрет вместе с ним.

12

Прижимаясь к земле и прячась за зарослями, Эзвал скользнул в люк. Щелкнула дверь и отсек погрузился во тьму. Но перед этим он успел заметить, что в помещение нет ровно ничего, кроме двух маленьких вентиляционных отверстий в стене. Эзвал почему-то не чувствовал досады из-за того, что не мог убить Джемисона, наоборот, он даже обрадовался тому, что теперь не он решал свою судьбу.
Откуда-то снаружи корабля он услышал мысль:
“Доктор Джемисон! Мы тут совсем сбились с ног и ничего не нашли. А вы не видели где-нибудь этого маленького, бедного, недооцененного монстра, а?”
Это был голос командора, причем он был явно враждебно настроен.
Ответ Джемисона был полон иронии:
“А я уверен, что он покинул этот район, командор”.
“Вот как? Ну, что ж, посмотрим. По следу идут 6 собак, след свежий и четкий. Мы не успокоимся, пока не поймаем его. Да-а-а, жаль, что вам не удалось доказать Верховному комиссару, что он совсем безвреден. Ну, ничего, не расстраивайтесь, мы отдадим вам чучело”.
Мысли становились все тише — корабль Джемисона набирал скорость. Но скоро Джемисон понял, что платформа настигает его.
“Джемисон! — раздался яростный голос командора. Немедленно приземляйтесь! Иначе вы будете уничтожены!”
Эзвал почувствовал, что Джемисон находится в раздумье — сесть или попытаться уйти. Но эта нерешительность не отразилась в его ответе:
“Что все это значит?”
“Знайте меру во лжи, Джемисон! Наш человек в доме на холме видел, как вы кружились над рощей и забрали этого зверя. Бог знает, как вам это удалось. Это неважно. Мы держим вас на мушке! Считаю до трех, после открывает огонь! Раз, два…”
Корабль начал снижаться. Эзвал прочел в мозгу человека серию картин: разбитый корабль, мертвый водитель и убитый врагами Эзвал. Он почувствовал горечь человека, у которого не удался важнейший план.
Вообще, Эзвал заметил, что у этого человека совсем другие мысли, чем у людей, убивших его мать. В них не было желания убивать, уничтожать преследователей. И боялся он не за себя.
“Нет времени вдаваться в подробности, — услышал эзвал, — вот суть. Вы знаете, что Эзвалы скрывают свою разумность, потому что боятся, что люди их уничтожат. Это верно, но есть одно “но”: как животные, вы не попадаете под действие межзвездных законов, но как разумные существа вы имеете право на защиту. Силой вам не выгнать людей с планеты Карсона. Но вы можете потребовать, чтобы мы удалились, если докажете, что сможете защищать планету без нас. У нас нет другого выхода. Чтобы доказать правительству, что вы разумны и нам нужно сотрудничать, а не воевать с вами, я пожертвовал своей репутацией и безопасностью. Но это невозможно без вашего сотрудничества”.
В этот момент корабль коснулся земли. Эзвал попробовал стены на прочность, но они не поддавались. Вентиляционные отверстия были размером с его коготь.
“Люди на другом судне — военные, которые шли по вашим следам все это время, чтобы поймать вас, живого или мертвого. Я опоздал к началу охоты и мне не удалось договориться, чтобы это дело передали мне, так как я настаивал на сохранении вам жизни. Вас рассматривали как слишком большую угрозу, и тут я был против Мак-Леннана. Он считал, что армия лучше справится с этой задачей”.
Эзвал услышал другие мысли — гневные, враждебные. Некоторые относились к Джемисону. Другие считали, что тот играет не по правилам. Но все были восхищены тем, что Джемисон сделал невозможное. Через 5 минут люди подошли к самолету. Джемисон закончил:
“Ситуация вышла из-под моего контроля. Вы можете помочь нам обоим — сообщайте мне все, что думает Мак-Леннан”.
Эзвал сел. Он ничего еще не решил. Он не хотел попасться на удочку людям. Но то, что Мак-Леннан наполовину поверил Джемисону, решило дело: эзвал понял, как ему поступить. Сейчас или никогда. Джемисон должен умереть, а Мак-Леннан — убедиться, что эзвал всего лишь зверь.

13

Эзвал увидел, что Джемисон вышел из рубки к поджидавшим его людям в бластерами. Из динамика донесся голос Мак-Леннана:
— Я настолько поражен вашими действиями, доктор, что еще не решил, что с вами делать. Пройдите вперед.
Джемисон молча прошел, куда было указано.
— Порядок, действуйте Карлинг!
Человек с маленьким металлическим цилиндром в руках вошел в рубку. Последовала серия щелчков.
Джемисон резко сказал:
— Предупреждаю, командор, если с Эзвалом что-нибудь случится, у вас будут неприятности с правительством.
— Не беспокойтесь, Джемисон, с вашим сообщником ничего не случится. Я хочу всего лишь проверить, годится ли отсек для его перевозки. Он уснет на несколько часов.
— Сомневаюсь. Вы его предупредили.
— А, — иронически сказал командор, — ваша излюбленная теория. Ну, что ж, посмотрим, догадается ли он задержать дыхание на несколько минут. Готовы, Карлинг? Приступайте!
— Есть, сэр.
Эзвал задержал дыхание. Он не знал — сколько это, несколько минут, но решил держаться до конца.
— Повторяю, командор, если вы рассчитываете его обезвредить, то ошибаетесь.
— Вы хотите сказать, что этот зверь понимает нас?
— Он читает мысли.
— Вы это серьезно, доктор?
— Никогда не говорил серьезнее.
Мак-Леннан приказал:
— Все равно, газ ему не причинит вреда, Карлинг, продолжайте работу еще пять минут. Потом откройте дверь.
— Пять, десять, шестьдесят — не имеет значения. Эзвалы — амфибии и вам нужно, по крайней мере полтора часа, чтобы усыпить его.
Эзвал приготовился действовать. Джемисон незаметно подобрался к машине.
— Командор, я требую прекратить анестезирование. Неизвестно, как подействует газ на эзвала.
— Газ применялся при поимке.
— Нам повезло.
— Ладно, Карлинг. Откройте дверь. Всем отойти.
— Позвольте мне, — Джемисон направился к люку. Такого эзвал не ожидал. Враг сам лез к нему в лапы. Он думал сначала прикинуться спящим, а потом наброситься на людей… Эзвал встал на ноги и двинулся к выходу.
Эзвал и человек стояли лицом к лицу. Эзвал чувствовал, как напряжены сейчас люди вокруг.
Но странно: несмотря на отсутствие препятствий, он колебался. Раньше он убивал людей без всякой жалости, потому что они относились к нему как к зверю и были врагами его расы. Но этот человек был другом. Эзвал смутно чувствовал, что между ними есть какая-то связь, несмотря на все их отличия.
Человек говорил негромко и спокойно и хотя эзвал не всегда понимал слова, он понимал мысли.
“Я ваш друг. И эти люди ваши враги только потому, что вы не хотите понять, что они могут быть друзьями. Вы можете меня убить, вы не дорожите своей жизнью. Но поймите — пока мы стоим здесь, люди и эзвалы на планете Карсона убивают друг друга. В нашей власти остановить их. Не думайте, что я предлагаю вам легкий путь к спасению. Это много труднее любого другого выхода. Слишком много людей и эзвалов верят в свою правоту, слишком многие считают животными тех, кто сильно от них отличается. Многие эзвалы будут считать вас предателем, так же, как и меня люди, потому что они не знают истины, так же, как и эти люди. Это трудная работа, но ее можно сделать с вашей помощью. Давайте же начнем!”
Джемисон повернулся к остолбеневшему Мак-Леннану и сказал:
— Командор, прикажите, чтобы принесли сумку с медикаментами. У нашего гостя повреждена нога.
Мак-Леннан повел головой и один из его людей бросился в рубку. Эзвал стоял на пороге в нерешительности. Собственно, ничего не делая, он уже проиграл. Они уже поверили, что он разумен. Пришел человек с сумкой и отдал ее Джемисону.
— Если вы ляжете, я смогу осмотреть вашу ногу и помочь вам, — сказал он.
Люди вокруг ахнули. Эзвал, наконец, принял неизбежное решение. Он лег и облегченно вытянул больную ногу.

14

Гигантский город выступил из тумана. Город Корабля. Еще с борта самолета Джемисон позвонил жене, она первая узнала о его прибытии. Она мигом съездила в Сад за Дидди, и этот трехсторонний разговор заставил Джемисона почувствовать угрызения совести за то, что он не позвонил раньше. Ведь он был в космосе четыре с лишним месяца, а прилетев, целую неделю потратил на эзвала. Он решил не огорчать этим жену. Таково было бремя века — война с руллами заставила отступить на второй план и любовь, и семью, и детей.
Через час он был дома. Когда прошли первые восторги встречи с семьей, пришли в порядок нервы, он снова втянулся в работу и мог с закрытыми глазами перечислить все дела, хранившиеся у него. Среди них не последним был вопрос об эзвалах.
В силу некоторых обстоятельств этим делом приходилось заниматься ему, главе Научного департамента. Во-первых, идея о разумности эзвалов ни в ком не вызывала энтузиазма. И как-никак, во-вторых, планета Карсона была одной из трех опорных баз человечества. Поэтому он и занимался эзвалом. Он не мог спихнуть это дело дальше. Вскоре ему пришлось провести еще одну встречу на высшем уровне, сыгравшую немалую роль.
— Вот здесь, — от ткнул в зеленую область на карте. — Именно тут, — повторил он высокому жилистому человеку. — Тут должен быть лагерь.
Айра Клаги наклонился вперед и неодобрительно посмотрел на пятно, раздраженно спросив:
— Почему же именно здесь?
— А очень просто, — сказал Джемисон, которого тоже раздражало это занятие. Но война с руллами заставляла администратора играть и не в такие игры, и он продолжил: — Ведь нам нужна вакцина от молодняка этих тварей с Миры, она нужна как можно скорее и в достаточном количестве. А в лесу молодняка больше всего. Поэтому лагерь должен быть здесь.
Могучие кулаки Клаги сжимались и разжимались. Хорошо, что хоть не получил по носу, мрачно подумал Джемисон. Он понимал состояние звездолетчика, но ни в чем не мог ему помочь.
— Мистер Джемисон, вам должно быть известно, что нет там никакого леса. В джунглях кишмя кишит — этот самый молодняк и еще бог знает что за звери. Он встал и ткнул пальцем в другое место. — Вот здесь, в горах, можно. Там тоже не сладко, но климат получше и от зверья забот меньше. Результат будет тот же, а обойдется куда дешевле.
“Разумно, — подумал Джемисон. — Если Клаги агент руллов, то агент неплохой”. Все его реакции анализировались группой психологов в соседней комнате. В случае ошибки в действиях Клаги, перед Джемисоном загорелась бы красная лампа. Пока она была мертва.
— Видите ли, Клаги, это вакцина слишком важна для нас, чтобы думать о цене. Она нужна нам немедленно. За скорость вам будет выплачена премия. Теперь…
— К дьяволу ваши деньги! — заорал Клаги. — Не о них речь! Какого черта сотни отличных парней должны сложить головы ни за что, ни про что!
— Ну, предположим, им есть за что сложить головы. Кроме того, я несу ответственность за свои решения.
Клаги медленно опустился в кресло. Сквозь загар проступила краска гнева. Но он еще сдерживался.
— Посмотрите, мистер Джемисон, вот тут, в конце джунглей, есть большой холм. Я писал о нем в докладе. Это не бог весть что, но лучше, чем джунгли. Если правительству — вернее, вам — нужен лагерь, то мы его там построим. Но это зависит не только от меня — решать будут мои люди.
Джемисон явно скучал. Он, конечно, понимал, каким дураком выглядит в глазах инженера. Но он снова ткнул рукой в зеленое пятно и повторил:
— Здесь.
Клаги вскочил со стула с быстротой молнии и стол Джемисона завибрировал от удара его кулака.
— Разрази меня гром, вы — самый непроходимый тупица из всех, что я видел! Кроме стола ни черта не видите и заработали капитал на чужих жизнях. Посмотрел бы я на вас, как бы вы строили лагерь там, куда ткнули карандашом, если бы очутились бы там на пару минут.
Джемисон ожидал этого взрыва. Лампочка не загорелась. Ему удалось провести встречу, не показав, что это проверка.
— Я удивлен, мистер Клаги, что вы переходите на личности при обсуждении правительственного мероприятия.
Лицо Клаги из красного стало черным.
— Мистер Джемисон, человек, посылающий на верную смерть сотни людей, заслуживает и не этого. Стройте лагерь сами, где хотите. Я отзываю своих людей.
Клаги повернулся на каблуках и вышел. Джемисон не удерживал его.
Проверка еще не окончена. Вопрос был в том, порвет ли теперь Клаги контракт или нет? Рулл никогда бы этого не сделал — ему было все равно, где строить лагерь, хоть на вулкане, ему бы и в голову не пришло заботиться о безопасности людей. Он щелкнул переключателем. На экране появились трое психологов.
— Ну, — сказал Джемисон, — кажется это он.
— Да, — улыбнулся один из тройки, — характер у него тот же. Бьюсь об заклад, что это он.
— Ну, что ж, будем надеяться, что руллы не перехватят его до отлета.
В этой войне никому нельзя было верить, даже здесь, на Земле. Шпионская сеть руллов раскинулась по всей Галактике и на Земле был ее центр.
Как только руллы появились из сгустка тьмы откуда-то вне Галактики, были потеряны тысячи систем, прежде чем гуманоиды смогли мобилизовать флота и остановить противника. Равновесие поддерживалось несколько лет, затем руллы снова двинулись вперед, сражения проигрывались одно за другим, у руллов как бы имелись все тайные планы землян. Это означало одно — утечку сведений, шпионаж. Сначала даже не предполагалось, что руллы могут принимать любой облик, пока однажды тело “человека”, убитого при попытке похитить секретные документы из Исследовательского центра, не превратилось в червеобразное существо с многочисленными отростками. Только тут человечество поняло, какой опасности оно подвергалось. Через несколько часов полицейские машины блокировали все города на тысячах планет и каждый человек прошел проверку.
На одной только Земле было выявлено и расстреляно около ста тысяч шпионов. Однако руллы весьма быстро сумели адаптироваться и выявить их стало возможно лишь с помощью сверхсложных машин-детекторов. И вот теперь руллы, несмотря ни на что, продвигались вперед. Их ничто не брало, ни бактерии, ни вещества, смертельные для человека. Их организм был основан на фтористом обмене. Долгое время велись поиски бактерий, с помощью которых можно было вести войну. Вакцина из лимф животных с Миры-23 была именно этим средством. Но об этом не знал даже Клаги. Ему сказали, что вакцина нужна для регенерационных установок на звездолетах. То же самое думали бы и руллы, заполучи они Клаги.
Звякнул коммутатор, прервав его размышления, Джемисон извинился перед психологами и включил приемную. Секретарша сказала ему:
— Мистер Калеб Карсон.
— Давайте.
На экране появилось изображение серьезного темноволосого юноши. Калеб Карсон был старшим сыном первооткрывателя и исследователя планеты Карсона.
— Получилось, — сказал Карсон.
— Ага, значит, я прав! — он снова включил приемную. — Я лечу в Исследовательский Центр. Если будет звонить Клаги, соедините со мной немедленно.
— Хорошо, сэр.
Джемисон поднялся в лифте на крышу, где в ангаре стоял его аэрокар. Два охранника проверили его карманы и документы, потом сняли отпечатки пальцев — самый надежный метод выявления шпионов.
Джемисон подошел к аэрокару. И тут ему в глаза бросился странный рисунок на его силиконовой поверхности. Раньше его не было. Он потряс головой, протер глаза. Рисунок не исчезал. Он сел в аэрокар и направил его к одному из зданий. “Что за черт, — подумал он, посадив аэрокар на крышу. Механически он выключил мотор и сидел в ожидании пропуска. Он не узнал спешившего к нему служителя, вероятно, новый человек. Но тут он увидел нечто более потрясающее — это не было зданием Исследовательского Центра! Он повернулся к служителю, чтобы выяснить недоразумение, и замер. В протянутой руке был не пропуск, а пистолет. Джемисон почувствовал на лице холодную струю газа, и наступила тьма.

15

Первым его впечатлением был причудливый приторный запах гниющих растений. Он оказался лежащим в парусиновой койке, прогибающейся под его тяжестью, но удобной. Что же случилось? Он — жертва руллов? Или? Конечно, у него на Земле была бездна врагов, да и не только на Земле… Клаги? Что ж, это последний враг. Но похищать правительственного чиновника, чтобы доказать ему свою правоту? Чушь. Джемисон вспомнил о рисунке на аэрокаре, парализовавшем его мозг. Новый способ гипноза? Однако, слишком много вопросов, так ему ничего путного не узнать. Он открыл глаза. Сквозь лианы сверкало зелено-голубое небо. Внезапно он почувствовал невыносимую жару, на него нахлынул рев работающих машин. Он сел и огляделся. Койка стояла в конце еще не законченной просеки. Вдали виднелись пластиковые бараки. “Если это Мира 23 — здесь действует Клаги. Значит, Клаги? Да, сомнений нет. Ну, дай ему бог суметь оправдаться перед Землей!”
Теперь Джемисон понял, что небо кажется зеленоватым из-за энергетического экрана, поэтому и верхушки деревьев излучали слабое сияние. Экран отражал низкочастотные волны, поэтому находящееся в зените красное солнце Миры казалось белым. Мимо Джемисона проехала машина, разбрызгивающая антисектициды. Джемисон перескочил на необработанный участок: эти антисектициды были куда вредней для человека, чем для насекомых. Перепаханная машинами земля кишела черными блестящими червями и знаменитыми красными жуками Миры, убивающими жертв током, и бог знает, чем еще. Он подошел к уже отстроенному зданию и прочитал вывеску:
КОМПАНИЯ МЕРИДАН
АЙРА КЛАГИ — главный инженер
Джемисон вошел в барак. Сидевший за столом юноша лет 20-ти с холодным раздражением взглянул на него. Джемисон без предисловия сказал:
— Мне нужен Клаги.
— А вы кто такой? Что-то я вас не припоминаю, — отпарировал юноша.
— Меня зовут Тревор Джемисон. Это что-нибудь вам говорит?
— Имя — говорит. Босс, платящий на деньги. Но вы-то не Джемисон. Ему в этой дыре делать нечего.
— Вы, кажется, Питер Клаги?
— А откуда вы знаете? Впрочем, это еще ни о чем не говорит. Как вы здесь очутились? Последний корабль улетел пять дней назад.
— Пять дней?! — повторил пораженный Джемисон.
Юноша кивнул.
“Пять дней, — подумал Джемисон. — И дорога до Миры семь–восемь дней. Неужели Клаги все это время держал его без сознания?”
— Где ваш дядя?
— Сначала нужно установить вашу личность и каким образом вы тут очутились, — он поднял с пульта трубку и нажал кнопку. — Вес — выше среднего, густые рыжеватые волосы, глаза — темные, широкий лоб, лицо выразительное, — описывал он внешность Джемисона. Потом, помолчав, ответил: — Все-таки пришлите пару человек, — он положил трубку и повернулся к Джемисону: — Дядя говорит, что вы похожи на Джемисона. Или… на рулла, выглядевшего как Джемисон.
Джемисон улыбнулся и поднялся. Он шагнул вперед, протягивая руку:
— Ну, это-то я сумею доказать. Вашу руку, Питер.
Рука Питера, лежащая ладонью вниз на столе, слегка приподнялась, достаточно, чтобы показать, что под ней лежит маленький бластер.
— Ни с места. У вас еще будет время для доказательств.
Джемисон с минуту смотрел на него, пожал плечами и пошел к двери.
— Назад, — крикнул Питер, сядьте на место!
Джемисон, не обращая внимания на Клаги, рассматривал местность, стоя у двери. До сих пор он был слишком занят личными делами, чтобы обращать на все внимание. Все-таки Клаги пошел на компромисс.
Холм возвышался на тысячи футов над джунглями, но не круто, а постепенно врезался в них, так что не заслонял величественного леса, простирающего до туманных гор на горизонте. Холм был уже почти очищен от деревьев. И тут он снова почувствовал тот знакомый, волнующий трепет восторга, который он всегда ощущал при виде нового мира, новых звезд, таких же сказочных, как эта. Однако вид трех вооруженных людей вернул его к действительности. Первым шел Айра Клаги. По мере приближения к бараку лицо его все более принимало недоумевающий вид. Но он ничего не сказал до тех пор, пока Джемисона бесцеремонно не обыскали.
— Ну, а теперь, мистер Джемисон, напишите здесь свое имя и подпись, чтобы я мог сравнить с документами. Мне бы этого не потребовалось, если б не ваше неожиданное появление здесь.
— Как раз этот вопрос, — зловеще улыбнулся Джемисон, — я хотел бы задать вам! — но он тут же понял, что из такой игры ничего не выйдет. Он рассказал Клаги о событиях, происшедших с ним с момента ухода Айры из его кабинета, не утаив, однако, своих подозрений, Клаги усмехнулся в ответ:
— Дать вам по физиономии я мог бы, но похищение не мой стиль, — и он, в свою очередь, рассказал, что было с ним. Он пошел в Клуб Звездолетчиков и приказал своим людям возвращаться. Он как раз топил ярость в бокале вина, когда его разыскал правительственный чиновник и объяснил ему всю подоплеку. Клаги отменил приказ, а на следующий день подписал контракт и занялся вербовкой людей и загрузкой техники в корабль. Через два дня он стартовал на Миру. — Вы можете связаться с Землей и проверить, — сказал он в заключении.
— Связаться с Землей я должен в любом случае. Хотя ваш рассказ правдоподобен. Но все равно следует в этом разобраться. Мне будет нужен корабль.
Радиостанция с субпространственной кольцеобразной антенной над ней была неподалеку. Из-за контрольной панели вынырнул расстроенный оператор:
— Мистер Клаги! А я уже собрался звонить вам. Опять сгорел конденсатор Мак-Лорена.
— Боюсь, Ландерс, мне придется арестовать вас, — жестко сказал Клаги.
Радиооператор был потрясен и Джемисон — тоже.
— Видите ли, доктор, — сказал Клаги, — это был наш последний конденсатор. Мы остались без связи до следующего судна, а оно будет через 6 суток.
Это был серьезный проступок. Питер Клаги отдал бластер Джемисону, с облегчением схватившему его, и шагнул к оператору.
— Страхуйте меня, пока я его обыщу.
Позади Джемисона Клаги тоже достал бластер. Оператор протянул руки вперед. Племянник Клаги схватил его за руку и с облегчением повернулся:
— Это человек, сэр!
Обстановка разрядилась. Джемисон спросил, нет ли на планете еще одной станции. Клаги ответил, что есть, в девятистах милях отсюда, на урановых рудниках.
— Мы можем вместе слетать туда на аэрокаре, — Питер Клаги бросился к группе стоявших невдалеке аэрокаров и привел один. Через минуту они были в воздухе. Корабль вел Питер. Айра Клаги молча смотрел в окно, Джемисон тоже решил поразмышлять.
“Видимо, руллы хотят нам помешать получить вакцину. Это ключ ко всему. Они устроили ему ловушку с помощью этого дьявольского рисунка на аэрокаре и привезли сюда”. Он содрогнулся, представив себе, что неделю провел на корабле руллов. “Но почему они его не убили? Видимо, потому, что если бы был убит администратор, проект бы остался, человека заменить можно. Тут все было хитрее, в интригу вовлекался Клаги, от которого тоже зависел проект. Значит, присутствие Джемисона на планете нужно по сценарию, — он вздрогнул. — Ведь он ведет себя вполне естественно, значит, тоже по сценарию. Там предусмотрено, чтобы он вместе с Клаги очутились здесь, над лесом, далеко от ближайшего жилья. Так было задумано”, — Джемисон встал. Нужно немедленно связаться с рудником.
На горизонте сверкнула точка — второй кар, больше и мощнее его собственного. И вооруженный. Он настигал их. Джемисон повернулся к пульту и замер: перед ним с бластером в руке стоял Питер Клаги. Дуло бластера уперлось Джемисону в живот.
— Питер! Ты сошел с ума! — крикнул Айра.
Он бросился к Питеру, но тот направил на него бластер:
— Сдать оружие! Быстро!
Джемисон протянул к Айре руку:
— Мне остается надеяться, Клаги, что ваш племянник жив. Это — не Питер Клаги, и вообще не человек.

16

Теперь Джемисон все понял. Питер отказался пожать ему руку мотивируя это тем, что Джемисон мог оказаться руллом. Его с самого начала поразила свежесть Клаги в этом душном климате. Теперь ясно, откуда она. И понятно, кем был радиооператор, чью “человечность” удостоверил Клаги рукопожатием. Он внимательно разглядел “юношу”. Его всегда поражало совершенство маскировки, никогда не разрушающейся в присутствии людей. Джемисону же всегда виделись червеобразные, многорукие тела руллов.
Айра Клаги очнулся, наконец, от шока:
— Что вы сделали с моим племянником?
Джемисон схватил его за руку:
— Спокойно, приятель. Ему ведь даже не понадобится бластер — он убьет вас излучением.
Рулл молча протянул то, что казалось рукой, к пульту и щелкнул тумблером. Аэрокар начал падать в чащу леса. Другое судно, как заметил Джемисон, тоже нырнуло в лес. Странно, но второй кар не приземлился. Он завис над землей, на высоте нескольких футов. Вероятно, он не хотел оставить след. Из машины выскочили двое руллов в человеческом обличье и направились к ним. Джемисон понял, почему они старались не касаться земли — ведь здесь, в гуще леса, кишмя кишели юные лаймфы.
Может, руллы и не знали цели работ Клаги, может, это была просто превентивная операция против Земли. Их привели в замешательство лаймфы. Взрослые особи были безобидны, они не передвигались. Молодые же нападали на все, что двигалось. Стоило движущемуся предмету остановиться, они о нем забывали. Они бросались на все, на падающие листья, раскачивающиеся деревья, текущую воду… Миллионы их гибли от атак на мертвые предметы, почему-либо двигающиеся. Но некоторым везло и через два месяца они превращались во взрослых особей. Те представляли собой твердые ульеобразные конструкции, которые не могли двигаться. Эти улья встречались на каждом шагу, на земле или деревьях — всюду, где молодые лаймфы настигали жертву. Взрослая особь жила меньше, но была весьма плодовитой. Жила она за счет запасов, приобретенных до превращения. Всю свою короткую жизнь они проводили в непрерывном размножении. Но дети оставались в них. Они развивались в родителях и начинали их пожирать. Это останавливало размножение, но детенышей было уже так много, что она пожирали друг друга. И несмотря на все это, какая-то часть ухитрялась спастись. На этом мысли Джемисона прервались, так как “Питер” щелкнул тумблером и дверь аэрокары открылась:
— Выходите, живо!
Они спрыгнули на землю, где их уже поджидали руллы. Руллы повернулись друг к другу.
— Это они разговаривают, — прошептал Джемисон. — Им трудно говорить по-человечески.
“Клаги” повернулся к ним и сказал Айре:
— Вы свободны. Можете убираться на аэрокаре ко всем чертям, но сегодня сюда не возвращаться!
Джемисон и Айра были потрясены. Клаги сказал:
— Нет, если Джемисон остается, то и я тоже.
— Но почему? Ведь он вам не нравится!
— Это так, но… — он бешено проорал: — А, так вы знаете! Значит, вы убили племянника еще на Земле!
Джемисон предостерегающе положил руку ему на плечо. Рулл ответил:
— Ваш племянник жив. Он здесь, — он подошел к зависшему аэрокару и открыл люк — внутри лежала неподвижная фигура, похожая на “Питера”.
— Он пробудет без сознания несколько часов. Мы усыпили его утром, в лагере. Так было нужно.
Это было правдоподобно. Руллы стали совещаться. Поступок Клаги выпадал из сценария. В этот момент Джемисона привлекло какое-то движение в траве, довольно далеко, но он сразу понял, что это. Это молодые лаймфы! Короткое совещание руллов окончилось и “Питер” обратился к Клаги:
— Лезьте в кар, я отвезу вас.
— А что будет с Джемисоном?
— Он останется здесь. Через час стемнеет. Когда вы прилетите за ним, он будет уже мертв.
Какой смысл? Зачем? Конечно же! Все помнят, как Клаги выступал против проекта — подозрение в любом случае падет на него. Начнется расследование и проект будет остановлен. Это в случае, если они не знают о цели проекта. Просто где-нибудь разведцентр руллов получил сведения о повышенной активности людей в этом районе и послал группу агентов. Стандартный их метод. Джемисон уголком глаз следил за движением травы. Лаймфы были уже в тридцати–сорока футах от них. Круг замкнулся. Он не медлил ни секунды. Он правильно понял план руллов — нужно было действовать. Он подошел к Клаги и сказал:
— Ступайте в кар. В самом деле, они правы, — и шепотом: — Мы окружены лаймфами. Я замру и спасусь. Идите, — он подтолкнул Клаги. Тот немного поколебался и вошел. Джемисон прыгнул в сторону и побежал. “Они меня не убьют, это не по сценарию. Только бы отвлечь их внимание на несколько секунд”.
Каждый его нерв натянулся и лопнул, и он упал в траву не в силах пошевелиться. Сознание он не потерял, но прошло несколько секунд, прежде чем он понял, что случилось. Один из руллов парализовал его. Страшная мысль пришла ему в голову. Что если какой-нибудь лаймф впился в него, пока он падал и теперь пожирает его! Ослепительная вспышка света осветила уже темнеющие джунгли. Еще одна, еще! Он мог только гадать, что произошло. Шли минуты. Редели вспышки. Глаза резало, он не мог их закрыть. И через секунду он понял, что это хорошо — в поле его зрения появилась уродливая головка лаймфа. Он просеменил на маленьких ножках вблизи него. Земля ушла из под Джемисона. Он понял, что его подняли. Сначала он испугался, что это рулл, но нет — его нес на руках Клаги. Прежде чем захлопнулся люк, Джемисон мельком увидел трех руллов в футах пятидесяти от корабля. Они потеряли человеческую форму и на членистых многоногих телах тут и там блестели шишки излучателей света, с помощью которых создавалась видимость людей. И повсюду в их тела внедрялись лаймфы.

17

— Как, говорите, назвали? — переспросил польщенный Джемисон. Он был в своей каюте в корабле, летящем с Миры 23 на Землю.
— Он хотел взять ваше имя, но ему объяснили, что это будет нетактично. Так что его зовут Эфрами.
Джемисон откинулся в кресло. Он улыбнулся тому, что Эзвал хотел взять его имя. А, в принципе, это было из ряда вон выходящее событие. “Что в имени?” сказал древний поэт. Это была одна из его немногих ошибок. Люди, выйдя в космос, обнаружили много рас, которые не имели имен. Ни одна из них не создала цивилизацию. Джемисон понимал, конечно, что за сотню лет понятие “цивилизованности” было искажено до той степени, когда раса считалась тем цивилизованней, чем активней она боролась против руллов.
— Эфрами… — повторил он, — и второе?
— Джемисон. Это было возможно.
— Ха, еще один родственничек. Жене сообщили?
— Да, я ей звонил. Но она была слишком расстроена вашим исчезновением.
Он был весьма рад, что уже успел поговорить с Ведой. Поэтому он принялся непринужденно болтать с собеседником. В результате родилась идея: изготовить индикатор, который бы издавал мысленные импульсы: “Меня зовут…” и каждому индикатору присвоить имя. Миллионы таких индикаторов необходимо привезти на планету Карсона и там использовать их для лечения эзвалов. Делать метки можно из материалов, со временем растворимых в крови. Но к этому времени каждый эзвал уже будет знать свое имя. Несомненно, эту идею можно преподнести Совету.
Затем он соединился с одним исследовательским институтом и сообщил о том странном рисунке, парализовавшем его. Через несколько дней он снова был в своем кабинете.
— Вас хотят видеть, — позвонила секретарша.
— Да, включите, — на экране появилось взволнованное лицо жены.
— Мне звонили из Сада. Дидди ушел искать Источник Звука.
— О-о… — протянул Джемисон.
Он любовался ее лицом. Она и в самом деле была привлекательна, с нежной кожей и угольно-черными волосами, хотя замужество и материнство все-таки повлияли на нее.
— Веда, тебе не следует волноваться.
— Но ведь он ушел, а вокруг кишат эти руллы!
— Из Саду его отпустили. Они знают, что делают.
— Но ведь его не будет всю ночь!
Джемисон медленно кивнул.
— Видишь ли, дорогая, так нужно. Это неотъемлемая часть процесса воспитания и мы должны подчиниться. Мы этого уже долго ждали… — он переменил тему разговора. — Лучше развлекись, пройдись по магазинам, купи что-нибудь, возьми… ну, сколько хочешь денег. До свидания, дорогая, и, главное, не расстраивайся!
Он встал и подошел к окну. Перед ним были здания Бюро. Проспекта и Корабля он не мог видеть, они были по другую сторону здания. Дальше простирались пригороды, далеко-далеко, до туманного горизонта. Где-то там, внизу, его сын искал Источник.
Темнело. Дидди Джемисон шел по улице. С самого начала, всю жизнь, он размышлял, что такое Звук. Он никогда не прекращался. Ему говорили, что где-то “снаружи” его нет. Но он был уверен, что это не так, ведь говорили же ему иногда неправду, чтобы проверить его. Скорее всего, и это было ложью, которую он должен опровергнуть. Звук был все время, в Саду и в его комнатах, говорил ли он или молчал, в столовой, заглушая его, мамы и отца шум, когда они вместе ели, и даже во сне звук не прекращался. Он был привычен. И вот сегодня Дидди решил поискать место, где нет Звука. Сначала на одной улице, потом на другой. Скоро он потерял им счет. Он поужинал в маленьком ресторанчике и снова вышел на улицу. В ста футах от него стоял человек, которого он впервые заметил 10 минут назад. Что-то в нем вызвало тревогу. Дидди перешел улицу и, надеясь ускользнуть, вышел на другую, более людную улицу. Он еще надеялся, что это не рулл. Но к первому человеку присоединился второй, и они направились к нему. Дидди подавил желание повернуться и убежать. Если это руллы, то ему не убежать.
— Малыш!
Дидди остановился и повернулся к ним, как если бы увидел их впервые.
— Ты что-то поздно гуляешь.
— Это моя ночь, сэр.
“Человек” полез в нагрудный карман. Странное это было движение — как если бы рука перемещалась отдельно, сама по себе. Наконец он вынул руку и протянул значок.
— Мы агенты Бюро. Ты пойдешь с нами на Проспект.
Сразу после обеда раздался звонок в дверь. Джемисон открыл. На площадке стояли два полицейских.
— Доктор Джемисон? — спросил один из них.
— Да?
— Тревор Джемисон?
Джемисон кивнул.
— Отец Декстера Джемисона, девяти лет?
— Да, — Джемисон схватился рукой за косяк двери.
— Наш долг, согласно закону, сообщить вам, что ваш сын находится в руках руллов. В течение нескольких часов его жизнь будет в смертельной опасности.
Джемисон ничего не сказал. Офицер рассказал ему вкратце всю историю.
— Мы знаем, что сейчас руллы скапливаются в районе Солнечной системы. Мы не можем уследить за всеми. Сейчас мы производим лишь подсчет их числа. Вероятно, вы понимаете, что нам важней узнать конечную цель руллов, чем выловить отдельные группировки. Видимо, сейчас мы имеет дело с особо крупным заговором. Но мы делаем пока лишь первые шаги к разрядке. Нужна ли вам еще какая-либо информация?
Джемисон колебался. Веда сейчас мыла посуду на кухне. Она не должна узнать, что приходили полицейские. Но он еще не узнал всего.
— Вас надо понимать так, что вы не будете освобождать Дидди сейчас?
— Пока у нас нет информации о намерениях руллов — нет. Ситуация должна созреть. Вам не следует вмешиваться. Это все, сэр. Вы можете звонить нам время от времени. Мы вам звонить не будем.
— Благодарю вас, — автоматически сказал Джемисон. Веда крикнула из кухни:
— Кто приходил, дорогой?
— Кто-то искал человека по имени Джемисон. Ошибка.
— А-а, — она сразу забыла о происшествии и не вспомнила о нем.
Джемисон пошел спать.

18

Дидди знал, что не должен сопротивляться. Он должен сорвать планы руллов. Этому его учили в Саду.
Нужно сначала выяснить, что за план у руллов. И ждать инструкций. Пока “люди” притворялись людьми. И Дидди покорно шел за ними. Улица становилась светлее. Вдали на черно-синем небе четким контуром выступил корабль.
Здания вдоль проспекта, за день накопившие солнечную энергию, светились. Руллы с Дидди на буксире подошли к барьеру-проходной. Здесь, около плиты восьмифутовой ширины, они остановились, глядя на расположенные под решеткой вентиляторы. В начале войны охраняемые объекты окружали бетонные заборы с электрозащитой. Но вскоре выяснилось, что ток для руллов не преграда. Колючей проволоки они просто не чувствуют, а бетон крошат своим излучением. А среди ремонтников всегда оказывались шпионы, саботирующие работу путем убийств. Вооруженные патрули слишком часто убивали своих. И, в результате, несколько лет назад был создан вентиляционный барьер. Он окружил Пригород. Люди его не замечали, но руллов но убивал за три минуты. Конструкция барьера была строго засекречена.
Дидди воспользовался нерешительностью спутников и сказал:
— Благодарю вас, дальше я могу пойти сам.
Один из шпионов рассмеялся. Его смех с небольшой натяжкой мог сойти за человеческий, но эта натяжка все и портила.
— Слушай, парень, ведь ты, наверно, неплохой спортсмен. Не хочешь ли нам помочь? Это недолго.
— Помочь?
— Видишь этот барьер?
Дидди кивнул.
— Отлично. Мы тебе говорили уже, что служим в тайной полиции, знаешь, против руллов. Ну, и однажды мы с другом говорили о делах и обнаружили путь, которым рулл должен пройти через барьер, прежде чем погибнуть. И такой странный результат получился, что мы решили его проверить, прежде чем докладывать наверх. Сам понимаешь, куда. Если мы ошибаемся, нас засмеют. И мы решили сначала проверить.
“Никто… не должен… пытаться нарушить… планы руллов”. Этот приказ столь часто повторялся Дидди, что сейчас как это откликнулся в мозгу Джемисона. Джемисон колебался, он не знал, сказать ли “да” или “нет”. Но годы учебы взяли свое.
— Все что нужно — пройти через барьер и вернуться, — сказал рулл. Дидди, не говоря ни слова, выполнил приказ; секунду он стоял нерешительно: вернуться ли ему и побежать к зданию в тридцати футах от него. Но тотчас он понял, что руллы убьют его. И он вернулся.
По улице по направлению к барьеру шла группа людей. Руллы и Дидди посторонились, уступая дорогу. Полиция? Ему отчаянно хотелось, чтобы все шло по плану. Люди неторопливо перешли барьер и скрылись за зданием. Рулл сказал:
— Нужно быть осторожными, чтобы нас не заметили.
У Дидди было свое мнение на это счет, но он промолчал. Они отошли в тень.
— Протяни руку.
Дидди протянул руку. “Сейчас меня убьют”. Он чуть не заплакал, но выдержка, которой его учили в Саду, и тут не изменила ему, Руку пронзила боль.
— Мы взяли у тебя кровь, парень. Видишь ли, мы думаем, что тут все дело в бактериях. Они разбрасываются пульверизаторами один раз в секунду, поэтому мы этого не чувствуем. Бактерии смертельны для руллов, но безвредны для человека. Чтобы они не разносились, их засасывают обратно вентиляторы. Одни и те же бактерии используются во многих циклах. Теперь ты понимаешь?
Дидди был потрясен. Ведь там действительно могут быть бактерии. Мало кто знает, как устроены барьеры. Неужели руллы узнали это?
Второй рулл делал что-то в тени здания. Там вспыхивали вспышки света. Дидди понял, что тот исследует его кровь, пытаясь понять, что там.
— Бактерии, попавшие на человека, сразу же умирают. Видимо, используется один вид, иначе невозможно было бы сделать несколько циклов. Если бы мы нашли средство защиты от них, то легко прошли бы через барьер — как ты сейчас. Понял, как важна наша задача? А, мой друг кончил анализ. Подожди немного.
Он подошел ко второму шпиону. Их разговор длился не более минуты. Рулл вернулся.
— Можешь идти, парень. Мы тебя не забудем.
Дидди не поверил своим ушам.
— Разве это все?
— Все.
Дидди вышел из тени здания и пошел к барьеру. Руллы шли за ним, но не пытались задержать его.
— Эй, парень! Смотри, тут еще двое ребят. Вы можете искать Звук вместе!
Он обернулся. К барьеру бежали двое мальчишек.
— Кто последний добежит, тот рулл! — крикнул один из них и они молнией понеслись к барьеру. Дидди пошел за ними.
— Меня зовут Джекки, — сказал один.
— А меня Джил, — добавил второй.
— А я — Дидди, — представился Декстер. У каждого был свой Звук, но искать можно вместе. К ним подкатил кар и остановился, как только его фотоэлементы заметили их. Они сели в него и помчались по Пригороду, между кранов и механизмов. Дидди никогда не был ночью на Проспекте и в другое время был бы очень взволнован такой поездкой. Но теперь он размышлял. Кто эти ребята? Руллы? Они никогда не забирались так далеко. То, что они пробежали, а не прошли сквозь барьер — просто случайность. Но что бы не случилось, он должен сотрудничать с ними. Таков закон, так его учили. Он стал искать источник. Но куда бы он ни заходил, в какой бы зал ни заглядывал, Звук не стихал. Они ни разу не пересекли больше барьер. Если здесь и была преграда для руллов, она была невидима. Двери всех зданий были широко раскрыты. Он надеялся, что в какой-либо закрытой комнате будет смертельный для руллов воздух. Но закрытых комнат не было. Хуже всего было то, что кругом не было ни единой души, никто не мог помочь ему. Только бы узнать, руллы ли его спутники! Если это руллы, то вдруг у них есть какое-то сверхмощное оружие, которое может повредить Корабль?
Они вошли в огромное, площадью в половину квадратной мили здание. Джил и Джекки не возражали. В здании не было пола — была гигантская пропасть, наполненная какими-то кубическими конструкциями. Вершина ближайшей из них была в четверти мили от пола, сделанного из прочнейшего пластика, прозрачного до такой степени, что сквозь многие мили можно было видеть вспышки гигантских ядерных реакторов.
И в центре этого здания, царства металла и пластика, была женщина, живая женщина. Она кивнула им и дружелюбно спросила:
— Ищите Источник? А я — Чувствующая.
Джекки и Джил помалкивали, а Дидди сказал, что знает. Он слышал в Саду о таких людях. Они каким-то образом, кажется, по изменению в крови, могли следить за ходом ядерной реакции. Из-за того, что они могли регулировать количество кальция в крови, они жили очень долго, порядка века. Дидди был разочарован. Женщина явно не могла разрешить его сомнений, она не подала знака. Но, может, она что-нибудь расскажет о Звуке? И он спросил:
— А эти реакторы внизу могут издавать звук?
— Конечно.
— Что-то не верится в это.
— Вы ребята неплохие и я хочу вам помочь. Я шепну каждому на ухо ключ к разгадке. Ты будешь первым, — она двинулась к Дидди. — Не показывайте удивления. Под перекрытием металлического тротуара под Кораблем ты найдешь маленький бластер. Иди по эскалатору семь и направо, до бруса с надписью “Н”. Если понял, то кивни. — Дидди кивнул. — Спрячь бластер в карман и не применяй без приказа. Счастливо! Она выпрямилась. — Ну, а дальше ты сам, — она подошла к Джекки. — Теперь ты. — Тот покачал головой:
— Мне подсказок не нужно, не люблю шептунов.
— Я тоже, — сказал Джил.
Женщина улыбнулась:
— Ну, ладно. Тогда слушайте: вы знаете, что такое миазмы?
— Туман, дымка, — ответил Джекки.
— Это ключ. А теперь идите — через четыре часа рассвет.
Когда Дидди у входа обернулся, женщина снова выглядела как часть кресла, в своей неподвижности она казалась неживой. Но теперь он знал — Корабль в опасности. И они пошли к нему.

19

Джемисон проснулся от того, что кто-то теребил его за плечо. Он вздохнул и повернулся на другой бок. О господи, и тут не дают поспать! От открыл глаза — на его постели сидела Веда. Он взглянул на часы. Двадцать две минуты третьего.
“Черт возьми, — подумал он. — Я должен выспаться”.
— Я не могу заснуть, — сказала Веда хныкающим голосом. Она выглядела очень расстроенной. Джемисон проснулся окончательно. — Милый, — Джемисон пошевелился, — любимый, — от открыл один глаз снова. — Дорогой, проснись, пожалуйста, я так волнуюсь.
— Ты хочешь, чтобы я не выспался?
— Извини, пожалуйста, я не хотела тебе мешать.
Но было ясно, что все это она говорила для проформы и эти извинения тут же вылетели у нее из головы.
— Милый, — он не ответил. — Мы должны узнать.
Джемисон хотел было совсем не слушать ее, но мозг уже начал анализировать ее желания и выводы были поражающими. Он спросил:
— Что узнать?
— Сколько их.
— Кого?
— Ребят на улицах…
— Веда, ведь мне утром на работу.
— Работа, — презрительно сказала она. — Работа! Думаешь ли ты еще о чем-либо? Остались ли у тебя какие-либо чувства?
Джемисон промолчал, но она не уходила.
— Ты и люди, подобные тебе, слишком бесчувственны.
— Если хочешь меня оскорбить, то напрасно, — дальше так продолжаться не могло. Он сел и включил свет. — Дорогая, можешь радоваться. Ты своего добилась — я проснулся.
— И вовремя. Если бы не позвонил ты, то это сделала бы я.
— Ладно, я позвоню, только не виси у меня над душой. Что обо мне подумают люди? Сиди здесь.
Он вышел из спальни и захлопнул дверь. Затем позвонил по указанному адресу. На экране появилось солидное лицо человека в адмиральской форме. Этот человек был знаком Джемисону.
— Дело обстоит так, Тревор: ваш сын снова в лапах руллов, теперь уже других. Они прорвались сквозь барьер в весьма оригинальной форме. Сейчас в Пригороде около сотни руллов в человеческом облике, они стянулись со всей Солнечной системы, видимо, для какой-то важной диверсии. За последние полчаса ни один рулл не пересек наш барьер — значит, все они там.
— А что с моим сыном?
— Пока он им нужен. Мы стараемся вооружить его.
Джемисон понял, что адмирал не скажет ему ничего, действительно важного.
— И что же, вы преспокойно позволили сотне руллов проникнуть на Проспект, не зная даже, зачем им это?
— Нам следует узнать, зачем они это сделали. Чего они хотят? Почему пошли на такой риск? Наш долг — дать им высказаться. Мы сделаем все, чтобы спасти вашего сына, но обещать я ничего не могу.
Джемисон понял, что для них смерть Дидди не более, чем прискорбный эпизод. Газеты напишут потом: “Потери минимальные”. Впрочем, они могут даже сделать из мальчика сенсацию — на один день.
— Боюсь, — сказал адмирал, — что мне придется идти. Сейчас ваш сын спускается к Кораблю. Я должен наблюдать. До свидания.
Джемисон сжал руку в кулак и постарался успокоиться. Он вернулся в спальню и сказал:
— Все в порядке, можешь быть спокойна.
Она не ответила. Ее голова лежала на подушке, видимо, она прилегла на секунду и мгновенно уснула. Но спала она тяжело, щеки были мокрыми от слез. И он решил помочь ей — ввел в кровь снотворное сириндж. Она расслабилась, дыхание стало ровным.
Джемисон позвонил Калебу Карсону и попросил:
— Возьми Эфрами, скажи ему, что он нужен семье. Отвези его к штаб -квартире Службы Безопасности около Корабля в хорошем контейнере, чтобы никто не заметил.
Потом он быстро оделся и сам помчался к зданию Службы. Он знал, что военные будут против привлечения эзвала. Но это было личной привилегией, которую он, и тем более, Дидди заслужили.
— Что она тебе шептала? — спросил Джекки.
— Да, то же, что и вам, — ответил Дидди. Они спускались по эскалатору под Проспект. Джекки, казалось, задумался о чем-то. Наконец, они достигли тротуара и Дидди увидел невдалеке брус с буквой “Н”. Сзади Джекки спросил:
— Но какой смысл ей было шептать это тебе на ухо, если она потом сказала все это вслух?
Дидди вздрогнул, но взял себя в руки:
— А кто ее знает, наверно, решила подшутить.
— Подшутить? — переспросил Джил.
— Что мы тут потеряли? — перебил его Джекки.
— Я устал, — ответил Дидди и уселся на тротуар.
Двое руллов стояли по другую сторону тротуара.
Дидди запустил руку под металлическое покрытие и нащупал бластер. Руллы, видимо, говорили между собой или еще с кем-либо. Дидди незаметно спрятал бластер в карман. Только теперь он заметил, как дрожит под ним тротуар. Эта дрожь передалась и ему. Какова же должна быть вибрация под кораблем, подумал он.
Город был построен из металла. И все антивибрационные покрытия не могли устранить дрожь, порождаемую сконцентрированными на малой площади источниками энергии, атомными реакторами, работающими на предельной нагрузке, машинами, способными штамповать стотонные плиты.
Восемь с половиной лет назад был построен Город для колоссального Корабля. Каждая семья в городе жила здесь либо потому, что кто-то из родителей был специалистом, необходимым для постройки Корабля, либо потому что у них был ребенок, который мог на нем полетать. И не было другого пути для людей научиться управлять таким Кораблем, как не расти вместе с ним. В этом Корабле, высотой в десять тысяч футов, был сконцентрирован инженерный гений тысячелетий. Приезжие государственные чиновники лишь ошеломленно крутили головами пораженные этими акрами машин и приборов, инструментов на каждом этаже. И когда Корабль полетит — Дидди будет на нем!
Пока он стоял, потрясенный восторгом предчувствия, за ним появились двое руллов.
— Пошли, — сказал Джекки. — Зря мы здесь снуем.
— А куда? — спросил Дидди, опускаясь за землю.
— Как куда? Искать! — был ответ.
— Идемте! — не колеблясь ответил Дидди.
Неоновая надпись на здании гласила: “ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ЦЕНТР”. На площади перед зданием толпились мальчишки — группами и поодиночке. Среди них были такие, что, казалось, только сегодня они научились ходить.
“Может, это руллы? — подумал Дидди. — А, может, все здесь руллы? Нельзя давать волю таким мыслям”.
Исследовательский центр. Здесь была выведена бактерия, убивающая руллов. Но что здесь нужно руллам? Узнать секреты Центра и вывести его из строя, ликвидировать защиту? О такой опасности его предупреждали в Саду.
Все двери Центра, в отличии от других зданий, были закрыты.
— Открой, Дидди, — сказал Джекки.
Тут к ним подошли двое. Один из них окликнул Дидди:
— Привет, парень! Мы ведь уже встречались, а?
Дидди повернулся к ним — это были двое “агентов” Службы Безопасности. Но, может, это не они, а другие? Что, впрочем, несущественно.
— Мы рады тебя видеть. Мы хотим провести другой эксперимент. Войди в дверь. Это поможет нам в борьбе с руллами. Как, тебе это подходит?
Дидди кивнул. Он чувствовал такую слабость, что речь выдала бы его.
— Войди туда, — сказал рулл, — постой несколько секунд, сделай вдох, задержи дыхание и выйди. И все.
Дидди вошел в Центр. Дверь автоматически захлопнулась за ним. Он очутился в большой комнате — но здесь не было ни души. И потому Дидди не решился убежать. Но почему же здесь никого нет — ведь все институты пригорода работали круглосуточно? Дверь распахнулась. За порогом стояли Джекки, Джил и остальные ребята, молча глядя на него.
— Выходи, — послышался голос, — только сначала вдохни воздух.
Дидди вдохнул и вышел. Дверь захлопнулась за ним. Один из руллов протянул ему стеклянный сосуд с резиновой трубкой.
— Выдохни, — сказал он.
Что Дидди и сделал. Рулл отдал сосуд спутнику и тот отошел с ним за угол.
— Ты ничего не заметил в здании? — спросил оставшийся рулл.
— Какой-то там странный воздух, густой, тяжелый. А так — больше ничего.
— Мы снова должны взять у тебя кровь. Дай палец.
Дидди подчинился.
К ним подошел Джил и спросил с энтузиазмом:
— Что я смогу сделать для вас?
— Иди, помоги моему другу, — ответил рулл.
Минуты шли и вот из-за угла показалась пара руллов. Дидди смотрел на них с усмешкой. Стоявший рядом с ним рулл пошел им навстречу. Потом рулл, который всегда разговаривал с Дидди, снова подошел к нему.
— Ты нам очень помог, парень. Теперь и мы сможем внести свой вклад в войну. Оказывается в воздух примешан газ с фтористыми соединениями. Это само по себе безвредно, даже для рулла. Но рулл не сможет излучать в такое воздухе или разговаривать, так возникают неустойчивые анионы, убивающие руллов.
Дидди не совсем понял это объяснение. Химические реакции и соединения он проходил в Саду, но мало что помнил.
— Да, — хитро, — удовлетворенно сказал “агент”. — Рулл сам себя убивает. А, ребята, вы кажется хотите войти внутрь? Ну, что ж, давайте, и я тоже приду, вот только потолкую немного с пареньком. Давай, отойдем, — сказал он Дидди.
Он отвел Дидди в сторону, а “дети” потоком хлынули в здание, чтобы узнать все его секреты.
“Кто-то должен им помешать, — подумал Дидди, — и чем быстрее, тем лучше.
— Могу сказать тебе — по секрету, конечно, — ты сегодня сделал важную работу. Мы все время думали про “Исследовательский Центр”. После полуночи люди отсюда уходят и два монтера подключают какое-то оборудование и громкоговоритель у двери, если бы я был руллом, я бы легко разрушил. Люди слишком надеются на свою бактерию. Мы подумали вот что. Руллы хотят узнать, чем занимается Центр. Если бы они попали туда, то передать информацию труда не составило бы, а выбрались бы шпионы поодиночке. Это опасно, но возможно. Так уже делалось. Но теперь мы предотвратим эту возможность.
— Дидди, — услышал он шепот сверху, — не подавай вида, что ты меня слышишь.
Дидди сначала напрягся, но потом расслабился. Он знал, что руллы не воспринимают шепота по каким-то физиологическим причинам.
— Ты должен войти в здание, стать у двери и ждать инструкций.
Дидди понял, где источник голоса: сверху двери. Рулл ведь говорил ему что-то об оборудовании и о громкоговорителе над дверью. Наверное, шепот шел оттуда. Но как же войти внутрь, если мешает рулл? Тот говорил что-то о вознаграждении, но Дидди думал только о том, как войти.
— Боже мой, — в отчаянии сказал Дидди, — ведь уже наступает рассвет, а я ничего не нашел! Послушайте, лучше и пойду в здание.
— Верно, не будем тратить время зря. Иди, и будь осмотрителен там, понял?
Дидди открыл дверь, но рулл остановил его.
— Подожди секунду, — он привстал и дернул за что-то над дверью. Упали какие-то провода. — Вот теперь можешь идти. Я отключил громкоговоритель. Можешь посмотреть, что делают другие ребята.
Дверь захлопнулась за Дидди.
Адмирал огорченно пожал плечами.
— Мне жаль, Тревор, но никакой надежды нет. Они уничтожили связь. Мы бессильны.
— Что он должен был сделать, адмирал?
— Это не подлежит разглашению.
“Хотите связаться с Дидди, Джемисон? Я прочел мысли адмирала”, — телепатировал из контейнера Эфрами”.
“Да”.
Дидди сначала был напуган шепчущим голосом:
“Дидди, руллы в здании безоружны. На излучение они не могут рассчитывать. Я вижу, здесь двое ребят”.
Действительно, в дальнем конце комнаты над столом склонились двое. Дидди очень удивился, но голос тут же сказал:
“Возьми бластер и убей их!”
Дидди сунул руку в карман и вынул бластер. Пять лет его готовили к этому моменту, и он был спокоен. Не было такого оружия, которым бы он не владел в совершенстве. Из дула бластера вырвалась струя голубого пламени. Дидди направил ее на руллов. Те съежились, почернели и мягко осели на пол.
“Отличный выстрел”, — похвалил Эзвал.
Только тут Дидди понял, что голос звучит ВНУТРИ.
Дети в конце комнаты менялись на глазах, собственно, это уже не дети. Хоть Дидди и видел раньше фотографии руллов, но все же он был потрясен.
“Все двери здания закрыты, внутрь никто не войдет. Снаружи никого. Обойди здание и убивай каждого, кого встретишь. КАЖДОГО! Без всякой жалости. Здесь нет людей, только руллы. Убивай их без пощады!”
Через несколько минут Эзвал доложил Джемисону:
“Ваш сын уничтожил всех руллов в Исследовательском Центре. Он будет оставаться в здании до тех пор, пока не будут убиты те, кто снаружи”.
“Спасибо”, — сказал Джемисон. — это было великолепно”.
Потом адмирал рассказал Джемисону:
— Да, это была большая работа. Конечно, руллы снаружи пытались сопротивляться, но мы поменяли бактерию в барьерах, и им пришел конец, — он поколебался. — Одного не пойму, как ваш сын догадался, что ему следует сделать?
— Я вынес ответ на него в специальный раздел моего раппорта.
— Как, вы написали рапорт?
— Сами увидите.
В полутьме Дидди сел на геликоптер и полетел на вершину холма, откуда днем был виден Корабль. Здесь стояло и сидело несколько ребят. Дидди не знал, люди они или руллы, но почти не испытывал в этом сомнения. Руллам не было смысла участвовать в этом ритуале. Дидди уселся под кустом, рядом с каким-то мальчиком.
— Как тебя зовут? — спросил он.
— Март, — ответил ему резкий, но тихий голос.
— Ищешь Источник?
— Ага!
— И я.
Наступил рассвет и в его сиянии появился Корабль. Металл его оболочки постепенно запылал отраженным сиянием солнца, которое еще не появилось. Сияние опускалось по металлу все ниже и ниже, пока из-за горизонта не появился край солнца. И чем выше вставало солнце, тем больше, казалось, становился Корабль. Стоэтажный небоскреб Административного Центра казался рядом с ним всего лишь подпоркой.
С гордостью и восторгом смотрел Дидди на Корабль. Тот, казалось, плавает в солнечных лучах, поднимаясь выше и выше. “Нет, — подумал Дидди, — еще рано. Но день придет. И величайший звездолет, созданный человеком, устремится в пространство. И тогда война кончится”. Голод заставил его спуститься с холма. Он перекусил в ближайшем ресторанчике. А потом полетел домой.
Джемисон был в спальне, когда открылась входная дверь. Он сжал пальцы жены.
— Дидди устал. Пусть отдохнет, — сказал он.
Веда высвободилась и ушла в свою спальню.
Дидди прокрался через темную гостиную и включил свет. Одновременно вспыхнули лампочки на панели домашнего робота-учителя.
— Рапорт, — произнес он.
— Я понял, что такое Звук, — ответил Дидди.
— Что?
Дидди ответил.
— Ты оправдал мои надежды. Теперь иди спать.
Скользнув под одеяло Дидди вновь ощутил вибрацию. Он слышал скрип пружин и дрожь пластикового окна. Вместе со всеми вещами дрожал пол.
Дидди счастливо улыбнулся. Он не удивился появлению звука. Это и были “миазмы” Пригорода, туман вибрации. Теперь Звук останется с ним навсегда, даже когда Корабль будет построен. Это — часть его жизни. Так он и заснул.

20

Проснулся Джемисон как обычно, сон мгновенно слетел с него при воспоминаниях о событиях прошедшей ночи. Он взглянул на жену и облегченно вздохнул — все-таки она отдохнула. Ей вставать не скоро. Он на цыпочках прокрался в ванную, умылся, в одиночестве съел завтрак и заодно прикинул варианты, как прошлая ночь повлияет на будущее. Его Эзвал не подкачал.
На работе он написал рапорт, где назвал происшедшее событие не менее важным, чем постройка Корабля. “Использование телепатии в качестве связи между различными расами — дело дальнейших исследований. Но сам факт существования такой возможности — величайшее событие в истории: Галактики”. Он разложил доклад и разослал всем, кто был в нем заинтересован. Первым ответ прислал видный военачальник.
“Интересно знать, были ли приняты предосторожности при общении эзвала с людьми, причастными к Временным исследованиям [это было обозначение “совершенной секретности”]? И не следует ли в этом случае уничтожить эзвала в качества предосторожности?”
Этот ответ вызвал у Джемисона чувство отвращения. Эти военные всегда трясутся за свои секреты. И ведь ЭТО тоже будет разослано и размножено.
Джемисон написал ответ, в котором доказывал, что Эзвал не имел контакта с людьми, располагающими СЕКРЕТНЫМИ СВЕДЕНИЯМИ, а сам он располагал лишь минимумом фактов, то же сведения Эзвал мог получить от агентов руллов.
Тут было слабое место — Эзвал не умел читать мыслей руллов, но для игры в честность сейчас было не время.
“Кроме того, — продолжал он, — неизвестно, когда сложится аналогичная ситуация и к нам в руки попадет столь расположенный к сотрудничеству Эзвал, не говоря уже о том, что от жизни Эфраима зависит отношение со всей расой эзвалов. Эти отношения будут прерваны навсегда, если они когда-либо узнают о случившемся”.
Джемисон и эту бумагу размножил и отправил по тем же адресам. Он перевел Эзвала в другой отсек в целях безопасности, мотивировав это тем, что в данном месте Эзвал не будет иметь контактов с носителями секретной информации. До вечера пришло еще несколько откликов — все благожелательные, кроме одного, гласившего:
“Человек, что за чудовище ты выдал за ребенка?!”
На этом закончилась неделя. Джемисон ожидал сообщения из Информационного Центра, которое он запросил о расах, с которыми невозможно установить контакт. Он позвонил Калебу Карсону, пригласив его на ленч, и попросил съездить с ним в Центр.
Карсон был сильно похож на своего деда, вокруг него всегда сиял ореол успеха, деятельности, казалось, он все время хранил какую-то тайну, которой ни с кем не имел права делиться.
В “Корабельной Каюте”, государственном ресторане для высших администраторов, Джемисон посвятил Карсона в свои планы:
— Необходимо совершить с Эфрами путешествие на какую-нибудь неподдающуюся контакту планету и использовать его хотя бы в качестве посредника.
Карсон кивнул:
— Это верная мысль. У нас появилась возможность вернуть Галактике целые миры.
Затем они принялись обсуждать детали освобождения эзвала.
Покончив с ленчем, они кинули прощальный взгляд на силуэт Корабля за окном и вышли.
— Неужели на этом Корабле можно будет достичь родины руллов? — спросил Карсон.
Этого говорить не следовало, как сразу он понял по реакции Джемисона.
— Слушайте, бросьте сердиться, давайте задержимся у охранника и пройдем проверку.
— Вот именно, — кивнул Джемисон, — нам обоим это необходимо сделать.
С полной серьезностью они прошли процедуру проверки и, естественно, оказались людьми — по крайней мере, на время.
В этом шатком мире, полном шпионов, ясность вообще была понятием относительным. Один неверный вопрос, не так сказанное слово — и человек подвергался проверке. Конечно, желание Карсона пройти проверку говорило само за себя, но порядок есть порядок. По пути к Центру Карсон сказал:
— Ну, по крайней мере, теперь мы можем быть откровенны. Какими критериями пользуется компьютер при отборе рас?
— Явная несовместимость с человеком и возможность использования в войне с руллами. Необходимы экстремальные условия. У меня уже была осечка.
И он рассказал о неудаче с попыткой прочесть мысли руллов. Видимо, они в самом деле пришли из другой Галактики: в этой все жизненные формы должны быть чем-то схожи.
Вопрос был весьма важным. Человек посылал звездолеты в глубины Галактики, открывал новые миры, постигал тайны жизни, но так и не смог понять, что же такое — жизнь. Можно было лишь гадать об этом, и совпадают ли эти догадки с действительностью — Джемисон не знал.
— А у вас есть какая-либо планета на примете? — спросил Карсон.
— Нет, все решит компьютер.
Они спустились в машинный зал. Защелкал перфоратор. Джемисон взглянул на ленту и присвистнул:
— Так я и думал. Конечно, Плоя. Что же еще?
— Плояне? — нахмурился Карсон. — Но ведь это же миф! Существуют ли они в действительности?
— Не знаю, но мы это узнаем.
Джемисон был доволен. Ему были важны не плояне, а идея сотрудничества между расами с помощью Эзвала, и плояне были всего лишь пробным камнем.
Шлюпка Джемисона выскользнула из крейсера и по отлогой траектории скользнула к планете. Он осторожно ввел ее в верхние слои атмосферы, чтобы не сжечь оболочку. Затем установил нормальную скорость на этой высоте — пять тысяч футов в минуту, а в двенадцати милях над поверхностью уменьшил ее до тридцати миль в час и перешел в горизонтальный полет.
Открылся и закрылся люк. Джемисон выжидал. Внезапно стрелки всех приборов резко скакнули. Резко возросла скорость падения, судно бросало из стороны в сторону. Шлюпка больше не подчинялась Джемисону, бесполезно он нажимал кнопки. Оставалось ждать. И вот на высоте двенадцать тысяч футов судно вошло в заданный режим — качка прекратилась. В действие вступила система управления, основанная не на электросхемах. Все электричество было выключено. Люк был закрыт наглухо. Ракеты вынесли шлюпку в космос. Джемисон осмотрелся. Он не знал точно, почему захлопнулся люк. Но, скорее всего, он поймал плоянина.
…Первая экспедиция высадилась на Плое около ста лет назад. И сразу же произошла катастрофа — все металлические части корабля оказались под напряжением. Очень интересное с точки зрения науки явление, которое, правда, никогда не заинтересует восемьдесят одного человека, погибших в первый же миг. В живых осталось всего сто сорок человек, не прикасавшихся к металлу, но двадцать два из них не поняли причины гибели остальных и тоже были убиты.
Прежде всего был выключен ток. Было ясно, что на борт корабля пробралось какое-то существо, замкнувшее энергосистему. Корабль был обработан спецсоставом, но это не помогло. Не помогла даже промывка корабля водой, которую перекачали из ближайшей реки. Исследователи не могли даже улететь, так как существо почувствовало это их желание и выключило питание моторов. Системы корабля были под его контролем. Отчаявшийся экипаж радировал обо всем крейсеру на орбите. Положение было проанализировано, и им ответили:
— Очевидно, аборигены не враждебны человеку, погибли лишь те люди, которые контактировали с энергосистемой. Изучение данной формы жизни следует проводить с помощью специальных электронных приборов, которые будут вам высланы.
На планету была спущена научная экспедиция, шесть месяцев прошли безрезультатно — контакта не было, не была даже определена форма жизни, вызвавшая катастрофу. И тогда люди были вывезены с планеты на допотопных ракетах, работавших по реактивному принципу. Первая экспедиция на Плою завершилась.
Обо всем этом Джемисон подумал уже в рубке управления своего крейсера, уносившего его прочь от планеты. Делать ему пока было нечего.
Эзвал доложил о присутствии чужого разума, но, кроме чувства страха и отчаяния, ничего определить не мог. Но даже это обрадовало Джемисона, он вообще сомневался в наличии разума на Плое, и вот теперь Эзвал доказал, что он все-таки существует.
В ста световых годах от Плои Джемисон выключил двигатели и вместе с Эзвалом прошел в специально оборудованную каюту с дублирующим пультом управления. Оттуда он открыл люк шлюпки и предоставил плоянину свободу действий.
Эзвал сообщал:
“Вижу картину главной рубки, причем с потолка. Плоянин оценивает обстановку”.
Это было разумно. Джемисон представил себя в такой ситуации. Уж он-то был бы начеку.
“Он в пульте управления”.
“ВНУТРИ?” — изумленно спросил Джемисон. Корабль дернулся, сбился с курса. Курс Джемисона не волновал, но что, если плоянин замкнул цепь накоротко… Он представил себе аморфное существо, мечущееся среди массы проводов и приборов, закорачивая контакты реле… Корабль снова лег на курс.
“Он выбрал направление и будет придерживаться его до конца. О субсветовых скоростях он не имеет понятия”.
Джемисон с сожалением покачал головой. Бедный Плоянин! Он в ловушке, его раса и представить себе не может того расстояния, на которое он удалился.
“Скажи ему, где он сейчас. Объясни ему разницу между движением в пространстве и подпространстве”.
“Он в ярости”.
“Расскажи ему о механизмах, через которые мы можем общаться непосредственно. Да, а что он ест?”
И на этот вопрос они получили первый ответ:
“Он говорит, что умирает с голоду, и мы в этом виноваты!”
Джемисон узнал, что плояне живут за счет трансформации энергии электромагнитных полей в приемлемую для них энергию. Когда плояне замыкали контакты энергосистемы, то могли питаться за счет поля корабля. Это объясняло все неудачи первой экспедиции. Гибель половины экипажа была побочным эффектом “попойки”, устроенной плоянами.
И когда Джемисон выключил питание, плоянин начал умирать с голоду. Джемисон запустил газогенератор.
“Скажи ему, что пока не научится работать с коммутатором, есть не получит”.
Через некоторое время плоянин понимал человеческую речь еще до того, как звуки поступали в коммутатор, и освоил основные команды — за один день!
— Да-а, — сказал он скорее себе, чем Эзвалу, — представляю себе, какой у него коэффициент интеллектуальности, если он так быстро смог выучить язык!
Эзвал ответил, мысленно, конечно:
“Все энергетическое поле, которым он является, пригодно для использования в качестве памяти, и он может расширять ее, как угодно”. Пришел вызов с Земли. Калеб Карсон сообщил, что политическая обстановка на планете Карсона изменилась к лучшему, так что можно даже не требовать вмешательства Конвента. Источник информации — миссис Барбара Уитмен.
— Она сказала, что вы поймете, о чем идет речь.
— Было время, когда мы здорово не нравились друг другу. Но я уже тогда предвидел перемену и оказался прав.
Затем последовала весьма категорическая радиограмма:
“Следуйте в восемнадцатый район. Координаты планеты 1-8-3-18-26-54. Лично обследуйте ее и доложите. Главнокомандующий Космическими Операциями”.
Восемнадцатый район был одним из важнейших пунктов обороны. Естественно, что к нему обратился сам Главнокомандующий. Джемисону пришлось нарушить свои планы. Карсону он послал радиограмму:
“Ждите меня возле… — он назвал планету, находящуюся одинаково близко и от него, и от Карсона. — Заберите Эзвала и отправьте его на родину, а дальше действуйте в соответствии с планом”
Главнокомандующего он попросил прислать крейсер к месту его встречи с Карсоном и захватить его шлюпку.
Оставался Плоянин. Делать было нечего, пришлось взять его с собой. Церемониться было некогда.
“Если хотите когда-нибудь увидеть свою планету, выполняйте мои приказы, — сказал он.
И Плоянину оставалось лишь согласиться.

21

Когда Джемисон заметил корабль, он сидел в небольшой ложбине недалеко от своей шлюпки, записывая на диктофон свои соображения насчет Лаэрта-3. Планета была так близка к невидимой границе между людьми и руллами, что само по себе ее открытие было уже великим событием в войне.
— С этой планеты, — диктовал он, — можно нанести удар по любому из густо населенных районов Галактики, рулловскому или человеческому, поэтому необходимо оборудовать ее оружием по классу АА. Наиболее мощные орудия следует в течение трех недель установить на горе Монолит.
Как раз тут он и увидел чужую шлюпку. Что делать? Броситься к люку своего корабля, — но его сразу обнаружат. А, может, это человеческий корабль?
Так он сидел в нерешительности на месте, пока корабль приблизился настолько, что на борту стали видны рулловские опознавательные знаки. Это был ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ бот. Руллы открыли систему Лаэрта. За этим ботом могут стоять эскадры крейсеров — против него одного, ведь его крейсер “Орион” даже не подходил к планете — Джемисон высадился в парсеке от нее, чтобы руллы не заметили шлюпку, и теперь ушел к базе за оружием для планеты и вернется лишь через десять дней.
Десять дней. Конечно, есть шанс, что его шлюпку не заметят, и ему удастся скрыться. Но суть даже не в этом…
До рулловского бота было уже всего лишь сто футов, и он шел прямо на рощу, где находилась шлюпка. Джемисон вскочил с места и нырнул в открытый люк. И только тот захлопнулся за ним, как кто-то огромный ударил по потолку, и он прогнулся вниз, а пол, наоборот, вспучился. Воздух наполнился дымом. Полуослепший, Джемисон скользнул за пульт управления и включил аварийную защиту. Скорострельные бластеры вылезли на боевые позиции и плюнули огнем во врага. Взревели вентиляторы, и по каюте прошла волна холодного воздуха. Все это так подействовало на Джемисона, что он сначала не сообразил, что двигатели не работают. И шлюпка, вместо того, чтобы унести его в небо, бессильно лежит на земле.
Он бросил взгляд на экраны. Рулловский бот мелькнул в нижнем конце одного из них и исчез за деревьями в четверти мили от Джемисона. Через несколько секунд донесся грохот падения.
Но слишком гладка была траектория падения. Взрыв НЕ УБИЛ РУЛЛОВ! И, значит, Джемисону придется вступить с ними в единоборство. Десять дней он должен будет уповать на то, что люди сумеют отстоять одну из четырех важнейших планет в Галактике.
Джемисон вышел из шлюпки. Времени на раздумья не оставалось, темнело, и он пошел к ближайшему холму в ста футах от него, причем, последние футы он прополз на четвереньках. Осторожно он выглянул из-за края: вершина представляла из себя овал ярдов восемьсот шириной, заросший кустами и усыпанный камнями. Ничто не нарушало тишины.
Сумерки еще сгустились. Солнце опустилось за горизонт. Но что такое темнота для руллов? Чем вообще, кроме разума, может похвастаться человек перед руллами? Только по разуму он мог претендовать на равенство. Положение было безнадежно. Если бы он сумел добраться до корабля руллов до полной темноты и попытаться уничтожить их до тех пор, пока они не пришли в себя… Тогда, может, у него и были бы шансы на спасение.
Он стал спускаться с холма. То и дело он спотыкался о кусты, корни и камни, падая на острые грани скал. До сих пор ему не приходилось бегать по столь пересеченной местности. За пять минут он прошел не более двухсот пятидесяти ярдов. Он остановился. Дальнейшее продвижение было бесполезным. Но он должен бороться — ведь проигрывает не он один, а все человечество!
Повеяло холодом: в полночь температура падала до нуля. И он отступил. У него оставалось еще много дел на корабле. Всю ночь просидел Джемисон перед экранами, долгую, долгую ночь. Он не мог, не имел права заснуть.
Он сидел перед экранами, вглядываясь в ночь. Что-то двинулось в углу одного из них — Джемисон схватился за рукоятку управления бластером. Но движение не повторилось.
В таком положении и застал его рассвет. Джемисон проглотил вторую таблетку против сна, снова нажал на пуск двигателей. Они молчали, как и следовало ожидать. Починить их можно только на “Орионе”. Значит, наверняка придется драться.
Впервые в истории человек и рулл встретятся лицом к лицу. Космические битвы не в счет — там бьются корабли. Пусть даже он проиграет — важна попытка. Он включил защитный пояс и вышел из корабля.
Судьбой было суждено провести поединок на одной из самых причудливых гор в Галактике — пике Монолит, восьми тысяч двести футов высотой, отвесно вздымающимся ввысь над планетой. На сотнях планет побывал Джемисон, каждый раз уносясь в вечную тьму к голубым, красным, оранжевым, белым огонькам новых звезд, и вот теперь ему предстоит самая тяжелая схватка в его жизни, с самым хитрым и жестоким врагом во Вселенной.
Джемисон взял себя в руки. Нужно было сделать первый шаг — произвести разведку. И неизвестно, будет ли это и последним шагом. Но другого выхода не было. Солнце Лаэрта уже поднялось над горой.
Джемисон взял с собой монитор с бластером, который должен был отреагировать на любое движение противника. По дороге к месту падения руллов ничего не произошло, на него никто не напал. Это не понравилось Джемисону — значит, где-то должна быть ловушка. Вряд ли руллы погибли при падении.
…Корабль руллов лежал в долине, уткнувшись носом в стену песчаника. Джемисон внимательно осмотрел его через телеобъектив монитора. Вокруг — никого. Если это ловушка, то весьма искусная.
Тишину равнины нарушило жужжание бластера, постепенно переходившее в рев — бластер набирал максимальную мощность. Корпус вражеского судна задрожал и переменил цвет. И только. Через десять минут Джемисон выключил бластер.
Техника руллов оказалась на высоте. Включились ли защитные экраны сейчас, или после его вчерашнего выстрела? Это-то и было самое плохое — он не знал противника. Даже если руллы мертвы, их оборона превзошла его усилия. Они могли быть и ранены, и неспособны бороться. Может, они оставили где-нибудь гипнотизирующий знак? Джемисон поймал себя на том, что избегает смотреть вокруг. Еще один вариант — руллы просто дожидаются прибытия большого звездолета, из которого вылетел их бот. Это был бы его конец.
Он принялся изучать повреждения корабля. Пробоин нигде не было, только дно вспучилось в нескольких местах от одного до четырех футов в глубину. Следовательно, реактор должен был дать течь. Насколько Джемисон разбирался в исследовательских судах руллов, то впереди была главная рубка, управляющая бластерами, сзади машинный отсек, цейхгаузы, топливный отсек с запасами пищи и… Запасы пищи! Этот отсек поврежден больше всех, пища заражена, руллы остались без еды!
Джемисон решил отступить. Он повернулся к скале, за которой скрывался от огня противника. НА ПОВЕРХНОСТИ СКАЛЫ БЫЛ ВЫРЕЗАН ЗНАК! Извилистые линии — результаты изучения человеческой психики нечеловеческим разумом. Джемисон замер в ужасе.
“Где я? — подумал он. После путешествия на Миру 23 он узнал, что эти линии заставляли человека двигаться в определенном направлении. — Куда же сейчас?”
Джемисон не мог поборот в себе желание смотреть на скалу. Его просто тянуло увидеть их еще раз, и он был бессилен что-либо сделать.
Пять волнистых линий на вертикали и три горизонтальные над ними — указывающие на восток, в пропасть! Джемисон двинулся туда. В отчаянии он попытался по дороге ухватиться руками за выступы скалы, цеплялся за край пропасти. Его воля была парализована, и медленно, но верно он сползал вниз. Последняя его мысль была: “РУЛЛЫ ВЫЖИЛИ”. Таков был смысл знака. И тогда наступила тьма.

22

Он пришел из далекой Галактики — холодный, безжалостный Вождь Вождей, ЙЕЛИ, МИИНШЛИ, ИИН РИА, и прочая, и прочая… О, велика была его власть над жизнью и смертью подданных, над кораблями Лирда.
Велика была и его ярость, когда он узнал, что его приказ не исполнен. Давно уже приказал он: “Завоевать еще одну Галактику!”. Но те-кто-не-был-так-совершенен преступно медлили. Почему? В чем сила этих двуногих, с бесчисленными звездолетами, неприступными базами, сильными союзниками, остановившими тех-кто-обладал-более-высокой-нервной-системой.
“Достать мне живого человека!” — разнесся по всем уголкам Галактики приказ. И человек был доставлен — тупой моряк с захваченного крейсера, с КИ, равным 96 и индексом страха 207. После нескольких попыток самоубийства и судорог на лабораторном столе, он умер при экспериментах, которые наблюдал сам Йели.
— Это не противник, — сказал он.
— Нам удалось захватить совсем немногих, — был ответ. — Они убивают себя так же, как и мы.
— Значит, среди должна быть другой. Пленный не должен чувствовать себя пленным. Приступайте!
Приказ был выполнен. Йели прибыл к звезде, возле которой появился человек, уже наблюдавшийся семь периодов назад. “Человек в маленькой шлюпке, — рапортовали наблюдатели, — неожиданно появился из подпространства в районе звезды. Мы считаем, что это идеальная ситуация для эксперимента. Мы не высадили по приказу десант на планету, и наше присутствие не обнаружено. Люди уже высаживались на планете. Подопытный высадился на вершине странной горы. Повторяем, обстановка идеальна для эксперимента”.
Пространство вокруг планеты патрулировалось. Йели спустился в маленьком боте без охраны — он презирал врага. Пролетев над горой, он вывел из строя шлюпку противника, но… сам был подбит и выжил чудом. Радио вышло из строя. Пища была отравлена.
Эксперимент вышел из-под контроля. Он решил убить человека, завладеть его пищей и выжить до тех пор, пока патруль не спустится за ним.
Сначала он обследовал местность, затем прошел по периметру обороны противника, наконец, вернулся к своему кораблю и нарисовал на скале символ, подчиняющий человека. Это его спасло — теперь противник “пойман” и “связан”. Это великолепно, но… и он был в ловушке. Бластеры человека направлены на корабль. Они настроены на автоматический огонь, едва откроется дверь. Он заперт!
Рулл бросился к запасному выходу, но его заклинило! Когда он проверял корабль ночью, выход был свободен, а теперь — закрыт! Что-то случилось с судном. Он не может выйти как раз тогда, когда это более всего необходимо. Вообще говоря, нет необходимости убивать человека сразу. Если рулл получит его пищу, то человека можно оставить в живых. Но пока человек бессилен, нужно найти выход. Чертов случай! Как не любил Йели неожиданностей!
Корабли Лирда непрерывно раздвигали пространство жизни. Существа, жившие на этих территориях, подлежали уничтожению — необходимость в них отпала, когда было создано высшее существо. Они могли создать угрозу для РИА. Случай — вот что самое страшное для руллов.
Люк нужно было открыть во что бы то ни стало.
Рулл направил в щель луч бластера. Но работа шла медленно — то и дело ему приходилось забираться в защитную камеру и выходить только тогда, когда уровень радиации снижался до приемлемого.
Солнце было в зените, когда плита, наконец, поддалась. Весь в пыли, злой и голодный, вышел он наружу.
У него пропала охота продолжать эксперимент — нужно было спасать жизнь. Нужно убить человека и съесть его, чтобы выжить до прихода патруля.
Дернула его нелегкая так рисковать! Он подполз к обрыву, слез по ступеням на равнину, но… внизу никого не было! Не было даже следов!
Осторожно, соблюдая дистанцию, рулл подполз к кораблю врага.
Защитные мониторы были включены, правда, неизвестно, когда, может быть, еще утром. Есть вероятность, что человек свалился в еще более глубокую пропасть, и его разбитое тело лежит в сердце горы.
Но, скорее всего, он сидит в корабле и поджидает его, Йели. Ведь было же у него время оказаться в безопасности. Теперь рулл ничего не знал о человеке, преимущество было не на его стороне. Пришлось вернуться в корабль. Голод рос час от часу. Вокруг — никого. Так проходили дни.
Джемисон проснулся от боли. Сначала она была всепоглощающей, перекатывалась от головы к ногам, как волна, но постепенно сконцентрировалась в левой ноге. Он понял, что растянул связку. Это, конечно, было не все, но главное. Когда он открыл глаза, то увидел солнце почти в зените. Долго же он лежал тут. Сначала он бездумно смотрел на солнце, уходившее за нависающий коай обрыва, и только когда на него легла тень скалы, он вспомнил, что смертельная опасность не исчезла — и это привело его в сознание. Он лежал на краю пропасти, на небольшом выступе. Видимо, при падении его нога запуталась в кустах — и это спасло его. Джемисон приступил к штурму горы: поначалу ему помогали шершавая почва и корни растений, но когда до края оставалось всего десять футов, дала о себе знать растянутая связка. Он сделал четыре попытки и каждый раз сползал вниз. Но наконец ему удалось зацепиться за корень и выползти на плато.
Оно расстилалось перед ним совершенно пустынное, без признака жизни. Только звук его шагов нарушал тишину. На одном его краю виднелась шлюпка. Он направился к ней. Джемисон не знал, что с руллом, и пока нога не заживет, он вряд ли это узнает.
Он подошел к шлюпке уже в темноте. И сварливый голос встретил его:
— Когда меня накормят? Когда меня вернут домой?
Это был плоянин с его коронным вопросом о возвращении. Джемисон совсем забыл о нем.
“Накормив” его, Джемисон задумался над давно мучившим его вопросом — как объяснить этому наивному существу суть войны? А тем более их нынешнее положение. Наконец, он сказал:
— Не сердись, я верну тебя домой, — этого было достаточно, и Плоянин успокоился.
А Джемисон думал над тем, как использовать Плоянина против руллов. Но применения не было. Ну, какой вред голодному руллу от того, что противник может контролировать полет его корабля?

23

Джемисон проснулся от стука своего сердца. Подошел к пульту. Радио было мертво — даже фона не прослушивалось. Да и бесполезно оно на таком расстоянии. Он покрутил ручку настройки, зашел в район рулловских частот. Но и здесь было молчание. Он отрезан от мира. А что, подумал он, если провести эксперимент? МЫ ОБА ПЛЕННИКИ. Пленники случая, среды, друг друга. И каждый не обязан совершать самоубийство.
Идеальная среда. Многое можно узнать: мотивы действий руллов, почему они уничтожают другие расы, можно ли ими управлять, зачем бессмысленные жертвы. Мысль о таком эксперименте не оставляла Джемисона, заставляла его думать.
Иногда он садился у пульта и просматривал окрестности — бесплодную пустыню, скалы, пропасти. Тюрьма. И он пойман в нее. Он, Тревор Джемисон, к чьему голосу прислушивался Галактический Совет! Он находится здесь, в разбитой шлюпке, больной. И готовит эксперимент.
На третий день нога прошла. Он немедленно принялся работать над киноэкраном и закончил его на пятый день. Затем написал сценарий и ввел в запоминающее устройство. Осуществление уже продуманного плана не составляло труда.
Джемисон установил экран в двухстах ярдах от шлюпки, позади деревьев, а рядом положил коробку с едой.
Прошел день, шестой по счету. Наступила ночь.

24

Скользящей тенью прошмыгнул рулл к экрану, единственной сияющей точке в беззвездной ночи Лаэрта-3. Он чуял пищу и одновременно ловушку.
Шесть дней был он без еды. Это отбросило его на несколько уровней назад. Он почти не разбирал цветов, потерял некоторые способности. Нервная система рулла походила на истощенный аккумулятор, от которого один за другим отключались “приборы”. Он знал, что если еще промедлить, они никогда снова не подключатся. Он и так превратился в тень. Еще немного, и ему, Верховному Айишу Йелла, придется покончить счеты с жизнью.
Он пристально смотрел на экран. На нем развертывалась картина всего происходящего на планете с того момента, как шлюпка Джемисона покинула борт эсминца. Эсминец ушел к базе. Шлюпка приземлилась на горе. Затем развернулся бой и так далее… Ситуация казалась безнадежной — но экран показал выход. А потом появился рулл, который подошел к ящику, открыл его и поел. Технология была показана детально. Рулл знал, что это ловушка, возможно, смертельная, но делать было нечего. Это был единственный шанс. Неизвестно, сколько будут ждать патрули, до каких пор командиры не посмеют нарушить его приказ. Но они его нарушат, так или иначе. Хотя бы тогда, когда к планете подойдут вражеские корабли. Тогда нарушение будет законным. И рулл нажал рычаг, открывающий ящик.
Джемисон проснулся. Ревела сирена. Снаружи была тьма — до рассвета три часа. Сирена означала, что ящик с пищей открыли. Она гудела двадцать пять минут, потом оборвалась. Однако, он ошибся в том, за сколько рулл сможет проглотить три фунта еды.
Двадцать с лишним минут рулл подвергался гипнозу, точно так же, как в лабораториях пленные руллы. Но те по пробуждении убивали себя, поэтому не было доказательств существования подсознания у руллов. Теперь эти доказательства были.
Джемисон снова лег на койку, улыбаясь. Он был слишком взволнован, чтобы уснуть. Произошло величайшее событие в войне с руллами — его нельзя было не отметить. И Джемисон выпил за удачу.
Каждая раса знала сильные и слабые стороны другой. Но по-разному применяли они эти знания. Руллы — для истребления всех прочих рас, люди — для установления хороших отношений с союзниками. Но друг с другом они были одинаково жестоки и беспощадны, и постороннему наблюдателю трудно было бы отличить их друг от друга. Однако, цели людей и руллов разнились, как черное и белое, как тьма от света.
И цель оправдывала средства.
Джемисон вернулся в постель и обдумал еще некоторые детали. Ничто нельзя было сбрасывать со счетов, нельзя недооценивать рулла. Наконец, он заснул сном человека, принявшего окончательное решение. Утром он надел костюм с электроподогревом и вышел в зябкий туман. Ледяной ветер дул с востока, но он не замечал его. В это утро решалось многое. Нужно быть осторожным. Захватив монитор и бластер, он направился к экрану, стоявшему на возвышении, так что его было видно отовсюду. Джемисон еще раз проверил автомат спуска, поставил другой ящик с едой. На старом ящике что-то блеснуло — поверхность казалась отполированной.
“Странно”, — подумал Джемисон и присмотрелся внимательнее. Металл был покрыт чем-то вроде лака. Он соскоблил немного субстанции и вернулся в шлюпку.
“Что же это такое? Где я видел это вещество?” Так он и стоял в замешательстве у люка, пока не увидел рулла. Едва насытившись, рулл вспомнил все. Он вспомнил свою цель. Рулл скользил по краю пропасти, взглядывая иногда вниз. До низа было далеко, очень далеко. С корабля эффект смазывался, пропасть казалась не столь глубокой. Рулл устремился к своему боту, туда, где он почувствовал накануне антигравитационные волны, пульсирующие в одной из плит. Плита крепко была приварена к каркасу. Отсоединить ее было труднее всего. Но он сделал это и через несколько часов плита со скрежетом отвалилась.
Плита, сама по себе, была безопасной. Ее мощности не хватило бы даже на то, чтобы подняться над землей. Но все-таки энергия не истощалась до конца. Ее хватит на одну попытку. Рулл не сомневался в успехе. Теперь он жаждал лишь смерти двуного. Рулл отнес плиту в заросли и сам притаился там. Он был уверен, что убьет человека — ведь на ящике остался лак. Убить было необходимо — под угрозой была не только его жизнь. Не зря человек кормил его, это входило в какой-то эксперимент. Единственный выход — убить. И рулл ждал.
В том, что случилось с Джемисоном, произошло по его вине. Ведь он видел в Службе Безопасности аналогичные вещества. И вол результат — он парализован.
Тут-то и появился рулл. Он вылетел из рощи на плите. Джемисон был поражен — ведь в боте не оставалось источника антигравитации! Там вообще не было никакой энергии! Ошибка. Вот она, ошибка. Вот он, рулл!
Движение плиты было основано на вращении планеты — она летела со скоростью около 800 миль в час — то есть с той же, с какой Лаэрт-3 вращался вокруг оси. Этого было достаточно. Рулл несся к нему. Джемисон поднял бластер — и тут-то вступил в действие лак. “Не стреляй!” — приказал ему внутренний голос. И он не мог выстрелить — он был парализован. Медленно, очень медленно, он поднял бластер. Рулл был на расстоянии десяти футов. Джемисона спасло лишь то, что рулл не учел давления воздуха под плитой. Как падающий лист, накренившись, она пронеслась над Джемисоном, и он выстрелил, наконец, в нее, расплавив днище. Плита врезалась в кустарник футах в 20 от Джемисон не спешил. Когда он подошел к зарослям, рулл уже скрылся в роще. Джемисон его не преследовал. Он выволок из кустов платформу и осмотрел ее.
Поразительно, как рулл сумел воспользоваться ей без каких-либо приборов. Но раз он все-таки сделал это, почему же он не спустился на ней с горы в лес внизу? Там была пища, и не было людей. Но ответ на этот вопрос он получил тотчас, едва прикинул на руках вес плиты. Энергии в ней хватило едва на сто футов полета, а до леса была, по меньшей мере, миля. Джемисон сбросил плиту в ближайшую пропасть и вернулся к шлюпке. Там он исследовал пробу “лака”. Он не был радиоактивен, но превращал свет в электромагнитные волны такой частоты, на которой работал мозг человека. Что же было записано там? Он перевел символы в образы. Они, казалось, вышли из кошмарного сна.
Джемисон снял с полки книгу “Символическая интерпретация подсознательных образов”. Там открыл главу “Запрещающие символы”. Найдя там полученные образы, он прочел: “Не убивай!”
— Чтоб мне… — громко выругался Джемисон. — Надо же мне было попасться!
Он не верил себе. Ведь он и в самом деле не хотел убивать. Но рулл не мог знать об этом. Символы подавляли сопротивление даже при смертельной угрозе. Страшное дело… Оставалось надеяться, что это последняя ловушка.
Рисковать он не имел права. Эксперимент следовало отложить до прибытия “Ориона”. Иначе рулл угробит его же собственными руками.

25

В ночь перед возвращением “Ориона” Джемисон не поставил у экрана коробки с едой. Утром он попытался связаться с эсминцем. Эфир молчал. Наконец, он прекратил бессмысленные попытки и вышел наружу, чтобы приготовиться к эксперименту. В начале первого он не выдержал и приступил к опыту, нажав кнопку излучателя воли, действию которых рулл подвергался уже четыре ночи. Потом вернулся в шлюпку и снова слушал эфир. Тут он заметил выскользнувшего из зарослей рулла.
Взревела сирена и, одновременно с ней, включился зуммер наручного радиоприемника:
— Тревор Джемисон, говорит “Орион”. Мы слышали вас, но не отвечали, так как в окрестностях планеты курсирует целый флот звездолетов руллов. Через пять минут мы попробуем вытащить вас отсюда. БРОСЬТЕ ВСЕ И ПРИГОТОВЬТЕСЬ.
Краем глаза Джемисон заметил две темные точки в небе. Прямо над ним пронеслись вражеские линкоры. Ураганный ветер повалил его на землю и он ухватился за ветки кустов. Линкоры сделали крутой разворот и понеслись прямо на него. Он приготовился к смерти. Но удар был предназначен не ему. Его шлюпка взлетела в воздух и свалилась в пропасть. Ударная волна прижала Джемисона к Земле, едва не порвав ему барабанные перепонки. Появился третий корабль, но не успел Джемисон определить, чей он, как он снова исчез. Включился наручный приемник:
— Мы бессильны. Держитесь. Четыре наших линкора и эскадра дерутся с врагом, пытаясь заманить его к ближайшей звезде Вьянке, где находится наш флот и тогда…
Вспышка, далеко в небе, оборвала передачу. Прошла минута, прежде чем Джемисон услышал взрыв. Звук постепенно замер. Наступила тишина, в которой таилась угроза.
Джемисон поднялся. Нужно было спасаться. Он и не помышял раньше о таком исходе. Шлюпки не было. Он был один на краю пропасти. Мозг работал на полную мощность. Он понял, что руллы преследовали не его. Они просто вели разведку и заодно уничтожили шлюпку. Пока они не вернулись, ему нужно сделать все, чтобы выжить и выполнить задачу. Шатаясь и падая он побрел к кустам. За ними был рулл, ЕГО рулл обучался тому, чему хотел научить его Джемисон. Джемисон мог контролировать изображение, отбрасывая ненужную информацию — времени было много. Темп фильма то замедлялся, то ускорялся, рулл то отскакивал, то подползал к экрану.
Идея эксперимента была проста. Еще в XX веке русский ученый Павлов создал теорию рефлексов. В его опытах собака получала пищу по звонку и вскоре пищеварительная система выделяла желудочный сок тоже по звонку, независимо от того, кормили собаку или нет. Тогда эта теория не могла делать того, что сделал сейчас Джемисон — обучать существо чужой расы. Тем более рулла. Раньше они не поддавались обучению. И вот успех, от которого зависела судьба человеческой цивилизации. Но как мало времени было отведено ему! Промедление смерти подобно.
Вперед, назад, назад, вперед — диктовал ритм. Рулл не мог обратиться в бегство, так же, как собаки Павлова не могли не выделять сок по звонку. Джемисон диктовал руллу задачу, которую предстояло решить им обоим. Трехмерное цветное изображение рулла сменило изображение человека. Джемисон добился того, что рулл потерял свою агрессивность и не мог убить себя.
Осталась еще одна задача… Хватит ли времени… Но другой такой возможности не будет никогда, никогда! У Джемисона не было выбора. И он успел. Цель была достигнута. Он потратил десять минут на то, чтобы передать по радио свое сообщение. Но ответа не последовало. Сделав все, что было в его силах, он вместе с руллом побежал к обрыву. Он взглянул вниз и содрогнулся. Но… ведь целый флот руллов бродит в окрестностях планеты. “Быстрее!” — приказал он себе.
Он спустил рулла на первый уступ, вбил крюк в край обрыва, и рулл спустил его к себе.
Потом Джемисон спустил рулла еще ниже, а тот спустил его и так далее. Они были соединены одной веревкой, переброшенной через крюк, который Джемисон каждый раз вбивал все ниже. Начинало темнеть. Джемисон устал. Он уже не надеялся спуститься до ночи. Но рулл смотрел на него все пристальней, гипноз терял над ним свою власть, особенно это было видно на одном уровне. В четыре часа пополудни Джемисон решил все-таки сделать перерыв. Он рухнул на землю. Небо над ним было чисто, безоблачно. Ни за что не поверил бы он, что там, в глубине, развернулась самая крупная битва за последнее десятилетие. Нужно отдать дань пяти земным судам — ни один рулловский корабль не спустился на Лаэрт 3 за руллом. Впрочем, возможно, они хотят соблюсти конспирацию… Джемисон прикинул пройденное расстояние — около 2/3. Рулл смотрел вниз, в долину. Джемисон тоже взглянул туда. Там стеной стоял лес, лес без конца, лишь в одном месте рассекаемый рекой. И снова спуск. В половине седьмого они оказались в ста пятидесяти футах над долиной. Это можно было преодолеть разом, но нужно было освободить рулла так, чтобы самому не пострадать. Джемисон мельком посмотрел на него. Рулл ждал приказа. Джемисон ему махнул повелительно рукой вниз и взял в правую руку бластер. Рулл спустился и бросился к ближайшим деревьям.
Он немного подождал, потом спустился сам, причем сильно поранил руки о веревку. Пальцы стали какими-то серыми и выглядели в полутьме очень нездоровыми. Он побледнел. Это дело рук рулла!
Острая боль пронзила его тело. Задыхаясь, он выхватил бластер, чтобы застрелиться, но не успел. Рука замерла на полпути. Он рухнул на землю и потерял сознание. Канат был отравлен.
Йели скользнул к Джемисону и схватил его бластер. Он поджидал конца за деревьями. И вот он выиграл, все-таки выиграл! Рулл нашел ключ от шлюпки, и через несколько минут мощная радиостанция передала приказ флоту руллов.
Джемисон лежал на столе внутри странной комнаты. Джемисон понял, что он внутри руллского звездолета. Он не знал, куда направляется звездолет, но, скорее всего, не к Земле.
Его ничто не привязывало к столу, но двигаться он не мог. Вверху, на потолке, был расположен источник гравитационных волн, придавливающий его к столу. Джемисон приготовился умереть. Он представил себе, каким пыткам его подвергнут. Было давно известно, что если вжиться в образ, представить себе пытки наяву, то без особых усилий можно покончить с собой, остановить сердце. Как раз этим он и занимался, когда вдруг над его ухом раздался голос:
— Ну, когда же меня, наконец, вернут домой!?
Это снова был Плоянин, который уцелел при падении и перебрался в рулловский корабль. Наконец (после того, как он опомнился), Джемисон тихо спросил:
— Ты можешь сделать кое-что для меня?
— Ну, конечно, — ответил Плоянин.
— Войди в этот ящик и замкни энергию на себя.
— Готово.
Источник гравиволн был выведен из строя. Джемисон сел.
— Ты ознакомился со звездолетом?
— Да.
— Есть ли центр, где сходятся все энерговоды?
— Да.
— Зайди туда, замкни все на себя и возвращайся.
— Вы так добры ко мне.
Джемисон вскочил на пластмассовый квадрат. Сто тысяч вольт пронизали корабль.
— Готово, — доложил Плоянин.
— Сколько руллов выжило?
— Около ста.
Джемисон объяснил ему схему радиорубки.
— Замыкай ток каждый раз, как кто-нибудь подойдет к ней. Ясно? Сообщай мне, если кто-то попытается сделать это. И не замыкай ток без моего разрешения.
— Хорошо, — ответил Плоянин.
Джемисон имел преимущество перед руллами — он мог передвигаться по кораблю и знал, когда нельзя прикасаться к металлу. Он прошел в цейхгауз и поработал там резаком. При выходе к нему присоединился Плоянин.
— Сюда идут руллы. Нужно уходить.
Они направились к ближайшей шлюпке и через пять минут были в космосе. Главные орудия судна были выведены из строя, оно было беспомощно. Но на борту своего крейсера он очутился только через пять дней.
Йели не было на звездолете, который вез Джемисона, и он уцелел.
Ему доложили о происшедшем. Свита считала, что виновники подвергнутся жестокому наказанию, но Верховный Рулл сказал:
— Да, это действительно сильный враг. Он слишком опасен, — он вспомнил неделю позора на Лаэрте 3. — Кажется, это первый случай, когда Йин Риа лично посетил линию фронта.
Это было так. Вся Риа с трепетом и ужасом ожидала новостей с передовой. Верховный Рулл продолжал:
— Мне кажется, что мы ошиблись. Враги скрыли многие свои качества и способности. Война слишком затянулась. Центральный Совет должен пересмотреть стратегический план. Конечно, постепенно, но придется свернуть военные действия и перенести внимание на другие Галактики.
А далеко от него Джемисон, в свою очередь, рапортовал Галактическому Центру:
— Это был, вероятно, очень важный деятель среди руллов. Я добился успеха с помощью гипноза. Мне удалось внушить ему, что руллы нас недооценили и что они должны прекратить войну.
Но до окончания войны были еще годы. А пока все были восхищены тем, что Эзвал сумел установить контакт с новым союзником — плоянином, оказавшим людям бесценную помощь. Это привело к новым контактам между расами. Решением Конвента за выдающиеся заслуги перед человечеством Джемисону было присвоено звание ПОСОЛ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА. Он вернулся на планету Карсона с неограниченными полномочиями. Впоследствии легенды передали его звание так, словно Джемисон был послом человечества у руллов. Но не это было главным — главное, что галактическая война с руллами была выиграна.
1950 

© Перевод О.Колесникова, 2003.

Роберт Хайнлайн
Кукловоды

1 

Действительно ли они разумны? Я имею в виду, сами по себе. Не знаю и не думаю, что мы когда-нибудь узнаем.
Если это всего лишь инстинкт, мне очень хотелось бы надеяться, что я не доживу до того дня, когда нам придется столкнуться с такими же, но разумными тварями. Потому что я знаю, кто проиграет. Я, вы. Так называемое человечество.
Для меня все началось рано утром — слишком рано — 12 июля… 67 года: телефон зазвонил так пронзительно, что и мертвый бы, наверно, проснулся. Надо заметить, что наш Отдел пользуется особыми аппаратами; аудиореле имплантировано под кожей за левым ухом и работает за счет костной звукопроводимости. Я принялся было ощупывать себя, потом вспомнил, что оставил аппарат в кармане пиджака в другом конце комнаты.
— Ладно, — проворчал я. — Слышу. Выключи этот клятый зуммер.
— Чрезвычайное положение, — произнес голос у меня в ухе. — Срочно явиться в Отдел.
Я коротко посоветовал, как им поступить с их чрезвычайным положением, но голос не унимался:
— Немедленно явиться в Старику.
Так бы сразу и говорили.
— Иду, — ответил я и резко вскочил — аж в глазах потемнело. Прошел в ванную и ввел под кожу микрокапсулу “Гиро”. Пока вибростойка вытрясала из меня душу, стимулятор сделал свое дело, и из ванной я вышел новым человеком — ну почти новым, так скажем. Осталось только прихватить пиджак.
На базу я попал через одну из стоек в туалете на станции метро Макартур. Разумеется, вы не найдете наше заведение в телефонной книге. Строго говоря, нас вообще нет. Выдумка, иллюзия. Еще туда можно попасть через крохотный магазинчик с вывеской “Редкие марки и монеты”. Тоже не пытайтесь — вам наверняка постараются всучить там какую-нибудь старинную марку.
Короче, искать нашу контору бесполезно. Как я и говорил, нас просто нет.
Существуют вещи, которые не может знать ни один руководитель государства — например, насколько хороша его разведывательная служба. Понятно это становится, только когда она его подводит. Чтобы этого не произошло, есть мы. Так сказать, подтяжки для дяди Сэма. В ООН о нас никогда не слышали, да и в ЦРУ тоже — надеюсь. А все, что о нашей организации знаю я, это полученная подготовка и задания, на которые посылает меня Старик. Интересные, в общем-то, задания — если вам все равно, где вы спите, что едите и как долго проживете. Будь я поумней, давно бы уволился и нашел себе нормальную работу.
Только вот со Стариком работать больше не доведется. А для меня это много значит. Хотя начальственной твердости ему, конечно, не занимать. Этот человек вполне способен сказать:
— Парни, нам нужно удобрить вот это дерево. Прыгайте в яму, и я вас засыплю.
Мы прыгнем. Все как один.
И если будет у него хотя бы пятидесятитрехпроцентная уверенность, что это Дерево Свободы, он похоронит нас заживо.
Старик поднялся из-за стола и, прихрамывая, двинулся мне навстречу с этакой зловещей ухмылкой на губах. Большой голый череп и крупный римский нос делали его похожим то ли на Сатану, то ли на Панча.
— Привет, Сэм, — сказал он. — Мне, право, жаль, что пришлось вытащить тебя из постели.
Черта-с-два ему жаль, конечно.
— У меня отпуск, — коротко ответил я.
— Верно, и ты все еще в отпуске. Мы отправляемся отдыхать.
У Старика весьма своеобразные представления об отдыхе, поэтому я, разумеется, не поверил.
— Ладно. Теперь меня зовут Сэм. А фамилия?
— Кавано. А я теперь твой дядюшка Чарли. Чарлз М.Кавано; пребываю на заслуженном отдыхе. И познакомься — это твоя сестра Мэри.
Я, как вошел, сразу заметил, что он в комнате не один, но Старик, когда хочет, умеет приковывать к себе внимание целиком и удерживать его сколько нужно. Теперь же я взглянул на свою “сестру” внимательно и невольно задержал взгляд. Оно того стоило.
Стало понятно, почему для работы вместе он назначил нас братом и сестрой: ему так хлопот меньше. Как профессиональный актер не может намеренно испортить диалог, так и агент, получивший инструкции, уже не может выйти из заданного образа. Короче, удружил: такую девушку — и мне в сестры!
Высокая, стройная, но спереди все как положено. Хорошие ноги. Широкие — для женщины — плечи. Огненно-рыжие волнистые волосы и, как бывает только у рыжих от рождения, что-то от ящерицы в форме черепа. Не то чтобы красавица, но очень даже симпатичная. И взгляд такой внимательный, оценивающий.
В общем, мне сразу захотелось опустить крыло и пуститься в брачный танец. Наверно, по мне это было заметно, потому что Старик сказал:
— Спокойно, Сэмми, спокойно. Сестра, конечно, в тебе души не чает, и ты ее тоже любишь, но чисто по-родственному. Ты заботлив и галантен до тошноты. Как говорится, старая добрая Америка.
— Боже, неужели все так плохо? — спросил я, не сводя глаз с “сестры”.
— Хуже.
— А черт, ладно. Привет, сестренка. Рад познакомиться.
Она протянула мне руку — твердую и ничуть не слабее, чем у меня.
— Привет, братец.
Глубокое контральто! Моя слабость. Черт бы побрал Старика!
— Могу добавить, — продолжил он, — что сестра тебе дороже собственной жизни. Чтобы защитить ее от опасности, ты готов даже умереть. Мне не очень приятно сообщать тебе это, Сэмми, но, по крайней мере в настоящий момент, сестра для организации важнее, чем ты.
— Понятно, — ответил я. — Спасибо за деликатность.
— Сэмми…
— О’кей, она — моя обожаемая сестра. Я защищаю ее от собак и посторонних мужчин. Когда начинаем?
— Сначала зайди в “Косметику”. Они сделают тебе новое лицо.
— Пусть лучше сделают новую голову. Ладно, увидимся. Пока, сестренка.
Голову мне, конечно, не сделали, зато примостили мой персональный телефон у основания черепа и заклеили сверху волосами. Шевелюру выкрасили в тот же цвет, что и у новоявленной сестры, осветлили кожу и сделали что-то такое со скулами и подбородком. Из зеркала на меня уставился самый настоящий рыжий — такой же, как сестра. Я смотрел на свои волосы и пытался вспомнить, какого же цвета они были изначально, много-много лет назад. Затем мне пришло в голову, что и с сестренкой могли сделать что-нибудь в таком же духе. Но может, она и в самом деле так выглядит? Хорошо бы…
Я надел приготовленный костюм, и кто-то сунул мне в руку заранее уложенную дорожную сумку. Старик и сам, очевидно, побывал в “Косметике”: на голове у него вился бело-розовый пух. Лицо ему тоже изменили. Не скажу точно что, но теперь мы, без сомнения, выглядели родственниками — троица законных представителей этой странной расы рыжеволосых.
— Пошли, Сэмми, — сказал Старик. — Я все расскажу в машине.
Мы выбрались в город новым маршрутом, о котором я еще не знал, и оказались на стартовой платформе Нортсайд, высоко над Нью-Бруклином, откуда открывался вид на Манхэттенский кратер.
Я вел машину, а Старик говорил. Когда мы вышли из зоны действия городской службы управления движением, он велел запрограммировать направление на Де-Мойн, штат Айова, после чего я присоединился к Мэри и “дядюшке Чарли” в салоне. Первым делом Старик поведал нам наши легенды.
— Короче, мы — беззаботная, счастливая семейка, туристы, — закончил он. — И если нам придется столкнуться с чем-то непредвиденным, так мы себя и ведем — как любопытные бестолковые туристы.
— А ради чего все это затевалось? — спросил я. — Или на месте будем разбираться?
— М-м-м… Возможно.
— О’кей. Хотя на том свете чувствуешь себя гораздо лучше, если знаешь, за что туда попал, а, Мэри?
“Мэри” промолчала. Редкое для женщины качество — умение молчать, когда нечего говорить. Старик бросил на меня оценивающий взгляд и спросил:
— Сэм, ты слышал о летающих тарелках?
— Э-э-э…
— Ну полно тебе! Ты ведь учил историю.
— А, эти… Повальное помешательство на тарелках, еще до Беспорядков? Я думал, ты имеешь в виду что-то недавнее и настоящее. Тогда были просто массовые галлюцинации…
— Ой ли?
— Я, в общем-то, не изучал статистическую аномальную психологию специально, но уравнения, кажется, помню. Тогда само время было ненормальное; человека, у которого все шарики на месте, могли запросто запереть в психушку.
— А сейчас, по-твоему, наступило царство разума, да?
— Ну, утверждать не стану… — Я порылся у себя в памяти и нашел нужный ответ. — Вспомнил: оценочный интеграл Дигби для данных второго и более высокого порядка! Вероятность того, что летающие тарелки — за вычетом объясненных случаев — лишь галлюцинация равна по Дигби 93,7 процента. Я запомнил, потому что это был первый случай, когда сообщения об инопланетянах собрали, систематизировали и оценили. Одному богу известно, зачем правительство затеяло этот проект.
Старик выслушал меня и с совершенно невинным видом сказал:
— Держись за сиденье, Сэмми: мы едем осматривать летающую тарелку. И может быть, мы, как и положено настоящим туристам, даже отпилим кусочек на память.

2

— Семнадцать часов… — Старик сверился с часами на пальце, — …и двадцать три минуты назад неопознанный космический корабль приземлился в окрестностях Гриннела, штат Айова. Тип — неизвестен. Форма — дисковидная, около ста пятидесяти футов диаметром. Откуда — неизвестно, но…
— Они что, не отследили траекторию? — перебил я.
— Нет, не отследили, — ответил Старик. — Вот фотография с космической станции “Бета”.
Я взглянул на снимок и передал Мэри. Обычная, не очень четкая фотография с высоты пять тысяч миль. Деревья, как мох, тень облака, испортившая самую хорошую часть снимка, и серый круг — возможно, и в самом деле космический аппарат, но с таким же успехом это мог быть резервуар для нефти или даже пруд.
Мэри вернула фото, и я сказал:
— Похоже на большой шатер. Что еще нам известно?
— Ничего.
— Как ничего? Спустя семнадцать часов? Там должно быть полно наших агентов!
— Посылали. Двое были в окрестностях, и четверо отправились к объекту. Никто не вернулся. Я очень не люблю терять агентов, особенно когда это не дает никаких результатов.
Я вдруг осознал, насколько серьезная сложилась ситуация: Старик решил поставить на карту свой собственный мозг, рискуя потерять всю организацию, ибо он и есть Отдел. Мне стало не по себе. Обычно, агент обязан спасать свою шкуру — чтобы выполнить задание и сообщить результаты. В данном случае получалось, что вернуться с результатами должен был Старик, вторая по значимости — Мэри, а сам я — не дороже скрепки. Радоваться тут, понятно, нечему.
— Один из наших сотрудников успел-таки сообщить, — продолжил Старик. — Он отправился к месту посадки, изображая обычного зеваку, и передал по личному телефону, что это, по всей видимости, и в самом деле космический корабль. Затем сообщил, что постарается подобраться ближе, за полицейский кордон. Последнее, что он сказал, было: “Вот они. Маленькие существа, примерно…”, и больше ни слова.
— Маленькие человечки?
— Он сказал “существа”.
— А сообщения из других источников?
— Полно. Студия стереовещания из Де-Мойна направила туда съемочную группу. Все снимки, что они передали, были сделаны с воздуха и издалека. На всех — только дисковидный объект. Затем в течение двух часов — ни снимков, ни новостей, а после этого крупные планы и новое объяснение.
Старик замолчал.
— И что? — спросил я.
— Оказывается, это розыгрыш. Космический корабль якобы собран из жести и пластика двумя подростками в лесу неподалеку от фермы, где они живут. А первые репортажи были переданы комментатором, который и подговорил их на это дело, чтобы устроить сенсацию. Его, мол, уже уволили, а сообщение о пришельцах из космоса — не более чем очередная “утка”.
Я поежился.
— “Утка”, значит. И тем не менее мы потеряли шестерых сотрудников. Наша задача — отыскать их?
— Нет. Я думаю, мы их уже не найдем. Нам нужно узнать, почему месторасположение объекта на этом снимке не совпадает с тем, что сообщили в новостях, и почему стереостанция Де-Мойна на два часа прервала передачи.
— Я бы хотела поговорить с этими подростками, — сказала Мэри, нарушив молчание впервые за всю поездку.
Я опустил машину на дорогу в пяти милях от Гриннела, и мы принялись искать ферму Маклэйнов: в новостях виновниками всего этого переполоха были названы Винсент и Джордж Маклэйны. Найти ферму оказалось несложно. На первой же развилке стоял большой щит с надписью: “К КОСМИЧЕСКОМУ КОРАБЛЮ — СЮДА”, а чуть дальше уже теснились припаркованные по обеим сторонам дороги машины — наземные, летающие и даже трифибии. У поворота к ферме работали две стойки, где торговали прохладительными напитками и сувенирами, а движением руководил полицейский.
— Остановись, — сказал Старик. — Нам тоже посмотреть не помешает, а?
— Точно, дядюшка, — согласился я.
Старик выпрыгнул из машины, взмахнул тростью и двинулся вперед. Я помог Мэри выбраться, и она на мгновение прижалась ко мне, опершись на руку. Каким-то образом ей удавалось выглядеть одновременно и глупо, и застенчиво.
— Какой ты сильный, братишка, — сказала она, глядя на меня.
Мне сразу захотелось ей наподдать. Один из агентов Старика — в роли этакой сентиментальной простушки. Ну прямо как улыбка у тигра.
“Дядя Чарли” во всю изображал обеспеченного старого придурка на отдыхе — приставал к людям с расспросами, суетился, цеплялся к полицейскому. Затем купил у стойки сигару и, когда мы подошли, небрежно махнул рукой с дымящейся сигарой в сторону сержанта.
— Инспектор говорит, это надувательство, мои дорогие. Местные мальчишки подшутили. Едем дальше?
Мэри сделала разочарованное лицо.
— Что, никакого космического корабля нет?
— Почему же? Есть — если, конечно, это можно назвать космическим кораблем, — ответил полицейский. — Идите за толпой, там найдете. И я пока еще сержант.
Мы миновали пастбище, дальше начинался редкий лес. Пройти за ворота фермы стоило доллар, и многие сразу поворачивали обратно, поэтому люди на тропе встречались редко. Я держался настороженно и страстно желал, чтобы вместо радиотелефона у меня на затылке были глаза. Дядя Чарли и сестренка шли впереди, Мэри без умолку несла какие-то глупости. Мне показалось, что она даже выглядит теперь меньше ростом и моложе. Наконец мы добрались до поляны и увидели “космический корабль”.
Больше ста футов диаметром, но сделан — явно на скорую руку — из тонкой жести и листового пластика, выкрашенного серебрянкой. Формой — как две суповые тарелки одна на другой. Кроме этого, и смотреть не на что. Тем не менее Мэри пискнула:
— О, как здорово!
Из люка на вершине этой чудовищной конструкции высунул голову парнишка лет восемнадцати–девятнадцати с глубоким устойчивым загаром на прыщавом лице.
— Хотите посмотреть внутри? — спросил он и добавил, что это будет стоить еще пятьдесят центов с каждого.
Дядя Чарли решил раскошелиться. У самого люка Мэри в нерешительности остановилась. Оттуда вынырнула еще одна прыщавая физиономия — точная копия первой. Парни хотели помочь Мэри спуститься, но она вдруг отпрянула, и я тут же оказался рядом, решив, что лучше помогу ей сам. Однако в данном случае я на девяносто девять процентов руководствовался профессиональными соображениями, потому что нутром чуял здесь какую-то опасность.
— Там темно, — дрожащим голосом произнесла Мэри.
— Не бойтесь, — сказал второй парень. Мы сегодня весь день тут людей водим. Меня, кстати, зовут Винс Маклэйн. Ну, идите же, девушка.
Дядя Чарли опасливо заглянул в люк, словно заботливая курица, сопровождающая выводок на прогулке.
— Там могут быть змеи, — решил он. — Мэри, тебе лучше туда не ходить.
— Да что вы! Какие змеи?! — принялся уговаривать нас первый Маклэйн.
— Ладно, джентльмены, деньги оставьте себе. — Дядя Чарли взглянул на палец с часами. — Мы уже опаздываем, дорогие мои. Пошли.
По тропе я опять шел позади них — постоянно настороже, аж волосы на затылке дыбом встали.
Сели в машину, и, едва тронулись с места, Старик строго спросил:
— Ну? Что вы заметили?
Я парировал вопросом на вопрос:
— Насчет первого сообщения никаких сомнений? Того, что оборвалось?
— Абсолютно.
— Этой штукой агента не обманешь даже в темноте. Он видел другой корабль.
— Разумеется. Что еще?
— Сколько, по-вашему, может стоить этот розыгрыш? Новая жесть, краска и, судя по тому, что я заметил внутри, несколько кубометров бруса для крепежа…
— Продолжай.
— На этой ферме только вывески не хватает — “Заложено”. Ясное дело, они не сами оплачивали эту шуточку.
— Безусловно. А ты, Мэри?
— Вы заметили, дядюшка, как они со мной обращались?
— Кто? — резко спросил я.
— Полицейский и эти двое парней. Когда я прикидываюсь этакой обаятельной милашкой, с мужчинами обязательно должно что-то происходить. Здесь же — никакой реакции.
— По-моему, они обратили на тебя внимание, — возразил я.
— Ты не понимаешь. Я просто чувствую реакцию. Всегда чувствую. Что-то с ними не так. Они словно мертвецы. Или евнухи — если ты догадываешься, что я имею в виду.
— Гипноз? — предположил Старик.
— Возможно. Или действие наркотиков.
Мэри озадаченно нахмурилась.
— Хм… — Старик задумался, потом сказал: — Сэмми, на следующем разъезде сверни налево. Нам нужно осмотреть место в двух милях к югу отсюда.
— Место посадки, вычисленное по фотоснимку?
— А что же еще?
Однако добраться нам туда не удалось. Мост впереди рухнул, а разогнаться, чтобы перескочить реку по воздуху, было негде, да и правила дорожного движения для летающих машин этого не разрешали. Мы заехали с юга, по единственной оставшейся дороге, но там нас остановил полицейский. Сказал, что проезда нет из-за пожара. Кустарник, мол, горит, и если мы поедем дальше, нам придется участвовать в тушении. И вообще, ему положено бы отправить меня туда сразу.
Мэри захлопала ресницами и наврала, что ни она, ни дядюшка Чарли не умеют водить машину. Полицейский смилостивился и оставил нас в покое.
Отъехав от заграждения на дороге, я спросил:
— А этот как?
— Что как?
— Евнух?
— Ни в коем случае! Очень симпатичный мужчина.
Меня это задело.
Взлетать Старик запретил. Видимо, это и в самом деле было бы бесполезно. Мы отправились в Де-Мойн и вместо того, чтобы оставить машину у заставы, заплатили за программу до студии местного стереовещания. “Дядюшка Чарли” принялся скандалить, и мы прорвались-таки в кабинет главного управляющего: Старик врал на ходу, хотя, может быть, “Чарлс М. Кавано” и в самом деле был какой-нибудь шишкой в Федеральном управлении связи.
Очутившись в кабинете, Старик продолжал строить из себя Высокое Начальство.
— Что это за глупый розыгрыш с летающей тарелкой, сэр? Я требую четкого ответа и предупреждаю, что от этого может зависеть судьба вашей лицензии.
Управляющий, небольшого роста, сутулый человечек, однако не испугался; подобные угрозы, видимо, лишь действовали ему на нервы.
— Мы передали опровержение по всем каналам, — сказал он. — Нас просто подставили. Но виновный уже уволен.
— Этого явно недостаточно, сэр.
Человечек — фамилия его была Барнс — пожал плечами.
— А чего еще вы от нас ожидаете? Мы что, должны его повесить?
Дядя Чарли ткнул в его сторону сигарой.
— Предупреждаю, сэр, со мной шутки плохи. Я совсем не убежден, что два молодых олуха и младший репортер могли самостоятельно провернуть этот возмутительный розыгрыш. Тут пахнет деньгами, сэр. Да-да, и немалыми. А теперь скажите-ка мне, что именно вы…
Мэри сидела рядом со столом Барнса. Она сделала что-то со своим нарядом и уселась в такой позе, что мне сразу вспомнилась эта картина Гойи — “Маха обнаженная”. Спустя несколько секунд она подала Старику сигнал — большой палец вниз.
Барнс вроде бы не должен был этого заметить: мне казалось, что он смотрит только на Старика. Однако заметил. Он повернулся к Мэри, лицо его словно помертвело, а рука потянулась к ящику стола.
— Сэм! Стреляй! — коротко приказал Старик.
Я выстрелил. Луч отжег ему ноги, и туловище Барнса грохнулось на пол. Не самый удачный мой выстрел: я думал прожечь дыру в животе.
Пальцы Барнса все еще тянулись к упавшему пистолету, и я отпихнул оружие носком ботинка. Человек с отстреленными ногами уже не жилец, однако умирает не сразу, и я хотел избавить его от мучений, но тут Старик рявкнул:
— Не трогать! Мэри, назад!
Он осторожно, словно кошка, обследующая незнакомый предмет, подобрался поближе. Барнс протяжно выдохнул и замер. Старик потыкал его тростью.
— Босс, пора сваливать, а? — сказал я.
Не оборачиваясь, он ответил:
— Здесь ничуть не опасней, чем где-то еще. Возможно, их в этом здании полно.
— Кого “их”?
— Откуда я знаю? Их, таких вот, как этот. — Он указал на тело Барнса. — Нам как раз и нужно узнать, кто они такие.
Мэри судорожно всхлипнула и выдохнула:
— Он еще дышит. Смотрите!
Тело лежало лицом вниз. Пиджак на спине медленно поднимался и опадал, словно легкие Барнса продолжали работать. Старик присмотрелся и ткнул в спину тростью.
— Сэм. Иди сюда.
Я подошел.
— Раздень его. Только в перчатках. И осторожно.
— Взрывное устройство?
— Не болтай. И осторожно.
Должно быть, Старик догадывался, в чем дело. Я всегда думал, что у него в голове компьютер, который делает верные логические заключения, даже когда фактов всего ничего — как эти ученые парни, что восстанавливают облик доисторических животных по одной-единственной косточке. Я натянул перчатки — специальные перчатки: в таких можно и кипящую кислоту перемешивать, и на ощупь определить рельеф на монете — затем принялся переворачивать Барнса, чтобы расстегнуть пиджак.
Спина у него по-прежнему шевелилась. Мне это совсем не понравилось — неестественно как-то — и я приложил руку между лопаток.
У нормального человека там позвоночник и мышцы. Здесь же было что-то мягкое и податливое. Я резко отдернул руку.
Мэри молча подала мне ножницы со стола Барнса, и я разрезал пиджак. Под ним оказалась тонкая рубашка, а между рубашкой и кожей, от шеи и до середины спины было что-то еще — толщиной около двух дюймов, отчего и казалось, что человек сутулится, или на спине у него небольшой горб.
Но эта штука пульсировала.
На наших глазах “горб” медленно пополз со спины, прочь от нас. Я протянул руку, чтобы задрать рубашку, но Старик стукнул тростью мне по пальцам.
— Ты все-таки реши, что тебе нужно, — сказал я, потирая костяшки пальцев.
Он молча засунул трость под рубашку, поворочал и мало-помалу задрал рубашку к плечам. Теперь уже ничто не мешало разглядеть эту тварь.
Серая, чуть просвечивающая, с раскинувшейся по всему телу системой каких-то органов — бесформенная, но определенно живая тварь. Она перетекла на бок Барнса и, неспособная продвинуться дальше, застыла между рукой и грудной клеткой.
— Бедняга, — тихо произнес старик.
— А? Это?
— Нет. Барнс. Когда все это закончится, напомните мне, что ему полагается “Пурпурное сердце”. Надо будет проследить. Если закончится. — Старик выпрямился и принялся расхаживать по кабинету, словно напрочь забыл про тварь, которая примостилась под рукой мертвого Барнса.
Я попятился, не спуская с твари взгляда и держа ее под прицелом. Быстро передвигаться она, похоже, не могла, летать, видимо, тоже, но кто ее знает, на что она способна. Мэри подошла, прижалась ко мне плечом, словно ища утешения, и я обнял ее свободной рукой.
На маленьком столике рядом с рабочим столом Барнса лежала стопка круглых коробок со стереопленкой. Старик взял одну, вытряхнул кассету и вернулся к нам.
— Это, думаю, подойдет.
Он поставил коробку на пол рядом с серой тварью и принялся загонять ее внутрь, подпихивая тростью. Вместо этого тварь перетекла еще глубже под руку Барнса и спряталась под телом почти целиком. Я взял труп за другую руку и оттащил в сторону. Тварь сначала цеплялась, но потом шлепнулась на пол. Мы с Мэри настроили оружие на минимальную мощность и под руководством Старика все-таки загнали тварь в коробку, поджигая пол то с одной стороны, то с другой. Тварь заполнила коробку почти до краев, и я тут же закрыл ее крышкой.
Старик сунул коробку под руку.
— Что ж, вперед, мои дорогие.
На пороге кабинета он обернулся, “попрощался” с Барнсом, затем закрыл дверь, остановился у стола секретарши и сказал:
— Я зайду к мистеру Барнсу завтра… Нет, я еще не знаю во сколько. Предварительно позвоню.
И мы неторопливо двинулись к выходу: Старик прижимал к себе левой рукой коробку, я настороженно вслушивался, не поднял ли кто тревогу. Мэри без умолку болтала, во всю изображая красивую дурочку. Старик даже остановился в фойе купить сигару и расспросил клерка, как доехать до нужного нам места — этакий добродушный старикан, немного бестолковый, но с чрезвычайно высоким самомнением.
Сев в машину, он сказал, куда ехать и предупредил, чтобы я не превышал скорость. Спустя некоторое время мы остановились у авторемонтной мастерской и заехали в гараж. Старик велел позвать управляющего и, когда тот явился, сказал:
— Машина срочно нужна мистеру Малоне.
Этой кодовой фразой я и сам не раз пользовался: через двадцать минут от машины останутся только безликие запчасти в ящиках на полках.
Управляющий окинул нас взглядом, отослал двоих механиков из кабинета и коротко ответил:
— Сюда, пожалуйста, через эту дверь.
Мы очутились в квартире престарелой супружеской пары, где я и Мэри стали брюнетами, а Старик вернул свою лысину. У меня появились усы. Мэри, надо заметить, выглядела с темными волосами ничуть не хуже, чем с рыжими. Вариант “Квано” отбросили: Мэри превратилась в медсестру, я — в шофера на службе у богатого старика-инвалида — как положено, с пледом и вечными капризами.
На улице нас ждала новая машина. Назад добрались спокойно. Возможно, нам даже незачем было менять морковного цвета шевелюры. Я настроил экран на студию Де-Мойна, но, если полиция и обнаружила труп мистера Барнса, репортеры об этом еще не знали.
Мы двинулись прямиком в кабинет Старика и там открыли коробку. Перед этим Старик послал за доктором Грейвсом, руководителем биологической лаборатории Отдела, и все делалось при помощи механических манипуляторов.
Оказалось, нам больше не нужны манипуляторы, а противогазы: кабинет заполнила вонь разлагающейся органики. Пришлось захлопнуть коробку и включить вентиляцию на полную.
— Что это за чертовщина? — спросил Грейвс, брезгливо наморщив нос.
Старик вполголоса выругался.
— Это я у тебя хочу узнать. Работать в скафандрах, в стерильном боксе, и я запрещаю думать, что эта тварь уже мертва.
— Если она жива, то я — королева Англии.
— Кто тебя знает? Но рисковать я запрещаю. Это — паразит, способный присасываться, например, к человеку и управлять его действиями. Происхождение и метаболизм почти наверняка инопланетные.
Грейвс фыркнул.
— Инопланетный паразит на человеке? Это просто смешно. Слишком различные биохимические процессы.
— Черт бы тебя побрал с твоими теориями! — ворчливо произнес Старик. — Когда мы его взяли, он прекрасно чувствовал себя на человеке. Если по-твоему это означает, что организм земной, тогда я хочу знать, откуда он взялся и где искать остальных. Хватит предположений. Мне нужны факты.
— Будут тебе и факты! — раздраженно ответил биолог.
— Шевелись. И забудь про то, что тварь мертва. Может быть, этот аромат — просто защитная реакция. Живая, она чрезвычайно опасна. Если тварь переберется на кого-то из твоих сотрудников, мне, скорее всего, придется его убить.
Последняя фраза несколько поубавила Грейвсу гонору, и он молча вышел.
Старик откинулся на спинку кресла, тяжело вздохнул и закрыл глаза. Спустя минут пять открыл и сказал:
— Сколько таких вот “горчичников” могло прибыть на космическом корабле размерами с эту тарелку, что мы видели?
— А был вообще корабль? — спросил я. — Фактов пока немного.
— Немного, но и их достаточно. Корабль был. И до сих пор есть.
— Нам нужно было обследовать место посадки.
— Там бы нас и похоронили. Те шестеро парней тоже не дураки были. Отвечай на вопрос.
— Размеры корабля все равно ничего не говорят о его грузоподъемности, когда не знаешь тип двигателя, дальность перелета и какие условия нужны пассажирам… Гадаешь, когда петля начнет затягиваться? Я думаю их несколько сотен, может быть, несколько тысяч.
— М-м-м… да, пожалуй. А это значит, что в Айове сейчас бродят несколько тысяч зомби. Или “евнухов”, как назвала их Мэри. — Старик на секунду задумался. — Но как пробраться мимо них в гарем? Нельзя же в самом деле перестрелять всех сутулых в Айове. — Он едва заметно улыбнулся. — Разговоры пойдут.
— Могу подбросить другой занятный вопросец, — сказал я. — Если вчера в Айове приземлился один корабль, то сколько таких приземлится завтра в Северной Дакоте? Или в Бразилии?
— Да уж… — Старик погрустнел. — Веревочка-то коротка.
— В смысле?
— До петли всего ничего осталось. Идите пока, ребятки, погуляйте. Может, это последняя возможность. Но с базы не уходить.
Я отправился в “Косметику”, вернул себе прежний цвет кожи и нормальные черты лица, отмок в ванной и побывал у массажиста, затем — прямиком в наш бар. Решил выпить и разыскать Мэри. Я, правда, не представлял себе, как она будет выглядеть — блондинка, брюнетка или рыжеволосая, — но ни секунды не сомневался, что узнаю ножки.
Оказалось, волосы у нее рыжие. Мэри сидела за отгороженным столиком. Выглядела она практически так же, как в тот момент, когда я увидел ее впервые.
— Привет, сестренка, — сказал я, собираясь устроиться рядом.
— Привет, братец. Забирайся, — ответила она с улыбкой и подвинулась.
Я выбил на клавиатуре виски с водой и спросил:
— Ты и в самом деле так выглядишь?
Она покачала головой.
— Бог с тобой. В действительности у меня две головы и полоски как у зебры. А ты?
— Меня мамаша еще в детстве придушила подушкой, так что я до сих пор не знаю.
Она снова окинула меня оценивающим взглядом.
— Ее нетрудно понять. Но у меня нервы покрепче, так что все в порядке, братишка.
— Спасибо на добром слове, — ответил я. — И знаешь, давай оставим эти глупости насчет брата и сестры. А то я как-то скованно себя чувствую.
— По-моему, тебе это только на пользу.
— Мне? Да я так тихий. И ласковый. — Я мог бы еще добавить, что с такими девушками лучше волю рукам не давать: если ей не понравится, глядишь, и без рук можно остаться. У Старика другие не работают.
Она улыбнулась.
— Да ну? Зато я не ласкова. Во всяком случае, сегодня. — Мэри поставила бокал на стол. — Допивай лучше и закажи еще.
Что я и сделал. Мы продолжали сидеть рядом, просто наслаждаясь теплом и покоем. При нашей профессии такие минуты выпадают не часто, и от этого их еще больше ценишь.
Ни с того, ни с сего подумалось, как хорошо Мэри выглядела бы во втором кресле у камина. Работа у меня такова, что раньше я никогда всерьез не думал о супружестве. Да и к чему? На свете полно симпатичных девчонок. Но Мэри сама была агентом; с ней и поговорить можно по-человечески. Я вдруг понял, что чертовски одинок, и тянется это уже очень давно.
— Мэри…
— Да?
— Ты замужем?
— Э-э-э… А почему ты спрашиваешь? Вообще-то, нет. Но какое тебе… Какое это имеет значение?
— Имеет, — упрямо сказал я.
Она покачала головой.
— Я серьезно. Вот взгляни на меня: руки, ноги на месте, совсем не стар еще и всегда вытираю ноги в прихожей. Чем не пара?
Она рассмеялась, но вполне добродушно.
— Лучше готовиться надо. Я думаю, сейчас ты импровизировал.
— Точно.
— Ладно, прощаю. Но знаешь, хищник, тебе следует поработать над техникой. Совсем ни к чему терять голову и предлагать женщине брачный контракт только из-за того, что тебя один раз отшили. Кто-нибудь поймает на слове.
— Но я серьезно, — сказал я обиженно.
— Да? И какое содержание ты предлагаешь?
— О черт! Если ты настаиваешь на таком контракте, то я и на это согласен. Можешь полностью сохранить свой заработок, и я готов переводить тебе половину моего — если, конечно, ты не подашь в отставку.
Она покачала головой.
— Мне незачем будет настаивать на подобного рода контракте с человеком, за которого я сама захочу выйти замуж…
— Я так и думал.
— Просто я попыталась доказать, что это у тебя не всерьез. — Мэри подняла взгляд и добавила уже мягче, нежнее: — Хотя, может быть, я ошибаюсь.
— Ошибаешься.
Она снова покачала головой.
— Агентам не следует жениться.
— Агентам следует жениться только на агентах.
Мэри хотела что-то ответить, но неожиданно выражение лица у нее изменилось. В то же мгновение мой телефон за ухом заговорил голосом Старика, и я понял, что она тоже прислушивается.
— Срочно ко мне в кабинет, — приказал Старик.
Мы молча встали. В дверях Мэри остановилась и посмотрела мне в глаза.
— Вот именно поэтому говорить сейчас о супружестве просто глупо. У нас работа не закончена. Пока мы разговаривали, ты постоянно думал о деле, и я тоже.
— Я не думал.
— Не играй со мной! Сэм… Представь себе, что ты женат и, проснувшись, вдруг обнаруживаешь одну из тех тварей на плечах у жены. Представь, что она управляет твоей женой. — В ее глазах промелькнул ужас. — Или представь, что я увидела на плечах у тебя…
— Готов рискнуть. И я не позволю им подобраться к тебе.
Он прикоснулась к моей щеке.
— Верю.
Когда мы вошли к Старику, он поднял взгляд и сказал:
— Отлично. Поехали.
— Куда? — спросил я. — Или мне не следовало задавать этот вопрос?
— В Белый дом. К Президенту. А теперь заткнись.
Тут мне уже ничего не оставалось.

3

В начале лесного пожара или эпидемии всегда есть возможность предотвратить беду минимальными усилиями, если действовать четко и своевременно. И Старик уже решил, что нужно сделать Президенту — объявить на всей территории страны чрезвычайное положение, окружить Де-Мойн и окрестности кордонами и стрелять в каждого, кто попытается выбраться оттуда. А затем начать выпускать жителей по одному, непременно обыскивая, чтобы найти всех паразитов. Одновременно задействовать радарные службы, ракетчиков и космические станции на выявление и уничтожение других неопознанных кораблей.
Предупредить весь мир, попросить о помощи — но не очень-то церемониться с международными законами, потому что речь идет о выживании человечества в борьбе против инопланетных захватчиков. И не важно, откуда они взялись — с Марса, с Венеры, со спутников Юпитера или вообще из другой звездной системы. Главное — отразить нападение.
Старик обладал уникальным даром: факты удивительные и невероятные он подчинял логике с такой же легкостью, как и самые обыденные. Вы скажете, не бог весть какой дар? Но большинство людей, сталкиваясь с чем-то таким, что противоречит житейской логике, вообще перестают соображать; фраза “Я просто не могу в это поверить” звучит заклинанием как для интеллектуалов, так и для недоумков.
А вот для Старика это пустой звук. И к его мнению прислушивается Президент.
Охрана из секретной службы работает серьезно. Рентгеноскоп сделал “бип”, и мне пришлось сдать лучемет. Мэри оказалась просто ходячим арсеналом: машина подала сигнал четыре раза, потом еще коротко булькнула, хотя я готов был поклясться, что ей даже корешок от налоговой квитанции негде спрятать. Старик отдал трость сам.
Наши аудиокапсулы выявил и рентгеноскоп, и детектор металла, но хирургические операции — это уже за пределами компетенции охраны. Они торопливо посовещались, после чего их начальник решил, что предметы, имплантированные под кожей, оружием можно не считать. У нас взяли отпечатки пальцев, сфотографировали сетчатку и только тогда провели в приемную. Но сразу к Президенту пустили только одного Старика.
Спустя какое-то время нам тоже позволили войти. Старик нас представил, и я смущенно промямлил что-то в ответ. Мэри лишь сдержано поклонилась. Президент сказал, что рад с нами познакомиться, и “включил” свою знаменитую улыбку — ту самую, что вы часто видите на экране телевизора, — отчего мне сразу поверилось, что он действительно рад встрече. Я вдруг почувствовал себя тепло, спокойно и перестал смущаться.
Первым делом Старик велел доложить обо всем, что я делал, видел и слышал, выполняя последнее задание. Добравшись до того места в рассказе, где мне пришлось убить Барнса, я попытался поймать взгляд Старика, но он смотрел куда-то в пространство, и я не стал упоминать о его приказе стрелять. Сказал просто, что убил Барнса, защищая второго агента, Мэри, когда управляющий телестудией потянулся за пистолетом. Старик тут же меня перебил:
— Полный отчет!
Пришлось добавить про его приказ стрелять. Президент перевел взгляд на Старика, но больше никак не отреагировал. Я рассказал о паразите и, поскольку никто меня не останавливал, обо всем, что случилось после.
Затем настала очередь Мэри. Она довольно сбивчиво пыталась объяснить Президенту, почему рассчитывает на какую-то реакцию со стороны нормальных мужчин — реакцию, которой не было у молодых Маклэйнов, полицейского и Барнса, — но тут он сам пришел ей на помощь. Президент улыбнулся и сказал:
— Милая девушка, я вам охотно верю.
Мэри покраснела, Президент дослушал ее до конца уже с серьезным выражением лица, и на несколько минут задумался. Затем обратился к Старику:
— Эндрю, твой отдел всегда оказывал мне неоценимую помощь. Случалось, отчеты, что ты присылал, поворачивали развитие истории…
Старик фыркнул.
— Значит “нет”, так?
— Я этого не говорил.
— Но собирался.
Президент пожал плечами.
— Я хотел предложить, чтобы твои молодые люди нас на время оставили. Ты, конечно, гений, Эндрю, но и гении ошибаются.
— Видишь ли, Том, я предвидел подобную реакцию. И поэтому привез с собой свидетелей. Это не гипноз и не наркотические галлюцинации. Можешь вызвать своих психологов — пусть попробуют поймать их на лжи.
— Я не сомневаюсь, что в подобных вещах ты разбираешься даже лучше, чем любой из моих специалистов. Взять, например, вот этого молодого человека — чтобы выгородить тебя, он готов пойти на риск быть обвиненным в убийстве. Ты буквально вдохновляешь на преданность, Эндрю. А что касается молодой леди — право же, Эндрю, я не могу начать военные действия, опираясь только на женскую интуицию.
Мэри шагнула вперед.
— Господин Президент, — сказала она убежденно, — я абсолютно уверена в том, что говорю. Я всегда это чувствую. Не могу объяснить, как именно, но те люди не имели ничего общего с нормальными мужчинами.
— Да, но вы упускаете из вида вполне очевидное объяснение — возможно, это и в самом деле, извиняюсь, “евнухи”. Такие несчастные, увы, встречаются. И по законам вероятности вам запросто могли встретиться четверо за один день.
Мэри умолкла. Зато заговорил Старик:
— Черт побери, Том! — Я даже вздрогнул: ну разве можно так разговаривать с Президентом? — Я ведь знал тебя еще в те дни, когда ты работал в сенатской комиссии, а сам я был у тебя главной ищейкой. И ты прекрасно понимаешь, что я не пришел бы к тебе с подобной сказкой, если бы мог найти какое-то другое объяснение. Как насчет космического корабля? Что там внутри? Почему я не мог попасть на место посадки? — Старик вытащил снимок, сделанный с космической станции “Бета” и сунул его под нос президенту.
Это, однако, не произвело на него никакого впечатления.
— Ну как же, факты… Мы оба с тобой неравнодушны к фактам. Но кроме твоего Отдела, у меня есть и другие источники информации. Вот этот снимок, например. Ты, когда звонил, особо подчеркивал важность фотоснимка. Однако местоположение фермы Маклэйнов, указанное в земельных книгах округа, полностью совпадает с координатами объекта на этой фотографии. — Президент поднял взгляд и посмотрел на Старика в упор. — Я однажды заблудился в окрестностях собственного загородного дома. А ты, Эндрю, даже не знаешь тех мест.
— Том…
— Что, Эндрю?
— Ты случайно не сам ездил проверять карты округа?
— Нет, разумеется.
— Слава богу, а то бы у тебя на плечах уже висело фунта три пульсирующего желе — и тогда Соединенным Штатам конец! Можешь не сомневаться: и клерк в столице округа, и агент, которого ты послал, уже таскают на плечах таких паразитов. Да, и шеф полиции Де-Мойна, и редакторы местных газет, и авиадиспетчеры, и полицейские — короче, все люди на всех ключевых постах. Том, я не знаю, с чем мы столкнулись, но они-то наверняка понимают, что из себя представляем мы, и планомерно отсекают нервные клетки социального организма прежде, чем эти клетки смогут послать сигналы. Или же взамен истинной, выдают ложную информацию, как в случае с Барнсом. Так что, господин Президент, вы должны немедленно отдать приказ о жесточайших карантинных мерах в этом регионе. Другого пути нет!
— Да, Барнс… — тихо повторил Президент. — Эндрю, я надеялся, что мне не придется прибегать к этому… — Он щелкнул тумблером на селекторе. — Дайте мне станцию стереовещания в Де-Мойне, кабинет управляющего.
Экран на столе засветился почти сразу. Президент нажал еще одну кнопку, и включился большой настенный экран. Перед нами возник кабинет управляющего станцией, где мы побывали всего несколько часов назад.
Почти весь экран заслоняла фигура человека — и это был Барнс.
Или его двойник. Если мне случается убивать кого-то, эти люди никогда не восстают из мертвых. Увиденное меня потрясло, но я все же верю в себя. И в свой лучемет.
— Вы меня вызывали, господин Президент? — Судя по голосу человек был несколько ошарашен оказанной ему честью.
— Да, благодарю вас. Мистер Барнс, вы узнаете этих людей?
На лице Барнса появилось удивленное выражение.
— Боюсь, нет. А должен?
Тут вмешался Старик.
— Скажите ему, чтобы пригласил своих секретарей и помощников.
Президент удивился, но просьбу выполнил. В кабинете появились еще несколько человек — в основном, девушки, — и я сразу узнал секретаршу, что сидела в приемной Барнса. “Ой, да это же Президент”, — пискнула вдруг одна из девушек.
Нас никто не узнал. В отношении меня и Старика это не удивительно, но Мэри выглядела так же, как и тогда, и я не сомневаюсь, что у любой женщины, которая ее видела, образ Мэри врезался в память навсегда.
И еще я заметил: все они сутулились.
После этого Президент нас просто выпроводил. Прощаясь, он положил руку Старику на плечо и сказал:
— В самом-то деле, Эндрю, республика выстоит. Худо-бедно мы ее вытянем.
Спустя десять минут мы уже стояли на холодном ветру на платформе Рок-Крик. Старик словно стал меньше ростом и действительно постарел.
— Что теперь, босс?
— А? Для вас — ничего. Отдыхайте до дальнейших распоряжений.
— Я бы хотел еще раз заглянуть к Барнсу.
— В Айову не суйся. Это приказ.
— М-м-м… А что ты собираешься делать, если не секрет?
— Собираюсь махнуть во Флориду. Лягу на горячий песок и буду ждать, пока весь мир не полетит к чертям. Если у тебя хватит ума, ты поступишь так же. Времени осталось совсем немного.
Он расправил плечи и двинулся прочь. Я расправил плечи и двинулся прочь. Я обернулся, но Мэри уже ушла. На платформе ее не было. Я догнал Старика и спросил:
— Прошу прощения, босс, а где Мэри?
— А? Отдыхает, надо полагать. Все. Меня не беспокоить.
Я хотел было разыскать Мэри по отдельской системе связи, но вспомнил, что не знаю ни ее настоящего имени, ни кода, ни идентификационного номера. А скандалить и требовать, чтобы мне нашли ее по описанию, просто глупо. Только в “Косметике” знают, как на самом деле выглядит агент, но они ничего не скажут. Сам я знал только, что она дважды была на задании рыжеволосой и выглядела — на мой вкус — как объяснение “почему мужчины дерутся”. Попробуйте закодировать такую информацию в телефонный аппарат!
Короче, я просто снял себе комнату.

4

Проснулся я уже в сумерках и от нечего делать просто смотрел в окно, наблюдая, как оживает с приходом ночи столица. Огибая мемориальный комплекс, уходила вдаль река. Выше по течению, за границей округа, в воду добавляли флуоресцин, и от этого река светилась в ночи переливами розового, янтарного и алого цветов. По ярким полосам сновали туда-сюда прогулочные катера, до отказа набитые парочками, у которых, без сомнения, “одно на уме”.
На суше, то здесь, то там посреди старых зданий зажигались прозрачные купола, отчего город становился похож на какую-то сказочную страну огней. К востоку, где в свое время упала бомба, старых домов не было вообще, и весь район казался огромной корзиной разукрашенных пасхальных яиц — вернее, гигантских скорлупок, освещенных изнутри.
Наверно, мне приходилось видеть столицу ночью чаще чем большинству людей, и я никогда об этом не задумывался. Но сегодня у меня возникло такое чувство, будто это “в последний раз”. Только не от красоты сдавливало горло — от понимания, что там, внизу, под покровом мягкого света — люди, живые люди, личности, и все заняты обычными своими делами, любят, ссорятся, как кому нравится — короче, каждый делает, черт побери, что ему хочется, как говорится, под виноградником своим и под своей смоковницей, и никто не испытывает страха.
Я думал обо всех этих людях, и мне виделась совсем другая картина: милые добрые люди, но у каждого — присосавшийся за плечами паразит, который двигает их ногами и руками, заставляет говорить, что ему нужно, и идти, куда ему хочется. Подумав об этом, я дал клятву: если победят паразиты, я лучше погибну, но не позволю такой твари ездить у меня на спине. Агенту Отдела это не сложно, достаточно откусить ноготь, если руки связаны или еще что, есть множество других способов. Старик планирует на все случаи жизни.
Но он планировал подобные штуки совсем для иных целей, и я это знал. Наше с ним дело — охранять безопасность людей, а вовсе не сбегать, когда приходится слишком туго.
Но сделать сейчас я все равно ни черта не мог. Я отвернулся от окна и подумал, что мне, пожалуй, не хватает компании. В комнате оказался стандартный каталог “эскорт-бюро” и “агентств моделей”, какой можно найти почти в каждом большом отеле; я полистал его и захлопнул. Веселые подруги меня совсем не интересовали, я хотел видеть только одну-единственную девушку, ту самую, неприступную. Вот только где ее искать?
Я всегда ношу с собой пузырек с пилюлями “Темпус фугит”1 — встряска для рефлексов, не раз бывало, помогала мне справиться с трудными ситуациями. И что бы там ни писали всякие паникеры, эти пилюли вовсе не вырабатывали патологического пристрастия, как, например, гашиш.
Хотя, конечно, какой-нибудь пурист мог бы сказать, что я пристрастился, потому что я иногда принимал их, чтобы свободные сутки казались неделей отпуска. И мне нравилось легкое эйфорическое ощущение, которое они вызывали. Но главное — это свойство растягивать субъективное время в десять и более раз, дробить его на мельчайшие отрезки, за счет чего в те же календарные сроки можно прожить гораздо дольше. Да, разумеется, я знаю эту жуткую историю о человеке, который состарился и умер за один месяц, потому что принимал пилюли одну за другой, но я пользуюсь ими лишь изредка.
А может быть, тот человек знал, что делал. Он прожил долгую счастливую жизнь — не сомневайтесь, счастливую — и в конце концов умер тоже счастливым. Какая разница, что солнце вставало для него только тридцать раз? Кто ведет счет счастью и устанавливает правила?
Я сидел, глядя на пузырек с пилюлями, и думал, что там достаточно — по моему личному времени — года на два. Забраться бы в нору и закрыть вход…
Я вытряхнул на ладонь две штуки, налил стакан воды. Затем сунул их обратно в пузырек, нацепил пистолет и аппарат связи, вышел из отеля и направился в Библиотеку Конгресса.
По дороге остановился в баре и просмотрел последние новости. Из Айовы ничего не было, но с другой стороны, когда в Айове вообще что-нибудь случается?
В библиотеке я сразу прошел в справочный отдел и занялся каталогом, выискивая с помощью “мигалок” нужные темы: от “летающих тарелок” к “летающим дискам”, потом к “проекту “Блюдце”, через “огни в небе”, “кометы”, “диффузионную теорию возникновения жизни”, две дюжины тупиковых маршрутов и всякую околонаучную муру для чокнутых. Где руда, а где пустая порода? Только со счетчиком Гейгера и определишь. Тем более, что самая нужная информация прячется, возможно, под семантическим кодом где-нибудь между баснями Эзопа и мифами о затерянном континенте.
Однако через час я все-таки подобрал целую стопку селекционных карточек, вручил их весталке за стойкой, и та принялась скармливать их машине. Наконец она закончила и произнесла:
— Большинство пленок, что вы заказали, уже выданы. Остальные документы доставят в зал 9-А. На эскалатор, пожалуйста.
В зале 9-А работал только один человек. Этот человек поднял голову и сказал:
— Ну и ну! Волк собственной персоной. Как ты меня вычислил? Я была уверена, что ушла чисто.
— Привет Мэри, — сказал я.
— Привет, — ответила она, — и всего хорошего. Я все еще не ласкова, и мне нужно работать.
Я разозлился.
— Знаешь что, грубиянка, тебе это может показаться странным, но я пришел сюда отнюдь не ради твоих, без сомнения, прекрасных глаз. Время от времени я тоже, случается, работаю. Но можешь успокоиться: как только мои пленки прибудут, я смоюсь отсюда к чертовой матери и найду себе другой зал. Пустой.
Вместо ответной вспышки она вдруг смягчилась.
— Извини, Сэм. Женщине порой приходится выслушивать одни и те же слова сотни раз. Садись.
— Нет уж, спасибо. Я все-таки пойду. Мне нужно работать.
— Останься, — попросила она. — Видишь, тут написано: если ты унесешь пленки из того зала, куда они доставлены, сортировочная машина просто перегорит от натуги, а главный библиотекарь совсем рехнется.
— Я, когда закончу, верну их сюда.
Она взяла меня за руку, и я почувствовал, как у меня по коже побежали приятные теплые мурашки.
— Ну, пожалуйста, Сэм. Извини меня.
Я сел и ухмыльнулся.
— Теперь меня никто не заставит уйти. Я не выпущу тебя из вида, пока не узнаю твой номер телефона, адрес и настоящий цвет волос.
— Волк, — мягко сказала Мэри. — Ты никогда не узнаешь ни одного, ни другого, ни третьего.
Она демонстративно уткнулась в визор проекционной машины, словно меня рядом и не было.
Труба пневмодоставки звякнула, и в приемную корзину посыпались заказанные кассеты. Я сложил их стопкой рядом с соседней машиной, но одна покатилась, ударилась в стопку кассет, что просматривала Мэри; и они рассыпались по столу. Я взял, как мне показалось, свою пленку, взглянул сначала на одну сторону, где стоял серийный номер и точечный код для селекторной машины, перевернул, прочел название и положил в свою стопку.
— Эй! Это моя!
— Черта-с-два, — ответил я вежливо.
— Моя! Я собиралась смотреть ее следующей.
Вообще-то, до меня рано или поздно всегда доходит. Мэри, понятное дело, пришла сюда не ради истории обувного дизайна. Я взял еще несколько ее кассет и прочел названия.
— Вот значит, почему нужные мне кассеты оказались на руках. Однако ты много чего пропустила. — И я придвинул ей свою стопку.
Мэри просмотрела названия и свалила свои в общую кучу.
— Мы их поделим, или каждый будет смотреть все?
— Пополам, чтобы отсеять мусор, а все важное будем смотреть вместе, — решил я. Поехали.
Даже после того, как я своими глазами увидел паразита на спине бедняги Барнса, после заверений Старика о том, что “тарелка” действительно приземлилась, я оказался неготовым к тем горам фактов, что можно обнаружить в информационных завалах обычной публичной библиотеки. Черт бы побрал Дигби с его оценочной формулой! Факты неопровержимо свидетельствовали, что Землю посещали инопланетные корабли, причем неоднократно.
Множество сообщений было зарегистрировано еще до выхода человечества в космос — начиная с семнадцатого века и даже раньше, хотя вряд ли можно считать достоверными сообщения тех времен, когда “наука” означала ссылки на Аристотеля. Первые систематизированные данные появились в 40-е и 50-е годы двадцатого века. Следующий всплеск пришелся на 80-е. Я заметил некоторую закономерность и начал выписывать даты. Выходило, что странные объекты в небе появлялись в большом количестве примерно с тридцатилетней периодичностью, хотя возможно, специалист по статистической обработке данных дал бы более точный ответ.
Тема летающих тарелок была напрямую связана с “таинственными исчезновениями”, и не только потому, что обе они входили в один и тот же раздел с морскими змеями, кровавыми дождями и прочими необъяснимыми явлениями. Существовало множество подтвержденных документами примеров, когда пилоты, преследовавшие “тарелки”, бесследно исчезали — официальные инстанции давали в таких случаях наиболее “простые” объяснения: разбился и не найден.
Мне в голову пришла новая мысль, и я решил проверить, есть ли у таинственных исчезновений тридцатилетний цикл, и если так, не совпадает ли он с циклическим движением какого-нибудь из объектов звездного неба. Уверенности в успехе у меня не было: слишком много данных и мало отклонений, поскольку очень большое число людей исчезает в год по другим причинам. Однако статистический учет велся годы, и не все записи погибли во время бомбежек. Я взял на заметку, что надо будет отправить эти данные для профессиональной оценки.
За ночь работы мы с Мэри не обменялись и тремя словами. Затем, потягиваясь, встали. Я одолжил ей мелочь, чтобы опустить в машину и сделать микрокопии тех записей, которые она отметила (и почему женщины никогда не носят с собой мелочь?), и выкупил свои кассеты.
— Ну, и каков приговор? — спросил я.
— Я чувствую себя, как воробей, который построил симпатичное гнездышко в водосточном желобе.
Я процитировал окончание стишка и сказал:
— Видимо, с нами будет то же самое: ничему не научившись, мы опять построим гнездо в желобе.
— Ни за что! Сэм, надо что-то делать! Тут прослеживается четкая закономерность, и на этот раз они хотят остаться.
— Может быть. Я лично думаю, ты права.
— Но что же делать?
— Лапушка, пришло время тебе понять, что в стране слепых даже одноглазому приходится не сладко.
— Не будь циником. Времени нет.
— Верно, нет. Пошли.
До рассвета оставалось совсем немного, и библиотека практически опустела.
— Знаешь, что? — сказал я. — Давай возьмем бочонок пива, отвезем ко мне в отель и все хорошенько обговорим.
Она покачала головой.
— Только не к тебе.
— Черт! Это же по делу!
— Поехали ко мне домой. Всего две сотни миль. Я приготовлю завтрак.
Я вовремя вспомнил цель своей жизни и улыбнулся.
— Лучшая идея за всю ночь. Но если серьезно: почему не ко мне в отель? Полчаса сэкономим.
— А чем тебе не нравится моя квартира? Я ведь не кусаюсь.
— Жаль. Но все-таки с чего вдруг такая перемена?
— М-м-м… Может быть, я хотела показать тебе медвежьи капканы у моей кровати. А может быть, доказать, что я умею готовить. — На ее щеках появились маленькие ямочки.
Я остановил такси, и мы отправились к ней домой.
Закрыв дверь, она первым делом старательно обследовала квартиру, затем повернулась и сказала:
— Повернись. Хочу пощупать твою спину.
— Никого…
— Повернись!
Я заткнулся, и она простучала костяшками пальцев мои плечи.
— Теперь проверь меня.
— С удовольствием! — Однако я уже понял, к чему все это, и сделал, что положено и как положено. Под платьем не оказалось ничего, кроме хорошенькой девушки и нескольких смертоносных игрушек.
Она повернулась ко мне лицом и облегченно вздохнула.
— Вот поэтому я и не хотела ехать к тебе в отель. Теперь я впервые с тех пор, как увидела эту тварь на спине управляющего станцией, уверена, что мы в безопасности. Квартира полностью герметична. Уходя, я всегда отключаю воздух, и до моего прихода она — как сейф в подвале банка.
— А как насчет вентиляционных отдушин?
— Я не включала систему кондиционирования. На этот раз просто открыла один из запасных баллонов, что стоят на случай налета. Можешь ни о чем не беспокоиться. Что тебе приготовить?
— Может быть, судьба пошлет мне едва-едва прожаренный бифштекс?
Судьба оказалась благосклонна. За едой мы смотрели программу новостей, но из Айовы по-прежнему ничего не было.

5

Медвежьи капканы я так и не увидел: Мэри просто заперла дверь в спальню. Спустя три часа она меня разбудила, и мы позавтракали во второй раз. Затем чиркнули сигаретами, и я включил теленовости. Кроме претенденток на звание мисс Америка, там все равно ничего не показывали. В другое время это не оставило бы меня равнодушным, но поскольку никто из них не сутулился, а горб под купальником скрыть просто невозможно, передача не казалась важной.
— И что дальше? — спросил я.
— Нужно систематизировать факты и ткнуть Президента в них носом.
— Как?
— Нужно снова его увидеть.
— Как? — повторил я.
Ответа у нее не было.
— Видимо, у нас есть только один путь: через Старика.
Я попытался связаться с ним, используя оба наших кода, чтобы Мэри тоже участвовала в разговоре, но в ответ услышал:
— Первый заместитель Олдфилд. Выкладывайте.
— Мне нужен Старик.
Короткая пауза, затем:
— По личному делу или по служебному?
— Пожалуй, по личному.
— По личным вопросам я вас соединять не стану, а все служебные можете решать со мной.
Очень хотелось сказать, что я о нем думаю, но я сдержался и просто дал отбой. Потом набрал еще один код, специальный код Старика — этим сигналом его из могилы поднять можно, но не дай бог кому-то из агентов воспользоваться кодом без важного повода.
Старик ответил очередью ругательств.
— Босс, — перебил я его, — это насчет Айовы…
Он сразу утихомирился.
— Да?
— Мы с Мэри накопили за ночь кое-какие данные, и хотим все это обсудить.
Вновь ругательства. Он распорядился передать данные в аналитический отдел и добавил, что при следующей встрече оторвет мне уши.
— Босс! — повысил голос я.
— А?..
— Если вы хотите все бросить, мы готовы сделать то же самое. Мы с Мэри можем подать в отставку прямо сейчас. Я это вполне серьезно.
Мэри вскинула брови, но промолчала. Старик тоже долго молчал и наконец выдавил усталым голосом:
— Отель “Палмглейд” на севере Майами-Бич.
— Едем.
Я заказал такси, и мы поднялись на крышу. Следуя моим указаниям, водитель сделал крюк над океаном, чтобы не терять время в густых транспортных потоках над Каролиной, так что добрались мы довольно быстро.
Старик лежал с мрачным выражением лица и, пока мы докладывали, задумчиво просеивал песок между пальцами. Я даже прихватил с собой “ящик”, чтобы он мог просмотреть запись.
Когда мы дошли до тридцатилетнего цикла, Старик вскинул взгляд, но промолчал и, лишь когда я упомянул возможную корреляцию с цикличностью исчезновений, связался с Отделом.
— Дайте мне аналитическую службу. Питер? Привет. Мне нужен график необъяснимых исчезновений, начиная с 1800 года. А? Сгладишь известные факторы и отбросишь стабильный уровень. Мне нужны скачки и спады. Когда? Два часа назад. Чего ты еще ждешь?
Он поднялся на ноги, позволив мне вручить ему трость, и сказал:
— Ладно, пора обратно.
— В Белый дом? — с надеждой спросила Мэри.
— Что? Когда ты подрастешь? У вас нет ничего такого, что могло бы убедить Президента.
— А… а что же тогда?
— Не знаю. И если ничего в голову не приходит, лучше пока помолчи.
У Старика была машина, и на обратном пути мне пришлось вести. Передав управление автопилоту, я сказал:
— Босс, кажется я придумал, что может убедить Президента.
Старик фыркнул, но приготовился слушать.
— План такой: послать двух агентов в Айову, скажем, меня и еще кого-то. Второй агент будет постоянно снимать меня телекамерой. Ваша задача — заставить Президента смотреть.
— А предположим, ничего не случится?
— Ну, уж я позабочусь, чтобы случилось. Отправлюсь прямо к месту посадки, прорвусь. У вас будут снимки настоящего корабля, с близкого расстояния, и их увидят прямо в Белом доме. А затем я отправлюсь в контору к Барнсу и займусь этой сутулой компанией. Буду сдирать рубашки прямо перед камерой. Никаких там нежностей — срывать и разоблачать.
— Ты понимаешь, что шансов у тебя не больше, чем у мыши на кошачьем съезде?
— Думаю, это не так. Ничего сверхчеловеческого в них нет. Спорить готов, они могут ровно столько, сколько может тело человека, попавшего под их власть. Я не собираюсь в мученики, но так или иначе снимки добуду.
— Х-м-м…
— Неплохой план, — вставила Мэри. Я буду вторым агентом. Я умею…
Мы со Стариком одновременно сказали “нет”, и я сразу же покраснел: не моя прерогатива. Мэри предложила:
— Я хотела сказать, что это вполне логичный выбор, поскольку я обладаю… э-э-э… даром выявлять мужчин, которых оседлали паразиты.
— Нет, — повторил Старик. — Там, куда он собрался, они все с паразитами. Во всяком случае, я буду так считать, пока не получу доказательств обратного. И потом, я приготовил для тебя другое задание.
Мэри следовало бы промолчать, но она спросила:
— Какое? Что может быть важнее?
— Другая работа тоже важна, — сказал Старик покойно. — Я назначаю тебя телохранителем Президента.
— О! — она на секунду задумалась. — Однако, босс… я не уверена, что сумею выявить женщину с паразитом. У меня… э-э-э… другая специализация.
— Что ж, значит, мы уберем оттуда всех секретарш. И Мэри… тебе придется следить за самим Президентом тоже.
Снова короткая пауза.
— Но предположим, я обнаружу, что каким-то образом ему все-таки подсадили паразита?
— Тогда ты сделаешь, что необходимо, место президента займет вице-президент, а тебя расстреляют за измену. Однако вернемся к первому плану. Мы пошлем Джарвиса с камерой и добавим Дэвидсона, чтобы держал его под прицелом. Пока Джарвис будет снимать тебя, Дэвидсон будет следить за ним, а ты, если удастся, не забывай поглядывать на Дэвидсона.
— Значит, думаете, это нам удастся?
— Нет, в общем-то, но любой план лучше, чем никакого. И может быть, это их немного расшевелит.
Мы — Джарвис, Дэвидсон и я — отправились в Айову, а Старик тем временем поехал в Вашингтон. Перед самым отъездом Мэри отвела меня в сторону, затем притянула за уши, крепко поцеловала и сказала:
— Обязательно возвращайся, Сэм.
Я расчувствовался, как пятнадцатилетний мальчишка.
Дэвидсон приземлил машину сразу за ухнувшим мостом, что мы обнаружили в первую поездку. Я указывал, куда ехать, пользуясь картой, где было отмечено настоящее место посадки космического корабля. В качестве отправной точки мост подходил идеально. За две десятых мили к востоку от места мы свернули с дороги и двинулись к цели напрямик, через кустарник. Вернее сказать, в направлении цели. Впереди раскинулась огромная выгоревшая поляна, и мы решили пройтись пешком. Место, указанное на снимке с орбиты, располагалось как раз в центре пожарища, но никакой летающей тарелки там не было. А чтобы доказать, что она тут приземлялась, понадобился бы, наверное, специалист получше меня. Пожар уничтожил все следы.
Джарвис старательно заснял поляну, но я уже понял, что слизняки в очередной раз нас обставили. По дороге к машине, нам встретился престарелый фермер. Мы, как было условлено, держались настороже.
— Ничего себе пожарчик, — заметил я, заходя сбоку.
— Да уж, — сокрушенно ответил он. — Две мои лучшие дойные коровы сгорели, беда прямо. А вы из газеты?
— Да, — согласился я, — но, похоже, мы приехали впустую.
Мне очень не хватало Мэри. Я не знал, что и думать: может, конечно, этот тип всегда сутулится… Но если Старик прав насчет корабля — а он должен быть прав, — то этот, с виду деревенский простофиля, знает о нем, и, следовательно, покрывает пришельцев. А значит, у него на спине — паразит.
Я решил, что должен попытаться. Поймать живого паразита и заснять его для Белого дома было гораздо проще в лесу, чем где-нибудь в людном месте. Я бросил взгляд на своих товарищей: они ждали моего сигнала; Джарвис снимал непрерывно.
Когда фермер повернулся, я сбил его с ног, упал сверху и вцепился в рубашку. Джарвис подскочил ближе и приготовился снимать крупным планом. Фермер не успел и охнуть, а я уже задрал на нем рубашку.
На спине ничего не было — ни паразита, ни каких-либо следов. И в других местах тоже: мы проверили.
Я помог ему подняться, отряхнул одежду — он весь перепачкался в пепле — и пробормотал:
— Виноват, прошу прощения…
Фермер трясся от злости.
— Чтоб тебе пусто было, ты… ты… — Видимо, он даже не мог сходу подобрать для меня достаточно сильных выражений, только губы дрожали. — Я на вас в полицию пожалуюсь! А будь мне лет на двадцать поменьше, так я бы и сам всех троих отделал!
— Извини, отец, ошибка вышла.
— Ошибка! — В лице его что-то вдруг изменилось, и я подумал, что он вот-вот заплачет. — Возвращаюсь из Омахи, а тут дом сгорел, половины стада нет, да еще и зять куда-то запропастился. Выхожу посмотреть, что за чужаки тут ходят по моей земле, а меня только что на куски не рвут. Ничего себе ошибка! И куда мир катится?!
Наверно, я мог бы ему объяснить, куда, но не стал. Хотел предложить ему денег, чтобы как-то загладить вину, но он ударил меня по руке, и деньги полетели на землю. Поджав хвосты, мы убрались.
Уже на дороге Дэвидсон спросил:
— Ты уверен, что все идет как надо?
— Положим, я могу ошибиться, — сердито ответил я, — но ты когда-нибудь слышал, чтобы ошибался Старик?
— М-м-м… нет. Куда теперь?
— В студию стереовещания. Там-то уж точно ошибки не будет.
Служащий заставы у въезда в Де-Мойн мешкал и не поднимал барьер. Он проверил по своей записной книжке, взглянул на наши номерные пластины и сказал:
— Шериф сообщил, что эта машина в розыске. Давайте направо.
— Направо, так направо, — не стал спорить я, дал футов тридцать назад и выжал газ на полную. Машины у нас в Отделе и особо крепкие, и особо мощные — что оказалось весьма кстати: барьер тоже сделали на совесть. Миновав заставу, я даже не притормозил.
— Уже интересно, — произнес Дэвидсон несколько удивленно. — Ты по-прежнему уверен, что все идет, как надо?
— Хватит трепаться, — прикрикнул я. — И запомните, вы, оба: скорее всего, мы оттуда не выберемся. Но мы обязаны заснять и передать все, что произойдет.
— Как скажешь, босс.
Если нас кто и преследовал, то я гнал так быстро, что все преследователи остались позади. Перед входом в студию машина резко затормозила, мы выскочили и бросились вперед. Тут уже не до мягких методов “дядюшки Чарли”. Мы просто влетели в лифт, и я нажал кнопку этажа, где размещался кабинет Барнса, поднялись и оставили лифт открытым. Секретарша в приемной попыталась нас остановить, но мы, не обращая на нее внимания, двинулись дальше. Девушки за другими столами оторвались от работы и уставились на нас. Я подошел к двери Барнса и дернул за ручку. Заперто. Я повернулся к его секретарше.
— Где Барнс?
— Простите, как мне доложить? — Бесстрастно и вежливо.
Я скользнул взглядом по ее плечам. Так и есть, горб. Боже, подумал я, ну уж теперь-то наверняка. Она была здесь, когда я убил Барнса.
И перегнувшись через стол я задрал ее кофточку.
Точно! Я не мог ошибиться. Уже во второй раз я смотрел на живого паразита.
Она сопротивлялась, царапалась и даже пыталась меня укусить. Я ударил ее по шее, едва не вмазавшись в слизняка, и она обмякла. Затем я ткнул ее тремя пальцами в живот, развернул и заорал:
— Джарвис! Крупный план!
Этот идиот копался с камерой, повернувшись ко мне своим толстым задом, затем выпрямился и сказал:
— Все. Накрылась.
— Чини! Быстро!
В дальнем конце приемной поднялась из-за стола стенографистка и выстрелила в камеру. Попала, но Дэвидсон тут же срезал ее своим лучом. И словно по сигналу, сразу шесть человек бросились на него. Оружия у них, похоже, не было, и они просто навалились на него все вместе.
Я все еще держал секретаршу и стрелял из-за стола. Уловив краем глаза какое-то движение, повернулся и обнаружил в дверях кабинета Барнса — “Барнса номер два”. Я выстрелил ему в грудь, чтобы наверняка зацепить паразита, который, без сомнения, сидел у него на спине.
Дэвидсон стоял уже на ногах, а к нему ползла одна из машинисток, похоже, раненая. Он выстрелил ей в лицо, и девушка рухнула на пол. Следующий разряд полыхнул у меня чуть не над самым ухом.
— Спасибо! — крикнул я. — Сматываемся. Джарвис, быстрее!
Лифт по-прежнему стоял открытый, и мы вбежали в кабину. Я тащил на руках секретаршу Барнса. Дверь захлопнулась, и мы поехали вниз. Дэвидсон дрожал, Джарвис стоял весь бледный.
— Спокойно. Вы стреляли не в людей. В тварей вроде этой, — сказал я, приподнял секретаршу и взглянул ей на спину.
Тут мне чуть плохо не стало. Образец, который я хотел доставить живьем, исчез. Соскользнул на пол, видимо, и в суматохе куда-то утек, спрятался.
— Джарвис, ты хоть что-нибудь снял?
Тот покачал головой.
Там, где раньше сидел паразит, вся спина у девушки была покрыта сыпью — словно множество крошечных булавочных уколов. Я опустил ее на пол. Она еще не пришла в себя, и мы оставили ее в кабине лифта. В холле было все спокойно, и по пути на улицу никто не пытался нас остановить.
У машины стоял полицейский и выписывал извещение на штраф.
— Здесь стоянка запрещена, приятель, — сказал он, вручая мне бумажку.
— Извините, — ответил я, расписался в квитанции и рванул прочь. Затем выбрал место, где поменьше транспорта, и взлетел прямо с городской улицы, успев подумать, что за это полицейский выпишет, наверно, мне еще один штраф. Набрав высоту, мы сменили номерные знаки и идентификационный код. Старик все просчитывает заранее.
Однако на этот раз он, похоже, считал, что я провалил операцию. Я попытался доложить о результатах еще на обратном пути, но он меня перебил и приказал возвращаться в Отдел. Когда мы явились, Мэри была с ним. Старик выслушал отчет, лишь изредка прерывая его недовольным ворчанием.
— Сколько вы видели? — спросил я под конец.
— Передача оборвалась, когда вы сбили барьер, — сказал он. — И то, что было передано, не произвело на Президента никакого впечатления.
— Видимо, да.
— Он велел тебя уволить.
Я весь напрягся.
— Я могу и сам…
— Помолчи! — прикрикнул Старик. — Я ему сказал, что он может уволить меня, а со своими подчиненными я буду разбираться сам. Ты, конечно, балбес, но сейчас ты мне нужен.
— Спасибо.
Мэри все это время бродила по кабинету. Я пытался поймать ее взгляд, но ничего не получалось. Затем она остановилась за спиной Джарвиса и подала Старику такой же знак, как в кабинете у Барнса.
Я двинул Джарвиса рукояткой лучемета по голове, и он обмяк в кресле.
— Назад, Дэвидсон! — рявкнул Старик, направив ему в грудь пистолет. — Как насчет него, Мэри?
— С ним все в порядке.
— А он?
— Сэм чист.
Старик ощупывал нас взглядом, и я, признаться, никогда еще не чувствовал себя так близко к смерти.
— Задрать рубашки! — приказал он с мрачным видом.
Мы подчинились, и Мэри оказалась права. Я начал сомневаться, пойму ли я сам, что произошло, когда у меня на спине окажется паразит.
— Теперь он! — приказал Старик. — Перчатки!
Мы растянули Джарвиса на животе и осторожно срезали на спине одежду. Все-таки нам удалось заполучить живой образец.

6

Меня чуть не стошнило. От одной только мысли, что эта тварь ехала со мной в машине от самой Айовы. Я, вообще-то, не брезглив, но тот, кто видел паразита и знает, что это такое, меня поймет.
Справившись с тошнотой, я сказал:
— Давайте сгоним его. Может быть, мы еще спасем Джарвиса.
Хотя на самом деле я так не думал. Почему-то мне казалось, что человек, на котором прокатилась такая тварь, уже потерян для нас навсегда.
Старик жестом отогнал нас в сторону.
— Забудьте о Джарвисе.
— Но…
— Хватит! Если его вообще можно спасти, то несколько минут погоду не сделают. В любом случае… — Он умолк. Я тоже промолчал, поскольку и так знал, что Старик имеет в виду: когда речь идет о безопасности Соединенных Штатов, жизнь сотрудника Отдела ничего не стоит.
С пистолетом наизготовку Старик ждал, наблюдая за тварью на спине Джарвиса. Затем сказал Мэри:
— Свяжись с Президентом. Особый код — три ноля семь.
Мэри прошла к его столу. Я слышал, как она говорит что-то в глушитель, но не очень прислушивался, пристально разглядывая паразита. Тот не шевелился и не пытался уползти.
Мэри оторвалась от аппарата и доложила:
— Я не могу связаться с ним, сэр. На экране один из его помощников, мистер Макдоно.
Старик поморщился. Этот Макдоно, весьма неглупый и приятный в общении человек, с тех пор как начал работать в Белом доме, прославился своим упрямством и несговорчивостью. Президент частенько использовал его в качестве буфера.
Нет, в настоящее время с Президентом связаться нельзя. Нет, и передать сообщение тоже. Нет, мистер Макдоно не превышает свои полномочия. Старик не входит в список исключений, если таковой вообще существует. Да, мистер Макдоно, безусловно, готов организовать встречу. Как насчет следующей пятницы? Что? Сегодня? Исключено. Завтра? Невозможно.
Старик отключил аппарат. Вид у него был такой, словно его хватил удар. Затем он дважды глубоко вздохнул, чуть посветлел лицом и сказал:
— Дейв, пригласи сюда доктора Грейвса. Остальные отойдите подальше.
Грейвс взглянул на спину Джарвиса, пробормотал: “Интересно” и опустился рядом на одно колено.
— Назад!
Грейвс вскинул взгляд.
— Но должен же я…
— Молчать и слушать! Да, ты должен обследовать это существо. Но во-первых, мне нужно, чтобы оно оставалось в живых. Во-вторых, ты должен позаботиться, чтобы оно не сбежало. И в-третьих, твоя задача — это собственная безопасность.
— Я его не боюсь. Я…
— Бойся! Это приказ.
— Я хотел сказать, что мне нужно подготовить что-то вроде инкубатора, куда мы поместим существо после того, как снимем с носителя. Очевидно, ему необходим кислород — но не в чистом виде: похоже, оно получает кислород через носителя. Может быть, тут подойдет большая собака.
— Нет! — резко возразил Старик. — Оставь все как есть.
— Э-э-э… Этот человек доброволец?
Старик промолчал, а Грейвс продолжал:
— В подобных опытах могут использоваться только добровольцы. Это вопрос профессиональной этики…
Похоже, ученых парней просто невозможно приучить к порядку.
— Доктор Грейвс, — тихо сказал Старик, — каждый агент в нашей организации добровольно делает все, что я сочту необходимым. Будьте добры исполнять мои распоряжения. Принесите носилки. И действуйте предельно осторожно.
Когда Джарвиса унесли, мы с Дэвидсоном и Мэри отправились в бар выпить, что было совсем не лишнее. Дэвидсона буквально трясло, и, когда первая рюмка не помогла, я попытался успокоить его сам.
— Послушай, Дэйв, мне тоже не по себе от того, что нам пришлось сделать. Эти девушки… Но другого выхода у нас не было. Пойми же, наконец.
— Паршиво все вышло? — спросила Мэри.
— Ужасно. Я не знаю, скольких мы убили. Не было времени осторожничать. Но мы стреляли не в людей; это паразиты, захватчики. — Я повернулся к Дэвидсону. — Хоть это ты понимаешь?
— В том-то и дело. Они и в самом деле уже не люди… Если бы дело требовало, я бы, наверно, смог… наверно, смог бы даже своего брата застрелить. Но они просто не люди. Ты стреляешь, а они ползут. Они… — Дэвидсон смолк.
Меня переполняла жалость. Спустя какое-то время он ушел. Мы с Мэри продолжали говорить, пытаясь придумать, что делать дальше, но все безуспешно. Потом она сказала, что хочет спать и отправилась в женскую палату. В тот вечер Старик приказал всем сотрудникам ночевать на базе, так что и мне не оставалось ничего другого. Я прошел на мужскую половину и залез в свой спальный мешок.
Разбудил меня сигнал тревоги. Сирена еще не смолкла, а я уже оделся, и тут динамики системы оповещения взревели голосом Старика: “Радиационная и газовая тревога! Закрыть все входы и выходы! Всем собраться в конференц-зале! Немедленно!”
Поскольку я выполнял оперативную работу, никаких обязанностей на базе у меня не было, и я направился прямиком в штаб. Старик, мрачный, как тень, собирал всех в зале. Я хотел спросить, что случилось, но полтора десятка других агентов, клерков, стенографисток и прочих оказались там раньше меня. Спустя какое-то время Старик отправил меня к охраннику у входа узнать, сколько людей находится на базе. Затем провел перекличку и стало ясно, что все от старой мисс Хайнс, секретарши Старика, до официанта из бара собрались в зале. Все, кроме дежурного охранника и Джарвиса. Тут ошибок быть не должно: за теми, кто входит и выходит, у нас следят четче, чем в банке за деньгами.
После переклички меня отправили за охранником. Но чтобы убедить его оставить пост, пришлось связаться оттуда по телефону с самим Стариком. Лишь после этого он запер дверь и отправился со мной. Когда мы вернулись, Джарвиса тоже уже привели в зал. Рядом с ним стояли доктор Грейвс и еще один человек из лаборатории. Джарвис был в больничном халате, явно в сознании, но, видимо, под действием какого-то препарата.
Я начал догадываться в чем дело. Старик повернулся к собравшимся и, держась на расстоянии, извлек пистолет.
— Один из паразитов-захватчиков находится среди нас, — начал он. — Для кого-то из вас этим все сказано. Остальным же я объясню, поскольку от полного взаимодействия и беспрекословного повиновения каждого зависит наша безопасность и безопасность всего человечества.
Он кратко, но ужасающе точно обрисовал ситуацию и закончил следующими словами:
— В общем, паразит почти наверняка находится в этой комнате. Один из нас выглядит как человек, но на самом деле — автомат, подвластный воле опаснейшего врага.
В зале послышалось бормотание. Люди украдкой переглядывались, некоторые пытались встать подальше от других. Секунду назад мы были одной командой, теперь же в зале оказалась толпа, где каждый подозревал всех остальных. Я и сам вдруг обнаружил, что невольно отодвигаюсь от стоящего рядом человека, хотя знал бармена Рональда не один год.
Грейвс прочистил горло.
— Шеф, я предпринял все необходимые меры…
— Помолчи. Выведи Джарвиса вперед. Сними с него халат.
Грейвс умолк, и они с помощником сделали, как приказано. Джарвис почти не реагировал на происходящее. Видимо, Грейвс и в самом деле накачал его транквилизаторами.
— Поверните его, — распорядился Старик.
Джарвис не сопротивлялся. На плечах и на шее у него остался след паразита — мелкая красная сыпь.
— Теперь вы видите, где он сидел.
Когда Джарвиса раздели, люди зашептались, и кто-то из девушек смущенно захихикал. Теперь же в зале воцарилось гробовое молчание.
— А сейчас мы будем ловить этого слизняка! — произнес Старик. — Более того, он нам нужен живьем. Вы все видели, где паразит седлает человека. Предупреждаю: если кто-то его спалит, я сам пристрелю виновного. Если придется стрелять, чтобы поймать носителя, то только по ногам. Сюда! — С этими словами Старик направил лучемет на меня.
На полпути от толпы до него он велел остановиться.
— Грейвс! Посади Джарвиса у меня за спиной. Нет! Халат оставь на месте. — Затем снова ко мне: — Оружие на пол!
Ствол его лучемета смотрел прямо мне в живот. Я медленно достал свой и отпихнул его ногой метра на два в сторону.
— Раздеться!
Приказ, мягко говоря, не самый привычный, но лучемет помог мне избавиться от смущения. Хотя, конечно, когда раздеваешься догола на глазах у людей, девичье хихиканье из толпы совсем не повышает настроения. Одна из девушек прошептала: “Неплохо”, другой голос ответил: “А по-моему, слишком костляв”. Я покраснел.
Оглядев меня с ног до головы, Старик приказал поднять с пола пистолет.
— Прикроешь меня. И следи за дверью. Теперь ты! Дотти-забыл-фамилию. Твоя очередь.
Дотти работала в канцелярии. Оружия у нее, разумеется, не было, но в тот день она пришла в длинном, до пола, платье. Дотти сделала шаг вперед, остановилась и замерла.
Старик повел лучеметом.
— Давай, раздевайся!
— Вы что, всерьез? — недоуменно спросила она.
— Быстро!
Дотти чуть не подпрыгнула на месте.
— Вовсе не обязательно на меня орать. — Она закусила губу, расстегнула пряжку на поясе и упрямым тоном добавила: — Я думаю, мне за это полагаются премиальные. — Затем швырнула платье в сторону.
— К стене! — Старик злился. — Теперь Ренфрю!
После испытания, выпавшего на мою долю, мужчины действовали быстро и деловито, хотя некоторые все же стеснялись. Что касается женщин, то кое-кто хихикал, кое-кто краснел, но никто особенно не возражал. Спустя двадцать минут почти все в зале разделись. Я в жизни не видел столько квадратных ярдов “гусиной кожи”, а разложенного на полу оружия хватило бы на целый арсенал.
Когда дошла очередь до Мэри, она быстро, без ужимок разделась, но, даже оставшись в чем мать родила, держалась спокойно и с достоинством. Ее вклад в “арсенал” оказался гораздо больше, чем у любого из нас. Я решил, что она просто влюблена в оружие.
В конце концов все, кроме самого Старика и его старой девы-секретарши, разделись, но паразита ни на ком не было. Я думаю, Старик немного побаивался мисс Хайнс. С недовольным видом он потыкал тростью гору одежды, затем поднял взгляд на свою секретаршу.
— Теперь вы, мисс Хайнс, пожалуйста.
Ну, подумал я, здесь без применения силы не обойдешься.
Мисс Хайнс стояла неподвижно и глядела Старику прямо в глаза — этакая статуя, символизирующая оскорбленное достоинство.
Я шагнул ближе и процедил:
— А как насчет вас, босс? Раздевайтесь.
Он бросил на меня удивленный взгляд.
— Я серьезно, — добавил я. — Теперь вас только двое. Паразит у кого-то из вас. Скидывайте шмотки.
Когда надо, Старик способен подчиниться неизбежному.
— Разденьте ее, — буркнул он и с мрачным видом принялся расстегивать молнию на брюках.
Я сказал Мэри, чтобы взяла двух женщин и раздела мисс Хайнс. Старик уже спустил брюки до колен, и тут мисс Хайнс рванула к выходу.
Между нами стоял Старик, и я не мог стрелять из опасения попасть в него, а все остальные агенты в зале оказались без оружия. Видимо, это не случайно: Старик опасался, что кто-нибудь из них не сдержится и выстрелит, а слизняк нужен был ему живым.
Когда я бросился за мисс Хайнс, она уже выскочила за дверь и понеслась по коридору. Там я, конечно, мог бы в нее попасть, но тут просто не сработала реакция. Во-первых, эмоции так быстро не переключишь: ведь это по-прежнему была старая добрая Леди Хайнс, секретарша босса, та самая, что не раз отчитывала меня за грамматические ошибки в отчетах. А во-вторых, если у нее на спине сидел паразит, он нужен был нам живым, и я не хотел рисковать.
Она нырнула в какую-то дверь, и снова я промедлил — просто в силу привычки, поскольку дверь вела в женский туалет.
Впрочем, это задержало меня лишь на мгновение. Я рывком распахнул дверь, с оружием наизготовку влетел внутрь… И меня тут же двинули над правым ухом чем-то тяжелым.
О следующих нескольких секундах у меня нет ясных воспоминаний. Видимо, я на какое-время потерял сознание. Помню борьбу и крики: “Осторожней!”, “Черт! Она меня укусила!”, “Руки не суй!”. Затем кто-то уже спокойно: “За ноги и за руки, только осторожно”. Кто-то еще спросил: “А с ним что?”, и в ответ ослышалось: “Позже. Он просто потерял сознание”.
Когда мисс Хайнс унесли, я еще не полностью пришел в себя, но уже чувствовал, как возвращаются силы. Сел, осознавая, что нужно срочно сделать что-то важное. Затем, шатаясь, встал и направился к двери. Осторожно выглянул — там никого не было — и бросился по коридору прочь от конференц-зала.
Очутившись во внешнем проходе, я вдруг понял, что не одет, и метнулся в мужскую палату. Схватил чью-то одежду и напялил на себя. Ботинки оказались малы, но в тот момент это не имело значения.
Я снова бросился к выходу, нашел выключатель, и дверь распахнулась.
Мне уже казалось, что моего побега никто не заметит, но, когда я был в дверях, кто-то крикнул мне вслед: “Сэм!”. Я выскочил за порог и оказался перед шестью дверьми, бросился в одну из них, за ней были еще три. К катакомбам, что мы называем базой, ведет целая сеть туннелей, похожих на переплетенные спагетти. В конце концов я вынырнул на одной из станций метро, в киоске, где торговали фруктами и дешевыми книжками, кивнул хозяину, вышел из-за прилавка и смешался с толпой.
Затем сел на реактивный экспресс, идущий на север, но на первой же остановке сошел. Перебрался на платформу, откуда отправлялся экспресс в обратном направлении, и встал у кассы, выбирая, у кого из этих раззяв будет бумажник потолще. Выбрал какого-то типа, сел на его поезд, потом сошел на одной с ним остановке и в первом же темном переулке двинул ему по затылку. Теперь у меня появились деньги, и я был готов действовать. Я не понимал, для чего мне деньги, но знал, что для следующего этапа они нужны.

7

В глазах у меня немного двоилось, словно я смотрел на мир сквозь подернутую рябью воду, но при этом я не испытывал ни удивления, ни любопытства. Просто двигался, как лунатик, без единой мысли о том, что собираюсь делать, хотя на самом деле не спал и понимал, кто я, где я и с кем работал в Отделе. Но даже не зная дальнейших своих планов, я всегда осознавал, что делаю в данный момент, и нисколько не сомневался, что эти действия необходимы.
По большей части, я не испытывал никаких эмоций, разве что удовлетворение от работы, которую нужно сделать. Но это на сознательном уровне. Где-то глубоко-глубоко в душе я мучительно переживал свое несчастье, мне было страшно, меня терзало чувство вины, однако все это глубоко, далеко, где-то в заваленном, запертом уголке души. Я едва осознавал, что во мне сохранились эти чувства, и никакого влияния они на меня не оказывали.
Я знал, что меня видели, когда я уходил с базы. “Сэм!” — это кричали мне. Под таким именем меня знали только двое, но Старик воспользовался бы настоящим. Значит, меня видела Мэри. Хорошо, думал я, что она показала мне, где живет. К ее следующему появлению нужно будет подготовить там ловушку. А до того я должен делать свое дело и следить, чтобы меня не поймали.
Используя все свое умение скрываться от преследования, я двигался через район складов. Вскоре показалось подходящее здание. На табличке у входа значилось “Сдается верхний этаж. Обращаться к агенту во аренде на первом этаже”. Я осмотрел склад, запомнил адрес и быстро вернулся назад на два квартала, к почтовому отделению “Вестерн Юнион”, а оттуда с первого же свободного аппарата отправил сообщение: “Высылайте два контейнера малышей. Переговоры закончены. Скидка та же. Грузополучатель Джоэл Фриман”. Добавил адрес склада, и сообщение ушло в агентство “Роско и Диллард”, Де-Мойн, штат Айова.
Светящаяся вывеска ресторана быстрого обслуживания на улице напомнила мне, что я голоден, но ощущение сразу же угасло, и больше я об этом не вспоминал. Вернувшись на склад, я выбрал в дальнем конце первого этажа угол потемнее и устроился там, ожидая, когда откроется контора.
Смутно помню, что до самого утра меня мучил повторяющийся кошмарный сон, где что-то давило на меня и сжимало со всех сторон.
В девять появился агент по аренде, и я снял верхний этаж, заплатив сверху за то, чтобы он предоставил мне помещение немедленно. Затем поднялся, отпер склад и стал ждать.
Примерно в десять тридцать прибыли мои контейнеры. Когда люди из службы доставки ушли, я вскрыл контейнер, достал одну ячейку, прогрел и подготовил. После этого снова отыскал агента.
— Мистер Гринберг, не могли бы вы подняться на минутку ко мне? Я хотел показать, где мне нужно изменить освещение.
Он поворчал, но согласился. Я закрыл за ним дверь и подвел к открытому контейнеру.
— Вот здесь. Вы наклонитесь и сразу увидите, что я имею в виду. Мне бы нужно…
Едва он наклонился, я сжал его крепким захватом, задрал пиджак и рубашку, свободной рукой перенес наездника из ячейки ему на спину и подержал еще немного, чтобы он успокоился. Затем отпустил, заправил рубашку и отряхнул пыль с пиджака. Когда он пришел в себя, я спросил:
— Какие новости из Де-Мойна?
— Что тебя интересует? Ты долго был без контакта?
Я начал объяснять, но он меня перебил:
— Давай не будем тратить время и переговорим напрямую.
Гринберг задрал рубашку, я сделал то же самое, и мы уселись на закрытом контейнере спиной к спине, чтобы наши хозяева могли соприкоснуться. В мыслях у меня осталась пустота, и я даже не знаю, как долго продолжался их разговор. Помню только, я неотрывно смотрел на муху, вьющуюся у облепленной пылью паутины.
Следующей нашей добычей стал управляющий зданием. Им оказался здоровенный швед, и мы едва справились с ним вдвоем. После этого мистер Гринберг позвонил хозяину и настоял, чтобы тот приехал и сам осмотрел кое-какие дефекты складского помещения — я уж не знаю, что именно он ему говорил, потому что в это время мы с управляющим открывали и прогревали новые ячейки.
Владелец здания оказался важной птицей, и все мы, включая и меня, почувствовали удовлетворение. Он принадлежал к престижному Конституционному клубу, а список его членов читается как “Кто есть кто в финансах, правительстве и промышленности”.
Близился полдень, время было дорого. Управляющий отправился купить для меня одежду и саквояж, а заодно отправил шофера владельца склада к нам наверх. В двенадцать тридцать мы с владельцем отбыли на его машине в город. В саквояже рядом со мной покоились двенадцать наездников в ячейках, уже готовые.
В книге посетителей владелец склада записал: “Дж.Хардвик Поттер с гостем”. Слуга хотел забрать у меня саквояж, но я сказал ему, что мне необходимо поменять перед ленчем сорочку. Мы копошились перед зеркалом в туалетной комнате, пока там не осталось никого, кроме служителя, а затем “завербовали” его и отправили сообщить менеджеру клуба, что одному из гостей стало плохо.
Став нашим, менеджер принес еще один белый халат, и я превратился в нового служителя туалетной комнаты. У меня оставалось только десять наездников, но контейнеры должны были в скорости доставить со склада прямо в клуб. Вместе с первым служителем мы использовали все десять еще до того, как наплыв членов клуба, прибывающих на ленч, пошел на убыль. Один из гостей вошел в туалет не вовремя, и мне пришлось его убить. Труп мы запихали в шкаф для швабр. После этого наступило затишье, поскольку контейнеры все еще не привезли. У меня начались было голодные спазмы, но вскоре боль ослабла, хотя и не пропала совсем. Я сообщил об этом менеджеру, и он велел принести для меня ленч в свой кабинет. Контейнеры прибыли как раз, когда я заканчивал.
Посетителей стало теперь меньше, и мы шаг за шагом захватывали клуб, а к четырем после полудня уже все — члены клуба, их гости и обслуживающий персонал — были с нами. После чего мы начали обрабатывать вновь прибывших прямо в фойе, куда их впускал швейцар. Ближе к концу дня менеджер позвонил в Де-Мойн, чтобы прислали еще контейнеры. И в тот же вечер мы заполучили крупную добычу, можно сказать, приз — заместителя министра финансов. Настоящая победа, ибо Министерство финансов США, помимо всего прочего, отвечает и за безопасность Президента.

8

Захват одной из ключевых фигур администрации я воспринял с каким-то отвлеченным удовлетворением и больше об этом не думал. Мы — я имею в виду людей-рекрутов — почти совсем не думали, мы лишь знали, что надлежит сделать, но понимали это уже в действии — как вышколенная лошадь, которая получает команду, выполняет и всегда готова к следующему распоряжению седока.
Неплохое сравнение, но все же не полное. Повелители-наездники получали в свое распоряжение не только разум, но и память, и жизненный опыт каждого из нас. Мы же и общались за них друг с другом, иногда понимая, о чем речь, иногда нет. Разговорное общение шло через нас, слуг, но мы никак не участвовали в более важных, прямых контактах непосредственно между хозяевами. Во время таких совещаний мы просто сидели и тихо ждали, пока наши повелители не наговорятся, затем заправляли одежду и делали, что приказано.
К словам, что слетали с моих губ по воле хозяина, я имел отношения не больше, чем, скажем, телефон, говорящий чьим-то голосом. Аппарат связи, и только. Как-то спустя несколько дней после того, как меня “завербовали”, мне случилось передавать менеджеру клуба инструкции о поставках ячеек с наездниками. При этом я краешком сознания уловил, что приземлились еще три корабля, но в памяти остался лишь один адрес в Нью-Орлеане.
Однако я совсем об этом не думал, просто продолжал свою работу “помощника мистера Поттера по особым поручениям”, проводя целые дни — а иногда и ночи — в его кабинете. Возможно даже, что мы поменялись ролями: я нередко отдавал устные распоряжения и самому Поттеру. Хотя не исключено, что и сейчас я понимаю общественные взаимоотношения паразитов не лучше, чем тогда.
Я знал — и так же знал мой хозяин, — что мне опасно показываться на улицах. Собственно, он знал столько же, сколько я. Через меня ему стало известно, что Старик знает о моей “вербовке” и не оставит поисков до тех пор, пока меня не поймают или не убьют.
Странно, что мой хозяин не подыскал себе нового носителя и попросту не убил меня: “рекрутов” у нас было куда больше, чем наездников. Причем они не испытывали ничего похожего на человеческую щепетильность. Повелители-наездники, только-только извлеченные из транзитных ячеек, часто наносили своим носителям увечья; мы всегда уничтожали таких носителей и подбирали новых. С другой стороны, станет ли опытный ковбой менять вышколенную рабочую лошадь на новую, еще необъезженную? Возможно, только поэтому меня прятали, и я остался жив.
Спустя какое-то время город оказался в наших руках, и мой хозяин начал выводить меня на улицу. Я не хочу сказать, что у каждого появился горб, нет. Людей было слишком много, а хозяев слишком мало. Но все ключевые позиции в городе занимали теперь наши “рекруты” — от полисмена на углу до мэра и начальника полицейского управления, не говоря уже о мелких городских начальниках, священниках, членах советов директоров крупных компаний и значительной части руководства связью и средствами массовой информации. Большинство населения продолжало жить обычной жизнью, не только не обеспокоенное этим “маскарадом”, но и ничего о нем не подозревающее.
Разумеется, до тех пор пока кто-то из них не оказывался по той или иной причине на пути у хозяина. В таких случаях их просто устраняли.
Наших хозяев заметно сдерживали трудности общения на большом расстоянии. Они могли поддерживать связь лишь по обычным каналам при помощи человеческой речи, а если не было уверенности, что это безопасно, им приходилось прибегать к кодированным сообщениям вроде того, что я послал о первой поставке контейнеров. Очевидно, такого общения через слуг им было недостаточно, и, чтобы скоординировать действия, часто возникала необходимость в непосредственных контактах между хозяевами.
На одну из таких конференций меня отправили в Нью-Орлеан.
Утром я, как обычно, вышел на улицу, отправился к стартовой платформе в жилом квартале и вызвал такси. После короткого ожидания мою машину подняли на пусковую установку. Я уже собрался сесть, но тут подскочил какой-то шустрый старикан и забрался в такси первым.
Я получил приказ избавиться от него и сразу же второй: действовать осторожно и осмотрительно.
— Извините, сэр, — сказал я, — но эта машина занята.
— Точно, — ответил старик. — Я ее и занял.
— Вам придется найти себе другую, — попытался урезонить его я. — И покажите-ка номер вашего билета.
Тут ему деваться было некуда. Номер такси совпадал с номером на моем билете. Однако он и не думал уходить.
— Вам куда? — требовательно спросил он.
— В Нью-Орлеан, — ответил я, впервые узнав, куда направляюсь.
— Тогда вы можете забросить меня в Мемфис.
Я покачал головой.
— Это мне не по пути.
— Да там всего на пятнадцать минут дольше. — Он, похоже, злился и с трудом держал себя в руках. — Вы не имеете права забирать общественный транспорт в единоличное пользование! Водитель! Объясните этому человеку правила!
Водитель вытащил из зубов зубочистку.
— А мне все равно. Взял, отвез, привез. Сами разбирайтесь, а то я пойду к диспетчеру, чтобы дал мне другого пассажира.
С секунду я стоял в нерешительности, не получая никаких инструкций, затем полез в такси.
— В Нью-Орлеан. С остановкой в Мемфисе.
Водитель пожал плечами и просигналил на башню в диспетчерскую. Второй пассажир сопел и не обращал на меня никакого внимания.
Когда мы поднялись в воздух, он открыл свой кейс и разложил на коленях бумаги. Я без всякого интереса наблюдал за ним, затем чуть изменил позу, чтобы легче было достать пистолет. Но этот тип моментально протянул руку и схватил меня за запястье.
— Не торопись, сынок.
Я вдруг узнал сатанинскую улыбку самого Старика.
У меня хорошая реакция, но тут информация шла от меня к хозяину, осмыслялась и возвращалась обратно. Не знаю, насколько велика задержка, но пытаясь вытащить свое оружие, я уже почувствовал, как в ребра мне ткнулся широкий ствол лучемета.
— Спокойнее.
Другой рукой он прижал что-то к моему боку. Укол — и по всему телу разлилось теплое оцепенение. Препарат “Морфей”. Я сделал еще одну попытку достать пистолет и рухнул лицом вперед.
Откуда-то доносились голоса. Меня грубо перевернули, потом кто-то сказал: “Эй, осторожней! А то эта обезьяна тебя цапнет!” Другой голос: “Не беспокойся. У нее перерезаны сухожилия”. Снова первый: “Да, но зубы-то у нее остались”.
Да, промелькнуло у меня в голове, если кто-то из вас окажется рядом, я непременно укушу. Насчет сухожилий тоже казалось все верно: ни руки, ни ноги меня не слушались. Хотя больше всего раздражало, что меня назвали обезьяной. Это просто непорядочно — обзывать человека, когда он не в состоянии постоять за себя.
Потом я почему-то вдруг всплакнул и снова провалился в сон.
— Ну как, сынок, тебе уже лучше?
Старик задумчиво разглядывал меня, облокотившись на спинку кровати. Он стоял по пояс голый. На груди у него вились седые волосы.
— Э-э-э… да, пожалуй. — Я попытался сесть и не смог.
Старик зашел сбоку.
— Видимо, мы можем снять ремни, — сказал он, копаясь с застежками. — Очень не хотелось, чтобы ты поранился или еще что… Вот так.
Я сел, растирая затекшие мышцы.
— Ладно. Ты что-нибудь помнишь? Докладывай.
— А что я должен…
— Тебя захватили. Ты помнишь, что происходило после того, как на тебя попал паразит?
Мне вдруг стало страшно, безумно страшно, и я вцепился в постель.
— Босс! Они знают о нашей базе! Я сам им сообщил.
— Нет, об этой не знают, — спокойно ответил он, — потому что это другая база. Старую я эвакуировал. Так что об этой им ничего неизвестно. Во всяком случае, хотелось бы надеяться. Значит, ты все помнишь?
— Конечно, помню. Я выбрался отсюда — в смысле, со старой базы — через… — Мысли понеслись вперед, обгоняя слова, и неожиданно я вспомнил, как держал в руке живого наездника, собираясь пересадить его на спину агенту по аренде…
Меня стошнило. Старик вытер мне губы и мягко сказал:
— Продолжай.
Я с трудом сглотнул.
— Босс, они — повсюду! Город у них в руках.
— Знаю. То же самое в Де-Мойне. В Миннеаполисе, в Сент-Поле, в Нью-Орлеане, в Канзас-Сити. Может быть, еще где-то. Пока нет информации, но я не могу быть везде сразу. — Он нахмурился и добавил: — Это как бег в мешках. Мы проигрываем, и очень быстро. Даже в тех городах, о которых нам известно, мы ничего не можем сделать.
— Боже! Почему?
— Ты сам должен понимать. Потому что “более опытные и мудрые” по-прежнему не убеждены. Потому что, когда паразиты захватывают город, там все остается по-прежнему.
Я уставился на него в недоумении, и Старик поспешил меня успокоить:
— Не бери в голову. Ты у нас — первая удача. Первый, кого нам удалось вернуть живым. И теперь выясняется, что ты все помнишь. Это очень важно. И твой паразит тоже первый, которого нам удалось поймать и сохранить в живых. У нас появился шанс уз…
Должно быть, у меня на лице читался неприкрытый ужас. Мысль о том, что мой хозяин жив и, может быть, сумеет снова мной завладеть, была просто невыносима.
Старик встряхнул меня за плечи.
— Успокойся, — мягко произнес он. — Ты еще не совсем окреп.
— Где он?
— А? Паразит-то? Не беспокойся. Мы нашли тебе дублера и пересадили его на орангутанга. Кличка — Наполеон. Он под надежной охраной.
— Убейте его!
— Бог с тобой. Он нужен нам живым, для изучения.
Видимо, со мной приключилось что-то вроде истерики, и Старик ударил меня по щеке.
— Соберись. Чертовски неприятно беспокоить тебя, пока ты не выздоровел, но я должен. Нам нужно записать все, что ты помнишь, на пленку. Так что соберись и начинай.
Я кое-как справился с собой и начал обстоятельный доклад обо всем, что мог припомнить. Описал, как снял складской этаж и как “завербовал” свою первую жертву, затем, как мы перебрались в Конституционный клуб. Старик только кивал.
— Логично-логично. Ты и для них оказался хорошим агентом.
— Ты не понимаешь, — возразил я. — Сам я вообще ни о чем не думал. Знал, что происходит в данный момент, но это все. Будто… э-э-э… будто я… — Слов не хватало.
— Не важно. Дальше.
— После “вербовки” менеджера клуба все пошло гораздо легче. Мы брали их прямо у входа и…
— Имена?
— Да, конечно. М.Гринберг, Тор Хансен, Хардвик Поттер, его шофер Джим Вэйкли, небольшого роста такой служитель в туалетной комнате, которого звали “Джейк”, но от него пришлось избавиться: его хозяин просто не отпускал ему времени позаботиться о самом необходимом. Менеджер — я так и не узнал его имени… — Я на несколько секунд умолк, стараясь припомнить всех “рекрутов”. — О боже!
— Что такое?
— Заместитель министра финансов!
— Вы взяли и его?
— Да. В первый же день. И я не знаю, сколько прошло времени. Боже, шеф, ведь Министерство финансов охраняет Президента!
На том месте, где сидел Старик, уже никого не было.
Я без сил откинулся на спину. Заплакал, уткнувшись в подушку, и вскоре уснул.

9

Проснулся я с жутким привкусом во рту, с больной головой и предчувствием неминуемой беды. Но по сравнению с тем, что было раньше, можно сказать, я чувствовал себя отлично.
— Как, уже лучше? — спросил рядом чей-то веселый голос.
Надо мной склонилась миниатюрная брюнетка. Очень даже симпатичная — видимо, я и в самом деле чувствовал себя лучше, поскольку сразу это отметил. Но одета она была довольно странно: белые шорты, нечто невесомое, чтобы поддерживать грудь, и металлический панцирь, закрывающий шею, плечи и позвоночник.
— Да, пожалуй, — признался я, скорчив физиономию.
— Неприятный вкус во рту?
— Как после встречи Балканского кабинета министров.
— Держи-ка. — Она вручила мне стакан с каким-то лекарством. Рот немного обожгло, но неприятный привкус сразу пропал. — Нет-нет, не глотай. Выплюнь, и я принесу тебе воды.
Я послушался.
— Меня зовут Дорис Марсден, — сказала она. — Я твоя дневная сиделка.
— Рад познакомиться, Дорис, — ответил я и снова окинул ее взглядом. — Слушай, а что это за странный наряд? Нет, мне нравится, конечно, но ты как будто из комикса сбежала.
Она хихикнула.
— Я и сама чувствую себя, словно девица из кордебалета. Но ты привыкнешь. Я, во всяком случае, уже привыкла.
— Мне нравится. Но с чего вдруг?
— Приказ Старика.
Я вдруг понял, в чем дело, и мне сразу стало хуже.
— А теперь ужинать, — сказала Дорис, переставляя мне на колени поднос.
— Я совсем не хочу есть.
— Открывай рот, — твердо сказала она, — а то я вывалю все это тебе на голову.
В перерыве между ложками — пришлось-таки есть, в порядке самообороны — я успел выдохнуть:
— Я вообще-то в порядке. Одна доза “Гиро”, и я встану на ноги.
— Никаких стимуляторов, — категорически ответила она, запихивая мне следующую ложку. — Специальная диета и отдых, а под конец дня — снотворное. Распоряжение доктора.
— А что со мной?
— Истощение, длительное голодание, цинга в начальной стадии. А кроме того, чесотка и вши — но с этими бедами мы уже справились. Теперь ты все знаешь, но если скажешь доктору, что это я проболталась, мне придется сказать, что ты врешь. Перевернись.
Я перевернулся на живот, и она стала менять повязки. Оказалось, у меня полно воспалившихся болячек. Подумав о том, что она сказала, я попытался вспомнить, как жил при хозяине.
— Не дрожи, — сказала она. — Что, плохие воспоминания?
— Нет, все в порядке, — ответил я.
Насколько я помнил, есть мне доводилось не чаще чем раз в два или три дня. Мыться? Вспомнить бы… Нет, за это время я вообще не мылся! Брился, правда, каждый день и надевал свежую сорочку: хозяин понимал, что этого требовали условия “маскарада”. Но зато ботинки я не снимал с тех самых пор, как украл их на старой базе, а они еще вдобавок и малы были.
— Что у меня с ногами? — спросил я.
— Слишком много будешь знать, скоро состаришься, — ответила Дорис.
Вообще-то я люблю сиделок: они всегда спокойны, общительны и терпеливы. Ночной сестре, мисс Бриггс, с ее лошадиной физиономией до Дорис было, конечно, далеко. Она носила такой же наряд из музыкальной комедии, в каком щеголяла Дорис, но никаких шуточек по этому поводу себе не позволяла, и походка у нее была как у гренадера. У Дорис, слава богу, при ходьбе все очаровательно подпрыгивало.
Ночью я проснулся от какого-то кошмара, но мисс Бриггс отказалась дать мне вторую таблетку снотворного, хотя и согласилась, чтобы убить время, сыграть со мной в покер. Выиграла у меня половину месячного жалования. Я пытался узнать у нее что-нибудь о Президенте, но это оказалось невозможно. Она делала вид, что вообще ничего не знает о паразитах и летающих тарелках, хотя наряд ее объяснялся только одной причиной.
Тогда я спросил, что передают в новостях. Она ответила, что была слишком занята и ничего не видела, а когда я попросил поставить мне в комнату стереовизор, сказала, что нужно будет спросить у доктора, который прописал мне “полный покой”. Я поинтересовался, когда смогу увидеть этого самого доктора, но тут раздался сигнал вызова, и она ушла.
Я сразу подтасовал колоду, чтобы ей достались хорошие карты, не требующие прикупа — так мне не пришлось бы передергивать.
Позже я уснул и проснулся, лишь когда мисс Бриггс принесла мокрую марлю, чтобы я умылся, и хлопнула ею меня по лицу. Затем она помогла мне приготовиться к завтраку, который принесла уже Дорис. За едой я пытался выведать у нее какие-нибудь новости, но так же, как и с мисс Бриггс, ничего не добился. Сиделки порой ведут себя так, будто работают не в больнице, а в яслях для умственно отсталых детей.
После завтрака заглянул Дэвидсон.
— Мне сказали, что ты здесь. — На нем были только шорты и ничего больше, если не считать бинтовой повязки на левой руке.
— Это уже больше, чем сказали мне, — пожаловался я. — Что у тебя с рукой?
— Пчела ужалила.
Он явно не хотел говорить, при каких обстоятельствах его полоснули из лучемета — что ж, его дело.
— Вчера здесь был Старик. Вылетел отсюда пулей. Ты его после этого видел?
— Видел.
— И что?
— Все нормально. Сам-то как? Психологи уже допустили тебя к секретным материалам?
— А что, кто-то во мне сомневается?
— Спрашиваешь! Бедняга Джарвис так и не оклемался.
— Серьезно? — Почему-то мысль о Джарвисе не приходила мне до сих пор в голову. — И как он сейчас?
— Никак. Впал в коматозное состояние и умер. Через день после твоего побега. В смысле, после того как тебя захватили. — Дэвидсон смерил меня взглядом. — У тебя здоровья, видно, хоть отбавляй.
Я, однако, совсем этого не чувствовал. Накатила слабость, и я заморгал, борясь с подступающими слезами. Дэвидсон сделал вид, что ничего не заметил.
— Видел бы ты, что тут было, когда ты смылся! Старик рванул за тобой, если можно так выразиться, в одном пистолете и насупленных бровях. И, наверно, поймал бы, да полиция помешала, и пришлось его самого выручать. — Дэвидсон ухмыльнулся.
Я слабо улыбнулся в ответ. Было в этой сцене что-то одновременно возвышенное и комичное: Старик в чем мать родила несется спасать мир от смертельной опасности.
— Жаль, я не видел. А что еще случилось в последнее время?
Дэвидсон пристально посмотрел на меня и сказал:
— Подожди минуту.
Он вышел из палаты, но вскоре вернулся.
— Старик сказал, можно рассказать. Что тебя интересует?
— Все! Что произошло вчера?
— Вот вчера-то меня как раз и прижгли. — Он повел забинтованной рукой. — Повезло еще, потому что троих других агентов убили. В общем, шороху много было.
— А Президента? У него…
Тут в палату ворвалась Дорис.
— Вот ты где! — накинулась она на Дэвидсона. — Я же сказала лежать. Тебе давно пора быть в госпитале. Машина ждет уже десять минут.
Дэвидсон встал, улыбнулся и ущипнул ее за попку здоровой рукой.
— Без меня все равно не начнут.
— Ну быстрее же!
— Иду.
— Эй! — крикнул я. — А что с Президентом?
Дэвидсон оглянулся через плечо.
— С ним-то? С ним все в порядке, ни единой царапины.
Через несколько минут вернулась рассерженная Дорис.
— Пациенты! — произнесла она так, будто это бранное слово. — Я ему должна была двадцать минут назад укол сделать, чтоб подействовал еще до больницы. А сделала, только когда он в машину садился.
— Что за укол?
— А он не сказал?
— Нет.
— М-м-м… в общем-то, никакого секрета тут нет. Ему левую кисть ампутируют и пересаживают новую.
— Ого!
Теперь он, подумал я, уже не расскажет, чем кончилось, потому что увидимся мы не скоро: когда руку пересаживают, это не шутка; его дней десять под наркозом продержат. Снова решил попытать Дорис:
— А что со Стариком? Он ранен? Или раскрыть эту тайну будет против ваших священных правил?
— Говоришь много, — строго ответила она и сунула мне стакан с какой-то мутно-белой жижей. — Пора еще раз подкрепиться и спать.
— Рассказывай, а то я выплюну все обратно.
— Старик? Ты имеешь в виду шефа Отдела?
— Кого же еще?
— С ним, слава богу, все в порядке. — Она состроила недовольную физиономию. — Не приведи господь такого пациента.

10

Еще дня два или три меня держали в постели и обращались со мной как с ребенком. Впрочем, я не возражал: последние несколько лет мне просто не доводилось отдыхать по-настоящему. Болячки заживали, и вскоре мне предложили — вернее приказали — делать легкие упражнения, не покидая палаты.
Потом как-то заглянул Старик.
— Ну-ну, симулируешь, значит?
Я залился краской, но все же нашелся:
— Какая неблагодарность, черт побери! Достань мне штаны, и я тебе покажу, кто симулирует.
— Остынь. — Старик просмотрел мою больничную карту, потом сказал Дорис: — Сестра, принесите этому человеку шорты. Я возвращаю его на действительную службу.
Дорис уперла руки в бока и заявила:
— Вы, может, и большой начальник, но здесь ваши приказы не имеют силы. Если лечащий врач…
— Хватит! Принесите ему какие-нибудь подштанники.
— Но…
Старик подхватил ее на руки, поставил к двери, и хлопнув по попке, сказал:
— Быстро!
Она вышла, недовольно бормоча, и вскоре вернулась с доктором.
— Док, я послал ее за штанами, а не за врачом, — добродушно сказал Старик.
Тот юмора не оценил и ответил довольно холодно:
— А я бы попросил вас не вмешиваться в лечебный процесс и не трогать моих пациентов.
— Он уже не ваш пациент. Я возвращаю его на службу.
— Да? Сэр, если вам не нравится, как я справляюсь со своими обязанностями, я могу подать в отставку.
Старик парировал тут же:
— Прошу прощения, сэр. Иногда я слишком увлекаюсь и забываю о принятом порядке вещей. Не будете ли вы так любезны обследовать этого пациента? Если его можно вернуть на службу, он нужен мне как можно скорей.
У доктора на щеках заиграли желваки, однако он сдержался.
— Разумеется, сэр.
Он долго изучал мою карту, затем проверил рефлексы.
— Ему еще потребуется время, чтобы восстановить силы… Но можете его забирать. Сестра, принесите пациенту одежду.
“Одежда” состояла из шорт и ботинок. Но на базе все были одеты точно так же, и, признаться, при виде людей с голыми плечами, без паразитов, у меня даже на душе становилось спокойнее. О чем я сразу сказал Старику.
— Ничего лучше мы пока не придумали, — проворчал он, — хотя база теперь напоминает пляж, полный курортников. Если мы не справимся с этой нечистью до зимы, нам конец.
Мы остановились у двери с надписью “Биологическая лаборатория. Не входить!”
Я попятился.
— Куда это мы идем?
— Взглянуть на твоего дублера, на обезьяну с твоим паразитом.
— Так я и думал. Нет уж, увольте. — Я почувствовал, что дрожу.
— Послушай, сынок, — терпеливо сказал Старик, — тебе нужно перебороть себя. И лучше будет, если ты не станешь уходить от встречи. Знаю, тебе нелегко. Я сам провел несколько часов, разглядывая эту тварь и пытаясь привыкнуть к ее виду.
— Ты ничего не знаешь. Не можешь знать! — Меня так трясло, что пришлось опереться о косяк.
— Да, видимо, когда у тебя на спине паразит, это все воспринимается по-другому. Джарвис… — Он замолчал.
— Вот именно, черт побери! По-другому! И ты меня туда не затащишь.
— Нет, я не стану этого делать. Но, очевидно, врач был прав. Возвращайся, сынок, и ложись обратно. — Старик шагнул за порог.
Он сделал три или четыре шага, когда я позвал:
— Босс!
Старик остановился и повернулся ко мне с непроницаемым лицом.
— Я иду, — добавил я.
— Может быть, не стоит?
— Справлюсь. Просто это трудно… вот так сразу… Нервы…
Мы пошли рядом, и Старик участливо взял меня под локоть. Прошли еще одну запертую дверь и очутились в помещении с влажным теплым воздухом.
Обезьяну поместили в клетку. Ее торс удерживало на месте сплошное переплетение металлизированных ремней. Руки и ноги безвольно висели, словно она не могла ими управлять. Обезьяна подняла голову и зыркнула на нас горящими ненавистью и разумом глазами. Затем огонь во взгляде угас, и перед нами оказалось обычное животное, в глазах — тупость и боль.
— С другой стороны, — тихо сказал Старик.
Я бы не пошел, но он все еще держал меня за руку. Обезьяна следовала за нами взглядом, но ее тело надежно удерживала рама с ремнями. Зайдя сзади, я увидел…
Хозяин. Тварь, которая бог знает сколько ездила у меня на спине, говорила моим языком, думала моим мозгом. Мой хозяин.
— Спокойно, — сказал Старик. — Ты привыкнешь. Отвернись пока, это помогает.
Действительно помогло. Я несколько раз глубоко вздохнул и попытался сдержать бьющееся сердце. Потом заставил-таки себя смотреть на паразита.
Ужас, собственно, вызывает не сам его вид. И дело не в том, что ты знаешь о способностях паразитов: то же самое чувство я испытал и в первый раз, еще до того, как узнал, что это за твари. Я попытался объяснить свои мысли Старику, и он кивнул, не отрывая глаз от паразита.
— Да, у других то же самое. Безотчетный страх, как у птицы перед змеей. Возможно, их основное оружие. — Он посмотрел в сторону, словно даже его дубленые нервы не выдержали такого зрелища.
Я тоже не трогался с места, заставляя себя привыкать и пытаясь удержать завтрак внутри. Говорил себе, что теперь хозяин уже не страшен, что он ничего не может мне сделать. Затем отвел взгляд и обнаружил, что Старик наблюдает за мной.
— Ну как? Уже легче?
Я снова взглянул на хозяина.
— Немного. Но больше всего на свете я хочу его убить. Убить всех их! Я бы всю свою жизнь убивал и убивал этих тварей. — Меня опять начало трясти.
Старик задумался, глядя на меня, затем протянул свой пистолет.
— Держи.
Я не сразу понял, в чем дело. Своего оружия у меня не было, поскольку мы пришли сюда прямо из больничной палаты. Я взял пистолет и бросил на Старика вопросительный взгляд.
— Э-э-э… зачем?
— Ты же хочешь ее убить. Если тебе это нужно, вперед. Убей. Прямо сейчас.
— Ха! Но ты же говорил, что тварь нужна для изучения.
— Нужна. Но если ты считаешь, что должен ее убить, убей. Это ведь твой хозяин. Если для того, чтобы вновь стать человеком, ты должен ее убить, не стесняйся.
“Вновь стать человеком”. Мысль звучала в мозгу, как набат. Старик знал, какое мне нужно лекарство. Я уже не дрожал. Оружие, готовое извергать огонь и убивать, лежало в ладони как влитое. Мой хозяин…
Я убью его и вновь стану свободным человеком. Если хозяин останется в живых, этого никогда не произойдет. Мне хотелось уничтожить их всех, отыскать и выжечь всех до единого, но, первым делом, этого.
Мой хозяин… Повелитель. До тех пор, пока я его не убью. Почему-то мне показалось, что, останься я с ним один на один, мне ничего не удастся сделать, что я замру и буду покорно ждать, пока он не переползет ко мне на спину и не устроится, захватывая мой мозг, всего меня.
Но теперь я мог его убить!
Уже без страха, с переполняющим меня ликованием, я прицелился.
Старик по-прежнему смотрел на меня.
Я опустил оружие и неуверенно спросил:
— Босс, положим, я убью этого паразита. А другой есть?
— Нет.
— Но ведь он нужен.
— Да.
— Тогда… Черт, зачем ты дал мне пистолет?
— Ты сам знаешь. Если тебе нужно, убей. Если сумеешь обойтись, тогда им займется Отдел.
Я должен был. Даже если мы убьем всех остальных, пока будет жив этот, я так и не перестану трястись в темноте от страха… А что касается других, то в одном только Конституционном клубе можно взять сразу дюжину. Убью этого, и мне уже ничего не страшно: я сам поведу туда группу захвата. Учащенно дыша, я снова поднял пистолет.
Затем отвернулся и кинул его Старику. Тот поймал оружие на лету и спросил:
— В чем дело?
— А? Не знаю. Когда я уже совсем собрался нажать на курок, мне стало достаточно просто знать, что я могу это сделать.
— Я тоже так решил.
На душе у меня стало тепло и спокойно, словно я только что уничтожил врага или был с женщиной, словно я действительно убил эту тварь. Я мог повернуться к ней спиной и даже не злился на Старика.
— Черт, у тебя все решено заранее! Как тебе нравится выступать в роли кукловода?
Но он шутки не принял.
— Это не про меня. Обычно я лишь вывожу человека на дорогу, которой он сам хочет идти. А настоящий кукловод — вот он.
Я обернулся.
— Да… Кукловод. Только ты думаешь, что знаешь, насколько точно угадал, но это не так. И я надеюсь, никогда не узнаешь.
— Я тоже, — сказал он серьезно.
Теперь я мог смотреть на хозяина без содрогания и, не отводя взгляда, сказал:
— Босс, когда вы с ним закончите, я его убью.
— Заметано.
Прервал нас человек, который неожиданно влетел в лабораторию. В шортах и в белом лабораторном халате он выглядел довольно глупо. Не Грейвс, другой. Кстати, Грейвса я больше никогда не видел — наверно, Старик его просто съел.
— Прошу прощения, шеф, я не знал, что вы здесь. Я…
— Да, я здесь, — перебил его Старик и направил пистолет ему в живот. — Почему ты в халате?
Человек посмотрел на пистолет с таким выражением лица, будто происходящее показалось ему неудачной шуткой.
— Э-э-э… Так я же работал. Не ровен час обольешься чем, а там у нас растворы бывают…
— Снять!
— А?
Старик повел пистолетом и сказал мне:
— Приготовься.
Человек торопливо скинул халат. На плечах у него ничего не было, красной сыпи на спине тоже.
— Теперь ты возьмешь этот халат и к чертовой матери сожжешь, — приказал Старик. — А затем вернешься к работе.
Залившись краской, человек шмыгнул к двери, но у порога остановился и спросил:
— Шеф, вы уже готовы к этой э-э-э… процедуре?
— Скоро буду. Я дам знать.
Когда дверь за ним закрылась, Старик тяжело вздохнув, убрал пистолет и проворчал:
— Вот так всегда. Отдаешь приказ. Знакомишь всех. Заставляешь каждого расписаться. Можно даже вытатуировать приказ на их хилых мощах, и все равно находится какой-нибудь умник, который считает, что его это не касается. Ученые…
Я снова повернулся к своему хозяину. Вид его по-прежнему вызывал у меня отвращение, но теперь оно сопровождалось обостренным — и не совсем, по правде говоря, неприятным — ощущением опасности.
— Босс, — спросил я, — а что вы собираетесь с ним делать?
— Я хочу его допросить.
— В смысле… Как это? Обезьяна ведь не…
— Да, обезьяна говорить не может. Нам придется найти добровольца. Человека.
Когда я сообразил наконец, что он имеет в виду, ужас охватил меня почти с прежней силой.
— Неужели вы и в самом деле… Это невозможно, такого даже врагу не пожелаешь!
— Возможно! И я на это пойду. Что должно быть сделано, будет.
— Вы не найдете добровольца!
— Одного уже нашли…
— Да ну! И кто же это? — …но я не хотел бы использовать того человека. Мне нужен другой.
Сама мысль об этом казалась мне отвратительной, и я не стал скрывать своих чувств.
— Доброволец он или нет, это все равно грязное дело. Ладно, один у вас есть, но второго такого психа вы долго искать будете.
— Может быть, — согласился Старик. — Но тем не менее я не хотел бы использовать первого добровольца. А допрос нам необходим, сынок: мы ведем войну при полном отсутствии разведывательных данных. Мы не знаем нашего врага, не можем вести с ним переговоры. Нам не известно, откуда он и что из себя представляет. Все это мы должны выяснить, потому что от этого зависит наше выживание. Говорить с паразитом можно только через человека. Значит, так мы и сделаем. Но мне по-прежнему нужен доброволец.
— А что ты так на меня смотришь?
— Да вот, смотрю.
Я, в общем-то, задал вопрос в шутку, но он ответил таким тоном, что я чуть заикаться не начал.
— Ты… да ты с ума сошел! Нужно было убить эту заразу, когда ты дал мне свой пистолет. Знал бы заранее, что ты задумал, так бы и сделал. Но чтобы я добровольно позволил снова посадить паразита себе на спину — нет уж, увольте.
Он продолжал, словно и не слышал меня:
— Кто угодно тут не подойдет. Нужен человек, который сможет это выдержать. Джарвис, как оказалось, был недостаточно крепок, сломался. А ты все-таки выжил.
— Я? Да, один раз выжил. Но второй раз я просто не вынесу.
— Но у тебя больше шансов остаться в живых, чем у кого-то еще. Ты уже доказал, что способен, что тебе это по силам, а если взять кого-то другого, я рискую потерять агента.
— С каких пор это начало тебя беспокоить? — съязвил я.
— Поверь, это беспокоит меня всегда. Я даю тебе последнюю возможность решить: согласен ли ты на эксперимент, зная, что это необходимо, что у тебя больше всех шансов и что пользы от тебя будет больше, чем от других, потому что у тебя уже есть опыт? Или ты предпочитаешь, чтобы вместо тебя рисковал своей психикой и своей жизнью какой-то другой агент?
Я попытался объяснить ему, что у меня на душе. Мысль о том, что я умру, находясь во власти паразита, была просто невыносима. Почему-то мне казалось, что такой смертью я заранее обрекаю себя на бесконечные муки в аду. Но еще хуже было бы вновь почувствовать на спине паразита и остаться в живых. Вот только нужные слова никак не шли на язык, и я беспомощно пожал плечами.
— Можешь меня уволить, но есть какие-то пределы тому, что человек может вынести. Я не соглашусь.
Он повернулся к интеркому на стене.
— Лаборатория, мы сейчас начинаем. Поторопитесь.
— А объект? — донеслось из динамика, и я узнал голос человека, что влетел незадолго до этого в комнату.
— Первый доброволец.
— Значит, взять стенд поменьше? — с сомнением спросил человек.
— Да. Тащите все сюда.
Я двинулся к двери.
— Далеко собрался? — резко спросил Старик.
— Как можно дальше отсюда, — так же резко ответил я. — Я не хочу в этом участвовать.
Он схватил меня за руку и рывком развернул.
— Придется тебе остаться. Ты знаешь о них больше всех, и твои советы могут оказаться полезными.
— Отпусти.
— Ты останешься — либо по своей воле, либо я прикажу тебя связать, — раздраженно сказал Старик. — Я сделал скидку на болезнь, но твои фокусы мне надоели.
У меня уже не осталось сил спорить.
— Что ж, ты здесь главный.
Лаборанты вкатили в комнату кресло на колесиках, хотя, по правде сказать, этот предмет обстановки больше напоминал электрический стул: ремни для запястий, локтей, лодыжек и колен, крепления у пояса и груди, но спинка была срезана, чтобы плечи жертвы оставались открытыми.
“Кресло” установили рядом с клеткой обезьяны, затем убрали ближнюю к нему стенку. Обезьяна наблюдала за приготовлениями внимательным, настороженным взглядом, но по-прежнему не могла пошевелить безвольно висящими конечностями. Тем не менее, когда сняли стенку клетки, мне снова стало не по себе, и я остался на месте только из опасения, что Старик действительно прикажет меня связать. Лаборанты закончили приготовления и отошли в сторону. Открылась дверь, и в комнату вошли еще несколько человек, среди них Мэри.
Я растерялся. Мне очень хотелось ее увидеть, и я пытался отыскать ее через медсестер, но они или действительно не знали, кто она, или получили на этот счет какие-то распоряжения. Теперь мы наконец встретились, но при таких обстоятельствах… Черт бы побрал Старика! Ну зачем приглашать на такое “представление” женщину, пусть даже женщину-агента? Должны же быть какие-то рамки.
Мэри бросила на меня удивленный взгляд, затем кивнула. Меня это немного задело, но я все понял: не время и не место для пустых разговоров. Выглядела она отлично, только очень серьезно. На ней был такой же наряд, как у сиделок, но без этого нелепого шлема и панциря на спине. Вместе с ней в комнату вошли несколько мужчин с записывающей и прочей аппаратурой.
— Готовы? — спросил начальник лаборатории.
— Да, поехали, — ответил Старик.
Мэри подошла к “креслу” и села. Двое лаборантов опустились на колени и принялись застегивать ремни. Я смотрел на все это словно в оцепенении. Затем схватил Старика за руку, отшвырнул в сторону и, подскочив к креслу, раскидал лаборантов.
— Мэри, — крикнул я, — ты с ума сошла! Вставай.
Старик выхватил пистолет и навел на меня.
— Прочь, — приказал он. — Вы, трое, взять его и связать!
Я поглядел на пистолет, на Мэри. Она не двигалась — ноги у нее уже были пристегнуты, — и только смотрела на меня полным сочувствия взглядом.
— Ладно, Мэри, вставай, — тупо сказал я. — Мне захотелось посидеть.
Лаборанты убрали первое кресло и принесли другое. То, что приготовили для Мэри, мне не подходило: оба делались точно по фигуре. Со всеми затянутыми ремнями ощущение возникало такое, будто меня залили в бетон. Спина чесалась невыносимо, хотя никого мне пока туда не посадили.
Мэри в комнате уже не было. Я не видел, как она ушла, да это и не имело значения. Когда приготовления закончились, Старик положил руку мне на плечо и сказал:
— Спасибо, сынок.
Я промолчал.
Как пересаживали мне на спину паразита, я не видел. И не особенно интересовался. Впрочем, даже если бы мне захотелось посмотреть, ничего бы не вышло: я просто не мог повернуть голову. Обезьяна один раз взревела, потом завизжала, и кто-то крикнул: “Осторожней!”
Затем наступила такая тишина, словно все затаили дыхание. Спустя секунду что-то влажное опустилось мне на шею, и я потерял сознание.
Очнулся я со знакомым ощущением нахлынувшей вдруг энергии. Я понимал, что влип, но рассчитывал как-нибудь выкрутиться. Страха не было: я испытывал презрение и не сомневался, что как-то их перехитрю.
— Ты меня слышишь? — громко спросил Старик.
— Орать-то зачем? — ответил я.
— Ты помнишь, зачем ты здесь?
— Вы хотите задавать вопросы. За чем дело стало?
— Что ты из себя представляешь?
— Глупый вопрос. Во мне шесть футов один дюйм, в основном мышцы и совсем немного мозга. Вешу я…
— Не о тебе речь. Ты знаешь, с кем я говорю — ты!
— В игры играем?
Старик ответил не сразу.
— Видимо, нет смысла притворяться, что я не знаю, что ты за существо…
— Но ты и в самом деле не знаешь.
— Однако мы изучали тебя все это время, что ты жил на спине у обезьяны. И кое-какую информацию, которая дает мне преимущество, мы уже получили. Во-первых, — он принялся загибать пальцы, — тебя можно убить. Во-вторых, ты чувствуешь боль. Тебе не нравится электрический ток, и ты не выносишь жара, который способен вынести даже человек. В-третьих, без носителя ты беспомощен. Я могу приказать, чтобы тебя сняли, и ты умрешь. В-четвертых, ты ничего не можешь сделать без носителя, а он сейчас совершенно неподвижен. Попробуй ремни на прочность. Так что ты или будешь отвечать на наши вопросы, или умрешь.
Я уже попробовал ремни и обнаружил, что порвать их действительно невозможно. Впрочем, это меня не беспокоило: вернувшись к хозяину, я почувствовал себя на удивление спокойно — ни забот, ни волнений. Мое дело было служить и только, а дальше будь что будет. Один ремень на лодыжке вроде был затянут слабее остальных: возможно, мне удастся вытащить ногу… Затем я проверил еще раз ремни на руках. Может, если полностью расслабиться…
Сразу последовали указания — или я сам принял решение: в такой ситуации это одно и то же. Никаких разногласий между мной и хозяином не было: мы думали и действовали как одно целое. Короче, инструкции это или собственное решение, но я знал, что побег сейчас не удастся. Обводя комнату взглядом, я пытался определить, кто из присутствующих вооружен. Возможно, только Старик: значит, уже легче.
Где-то в глубине души затаилось ноющее чувство вины и отчаяния, знакомое лишь слуге, действующему по воле инопланетного паразита, но я был слишком занят, чтобы переживать.
— Итак, — сказал Старик. — Ты будешь отвечать на вопросы сам или придется тебя заставлять?
— Какие вопросы? — спросил я. — До сих пор я не слышал ни одного вразумительного вопроса.
Старик повернулся к лаборанту.
— Дай-ка мне разрядник.
Я все еще испытывал ремни и как-то даже не обратил внимания на эту фразу. Если бы удалось притупить его бдительность, чтобы пистолет оказался в пределах досягаемости — при условии, конечно, что я сумею высвободить руку — тогда, может быть…
Он протянул руку с гибким хлыстом куда-то мне за спину, и я почувствовал дикую, ослепляющую боль. В комнате, мне показалось, стало темно, словно кто-то щелкнул выключателем. Меня раздирало на куски, и на мгновение я даже потерял связь с хозяином.
Затем боль схлынула, оставив после себя только обжигающее воспоминание. Но не успел я собраться с мыслями, как хозяин снова подчинил меня своей воле. Впервые за все то время, что я был у него в подчинении, меня охватило беспокойство: его дикий страх и боль отчасти передались и мне.
— Ну как, понравилось? — спросил Старик.
Страх, однако, исчез, и я снова чувствовал лишь безмятежное равнодушие, хотя по-прежнему внимательно следил за своими врагами. Запястья и лодыжки тоже уже не болели.
— Зачем ты это сделал? — спросил я. — Разумеется, ты можешь причинить мне боль, но зачем?
— Чтобы ты отвечал на вопросы.
— Так задавай их.
— Что вы за существа?
Ответ появился у меня не сразу. Старик уже потянулся за разрядником, когда я услышал свой собственный голос:
— Мы — народ.
— Какой народ?
— Единственный народ. Мы изучили вас и знаем теперь вашу жизнь. Мы… — Я неожиданно замолчал.
— Продолжай, — мрачно приказал Старик и повел в мою сторону разрядником.
— Мы пришли, чтобы принести вам…
— Принести что?
Я хотел говорить: хлыст разрядника покачивался ужасающе близко. Но не хватало слов.
— Принести вам мир, — вырвалось у меня.
Старик фыркнул.
— Мир, — продолжил я, — и покой, радость… радость подчинения. — Я снова умолк. Слово “подчинение” не годилось. Я мучился, словно пытался говорить на чужом языке. — Радость… нирваны.
Это слово подходило гораздо лучше. Я чувствовал себя как собака, которую погладили по голове за то, что она принесла палку. Только что хвостом не вилял.
— Значит, так, я понимаю, — сказал Старик. — Если мы подчинимся, вы обещаете человечеству, что будете заботиться о нас и мы будем счастливы. Правильно?
— Абсолютно!
Старик задумался, остановив взгляд где-то у меня над плечом, затем плюнул на пол.
— Знаешь, — произнес он медленно, — нам, человечеству, уже не раз предлагали такую сделку. Из этого никогда ни черта не выходило.
— Попробуй сам, — посоветовал я. — Это очень быстро, и тогда ты поймешь.
На этот раз он взглянул мне в глаза.
— Может, мне так и следовало поступить. Может быть, я обязан испытать это не на… испытать это на себе. Не исключено, что когда-нибудь испытаю. Позже. А сейчас, — Старик вновь заговорил быстро и деловито, — сейчас ты будешь отвечать на вопросы. Если будешь отвечать сразу и правильно, ничего с тобой не случится. Будешь медлить, я увеличу ток. — И он взмахнул хлыстом разрядника.
Я съежился, почувствовав поражение. На какое-то мгновение мне показалось, что он согласится, и я уже начал планировать побег.
— Так, — сказал Старик. — Откуда вы прилетели?
Молчание. Ни малейшего желания отвечать.
Хлыст придвинулся ближе.
— Издалека! — выкрикнул я.
— Это и так понятно. Где находится ваша база, ваша родная планета?
Старик выждал и сказал:
— Видимо, придется подстегнуть твою память.
Я тупо следил за ним; в голове — ни единой мысли. Но тут к нему обратился один из помощников.
— Что такое? — отозвался Старик.
— Возможно, здесь какие-то семантические трудности, — сказал помощник. — Различные представления об астрономии.
— Откуда? Паразит знает столько же, сколько знает его носитель. Это мы уже доказали. — Однако он опустил разрядник и задал вопрос по-другому. — Ладно. Солнечная система-то уж тебе точно знакома. Ваша планета находится в этой солнечной системе?
Я помедлил, потом ответил:
— Нам принадлежат все планеты.
Старик выпятил губу и задумчиво произнес.
— Интересно, что ты имеешь в виду… Впрочем, ладно. Пусть хоть вселенная целиком. Но где ваше гнездо? Откуда прилетели корабли?
Сказать мне было нечего и я молчал.
Старик взмахнул рукой, и я почувствовал короткий удар током.
— Говори, черт бы тебя побрал! С какой вы планеты? С Марса? С Венеры? С Юпитера? С Сатурна? С Урана? Нептуна? Плутона?
Когда он называл очередную планету, я отчетливо видел их, хотя сам ни разу не бывал дальше орбитальных станций. И мгновенно понял, когда Старик назвал именно то, что нужно. Но мысль будто выдернули у меня, едва она возникла.
— Говори! — продолжал допытываться Старик. — Иначе я угощу тебя током.
— Ни с одной из них, — услышал я свой собственный голос. — Наша планета гораздо дальше.
Он взглянул на паразита у меня за плечами, потом мне в глаза.
— Ты лжешь. Придется помочь тебе стать честным.
— Нет! Нет!
— Что ж, попытаемся. Вреда от этого не будет. — Он медленно завел руку с разрядником мне за спину. В мыслях снова вспыхнул ответ, и я уже собрался его выдать, но тут мне сдавило горло, а затем резануло болью.
Боль не утихала, меня рвало на куски, и чтобы остановить боль, я пытался говорить, но стальная рука по-прежнему давила на горло.
Сквозь пелену боли я узнал склонившегося надо мной Старика. Лицо его дрожало и расплывалось.
— Достаточно? — спросил он.
Я начал говорить что-то, но поперхнулся и сразу накатило удушье. Последнее, что я видел, это приближающийся хлыст разрядника.
Затем меня-таки разорвало, и я умер.
Надо мной склонились несколько человек, и кто-то из них сказал:
— Он приходит в себя.
Затем в поле зрения вплыло лицо Старика.
— Ты в порядке, сынок? — спросил он участливо.
Я отвернулся.
— На бок, пожалуйста, — произнес другой голос. — Мне надо ввести ему стимулятор.
Человек опустился рядом со мной на колени, затем встал, посмотрел на свои руки и вытер их о шорты.
“Гиро”, промелькнула мысль, или еще что-нибудь в этом духе. Так или иначе, препарат подействовал, я ожил. Даже сел без посторонней помощи. Мы все еще были в той же комнате с клеткой, и рядом стояло это проклятое кресло. Я попытался встать. Старик хотел мне помочь, но я его оттолкнул.
— Не трогай меня!
— Извини, — ответил он, затем приказал: — Джонс! Возьми Ито и давайте за носилками. Отнесете его в палату. Док, ты отправляешься с ним.
— Разумеется. — Человек, что вводил стимулятор, хотел поддержать меня за руку, но я не позволил.
— Оставьте меня в покое!
Врач посмотрел на Старика, тот пожал плечами и жестом приказал всем отойти. Я сам доковылял до двери, затем открыл вторую дверь и выбрался в коридор. Остановился, посмотрел на свои запястья, на лодыжки и решил, что мне так и так нужно в лазарет. Дорис что-нибудь сделает, и, может быть, мне удастся заснуть. Чувствовал я себя так, словно только что провел пятнадцать раундов на ринге и все их проиграл.
— Сэм… Сэм!
Знакомый голос. Мэри подбежала и остановилась, глядя на меня большими, влажными от слез глазами.
— Боже, Сэм… Что они с тобой сделали? — произнесла она, всхлипывая, так что я едва разобрал слова.
— Ты еще спрашиваешь? — ответил я и из последних сил залепил ей пощечину. — Стерва.
Моя палата оказалась свободной, но Дорис нигде не было. Я закрыл дверь и улегся на кровать лицом вниз, стараясь ни о чем не думать и не обращать внимания на боль. Потом за спиной у меня кто-то охнул, и я открыл один глаз: у кровати стояла Дорис.
— Что произошло? — воскликнула она, и я почувствовал ее мягкие прикосновения. — Боже, бедный, да что же это… Лежи, не двигайся. Я позову врача.
— Нет!
— Но тебе нужен врач.
— Я не хочу его видеть. Ты лучше сама.
Она молча вышла из палаты, но вскоре — во всяком случае, мне показалось, что прошло совсем немного времени — вернулась и начала обмывать мои раны. Когда Дорис касалась спины, я едва сдерживался, чтобы не закричать. Но все закончилось быстро: она наложила бинты и сказала:
— Теперь на спину, осторожно…
— Я лучше останусь лицом вниз.
— Нет, — твердо сказала она. — Нужно, чтобы ты выпил лекарство…
В конце концов я оказался на спине — в основном, ее стараниями, — выпил это лекарство и спустя какое-то время уснул. Помню, что вроде бы просыпался, видел у кровати Старика и костерил его на чем свет стоит. Врача, кажется, тоже видел. Но возможно, это был сон.
Разбудила меня мисс Бриггс, и вскоре Дорис принесла завтрак — все как раньше, словно я и не покидал больничной койки. Внешне я, в общем-то, неплохо отделался, хотя ощущение было такое, будто меня сбросили в бочке с Ниагарского водопада. На руках и на ногах, где я порезался о застежки “кресла”, бинты, но кости остались целы. Душа — вот где болело больше всего.
Не поймите меня неверно. Старик вправе посылать нас на любое опасное задание — такова работа. Но то, что он со мной сделал… Он знал меня как облупленного и попросту загнал в угол, заставил пойти на то, на что я никогда не согласился бы сам. А затем безжалостно использовал. Мне и самому случалось применять силу, чтобы заставить человека говорить. Иногда, бывает, просто деваться некуда. Но тут совсем другое, можете мне поверить.
Больше всего я переживал из-за Старика. Мэри?.. Кто она мне, в конце концов? Так, просто еще одна симпатичная крошка. Роль приманки ей удалась, и как же я ее за это ненавидел! Конечно, ничего плохого в том, что она пользуется в работе своей женственностью, нет; Отделу просто не обойтись без женщин-агентов. Шпионки всегда были, а молодые и симпатичные во все времена пользовались одними и теми же средствами.
Но она не должна была соглашаться играть в эту игру против своего же коллеги — во всяком случае, против меня.
Не очень логично, по-вашему? Мне, однако, все казалось логичным, и я решил, что с меня довольно. Операцию “Паразит” пусть заканчивают сами. В Адирондаке, в горах, у меня была небольшая хижина с запасом замороженных продуктов примерно на год. Пилюль, растягивающих время, тоже достаточно. Короче, я решил, что отправлюсь туда и наглотаюсь пилюль, а мир пусть спасается без меня — или катится ко всем чертям.
А если кто подойдет ближе чем на сотню ярдов, он либо покажет мне голую спину, либо останется лежать на месте с большой прожженной дырой в груди.

11

Кому-то я должен был рассказать о своем решении, и слушать меня выпало Дорис. То, что со мной сделали, ее не то что возмутило — вывело из себя. Она ведь бинтовала мои раны. По работе ей, конечно, приходилось видеть и хуже, но сейчас это сделали свои же. Когда я рассказал, что думаю об участии Мэри, Дорис спросила:
— Я так понимаю, что ты хотел жениться на ней?
— Да. Глупо, правда?
— Она наверняка знала, что делает. Это просто нечестно. — Дорис прервала на секунду массаж, и глаза ее засверкали. — Я эту рыжую никогда не видела, но, если увижу, всю физиономию ей расцарапаю!
Я улыбнулся.
— Ты — славная девушка, Дорис. Надо полагать, ты бы такого не сделала.
— О, мне тоже случалось обводить мужчин вокруг пальца. Но если бы я сделала что-нибудь хоть отдаленно похожее, мне бы, наверно, даже в зеркало на себя смотреть было противно… Ну-ка перевернись, я займусь другой ногой.
Вскоре заявилась Мэри. Сначала я услышал Дорис:
— Туда нельзя.
Голос Мэри:
— Мне нужно.
— Ну-ка назад, — прикрикнула Дорис. — А то я повыдергаю тебе твои крашеные лохмы.
За дверью началась возня, затем я услышал звук пощечины и крикнул:
— Эй, что там происходит?
На пороге они появились вместе. Дорис тяжело дышала, волосы у нее были в беспорядке. Мэри, несмотря на инцидент за дверью, держалась с достоинством, но на щеке у нее краснело пятно размером с ладонь Дорис.
Дорис наконец перевела дух:
— Убирайся! Он не хочет тебя видеть.
— Я бы хотела услышать это от него, — ответила Мэри.
Я посмотрел на них обеих и сказал:
— Ладно, чего уж там. Раз она здесь… Я все равно хотел ей кое-что сказать. Спасибо, Дорис.
— Когда ты поумнеешь? — буркнула она и вылетела за дверь. Мэри подошла к кровати.
— Сэм…
— Меня зовут не Сэм.
— Я до сих пор не знаю твоего настоящего имени.
Времени объяснять ей, что родители наградили меня именем Элихью, не было, и я сказал:
— Какая разница? Сойдет и Сэм.
— Сэм, — повторила она, — дорогой мой…
— Я не твой и не дорогой.
— Да, я знаю, — сказала она, склоняя голову. — Но почему? Сэм, я хочу понять, почему ты меня возненавидел. Может быть, я не смогу уже ничего изменить, но мне нужно знать.
Я возмущенно фыркнул.
— И ты еще спрашиваешь? После того, что ты со мной сделала? Мэри, ты, возможно, холодна как рыба, но отнюдь не глупа.
Она покачала головой.
— Все наоборот, Сэм. Я совсем не холодна, но часто бываю глупой. Ну посмотри на меня, пожалуйста. Я знаю, что они с тобой сделали. Знаю, что ты пошел на это, чтобы избавить от пытки меня, и очень тебе благодарна. Но я не понимаю, почему ты меня ненавидишь. Я ведь не просила тебя и не хотела, чтобы ты это делал.
Я промолчал.
— Ты мне не веришь?
Приподнявшись на локте, я сказал:
— Я думаю, ты сама себя убедила, что так оно и есть. Но я могу тебе сказать, как это было на самом деле.
— Скажи, пожалуйста.
— Ты села в это чертово кресло, прекрасно понимая, что я не позволю им проводить эксперимент на тебе. Ты знала это, как бы ты ни убеждала себя теперь в обратном. Старик не мог заставить меня — ни угрозой оружия, ни даже под действием наркотиков. А ты могла. И заставила. Заставила меня сделать нечто такое, на что я сам никогда бы не пошел. Мне легче умереть было, чем вновь посадить себе на плечи эту мерзость, эту грязь. И все из-за тебя!
Мэри становилась все бледнее и бледнее; в обрамлении волос ее лицо казалось чуть ли не зеленым. Затем она опомнилась, вздохнула и спросила:
— Ты действительно в это веришь, Сэм?
— А что, это неправда?
— Сэм, все было не так. Я не знала, что ты придешь. Удивилась даже. Но я не могла отступить, потому что обещала.
— “Обещала”, — съязвил я. — Как школьница прямо.
— Едва ли школьница.
— Не важно. И правда ли то, что ты не знала о моем присутствии, тоже не имеет значения. Главное другое: мы оба там были, и ты не могла не понимать, что произойдет, если ты поступишь, как поступила.
— Вот оно в чем дело, — Мэри немного выждала. — Значит, ты так это видишь, и я не могу оспаривать факты.
— Пожалуй.
Довольно долго она стояла, не двигаясь. Я молчал. Наконец Мэри сказала:
— Сэм… ты когда-то говорил, что хочешь на мне жениться.
— Это давно было.
— Я и не ожидала, что ты вновь предложишь. Но я хотела сказать… Независимо от того, что ты обо мне думаешь, я хочу, чтобы ты знал: я очень благодарна за то, что ты ради меня сделал. И… Сэм, я уже ласковая. Ты меня понимаешь?
Я усмехнулся.
— Боже правый, женщины никогда не перестанут меня удивлять. Вы почему-то думаете, что всегда можно просто сбросить счет и начать по новой с одной этой козырной карты. — Я насмешливо улыбался, а она тем временем заливалась краской. — Только на этот раз ничего не выйдет. Не беспокойся, я не воспользуюсь твоим щедрым предложением.
— Что ж, я сама напросилась… — сказала она ровным тоном. — Тем не менее все сказанное остается в силе. И это, и если я могу сделать для тебя еще что-то…
Я откинулся на подушку.
— Вообще-то, можешь.
Ее лицо засветилось надеждой.
— Да, Сэм.
— Оставь меня в покое. Я устал, — сказал я и отвернулся.
После полудня заглянул Старик. Увидев его, я в первое мгновение обрадовался: Старика трудно не любить. Затем все вспомнилось, и радость померкла.
— Я хочу с тобой поговорить, — начал он.
— Нам не о чем разговаривать. Убирайся.
Он словно бы и не заметил моей дерзости, прошел в палату, сел.
— Не возражаешь, если я присяду?
— Похоже, ты уже сидишь.
Это он тоже пропустил мимо ушей.
— Знаешь, сынок, ты у меня один из лучших сотрудников, но иногда делаешь поспешные выводы.
— Можешь на этот счет больше не беспокоиться, — ответил я. — Как только доктор меня выпишет, я подаю в отставку.
Старик просто не слышал того, что ему не хотелось слышать.
— Ты торопишься и совершаешь ошибки. Возьми, например, эту девушку, Мэри…
— Какую еще Мэри?
— Ты отлично понимаешь, о ком я говорю. Тебе она известна под фамилией Кавано.
— Сам ее возьми.
— Не зная подробностей, ты наговорил ей черт-те чего. Расстроил ее. Возможно, лишил меня очень способного агента.
— Да? Я прямо слезами обливаюсь.
— Послушай-ка, мальчишка, у тебя нет никаких оснований напускаться на нее со своими обвинениями. Ты просто не знаешь, что произошло.
Я промолчал: попытки объяснить что-то — плохой способ обороны.
— Мне-то ясно, о чем ты думаешь, — продолжал Старик. — Ты считаешь, что она позволила использовать себя в качестве наживки. Но это не совсем так. Она ничего тут не решала. Все это спланировал я.
— Знаю.
— Тогда почему ты злишься на нее?
— Потому что без ее помощи у тебя ничего бы не вышло. Это, конечно, очень благородно с твоей стороны — взять всю вину на себя, но ничего не выйдет.
— По-моему, ты все понимаешь, кроме самого главного: Мэри ничего не знала.
— Черта-с-два! Она была там.
— И что? Сынок, я тебе когда лгал?
— Нет, — признал я, — но если будет нужно, я думаю, ты сделаешь это, не моргнув глазом.
— Может быть, я заслужил такие слова, — сказал Старик. — Да, я солгу кому-то из своих, если того потребует безопасность страны. Но до сих пор мне не приходилось этого делать, потому что я специально отбирал людей, которые на меня работают. В данном случае безопасность страны этого не требует, я не лгу, и тебе придется самому решать, правду я говорю или нет. Мэри ничего не знала. Она не знала, что ты будешь в лаборатории. Не знала, почему ты там оказался. Не знала, наконец, что еще не решено, кто сядет в кресло. И не подозревала, что я не собираюсь проводить эксперимент на ней, потому что в качестве подопытного мне подходишь только ты — даже если бы пришлось приказать, чтобы тебя связали и усадили силой. Я бы сделал это, но мой план сработал, и ты согласился сам. Вот тебе и черта-с-два! Она не знала даже, что тебя выписали.
Очень хотелось ему поверить, поэтому я изо всех сил сопротивлялся. А насчет того, станет ли он врать… Не исключено, что его понимание заботы о безопасности страны включает в себя и необходимость как можно скорее вправить мозги двум первоклассным агентам. Мыслит Старик весьма неординарно.
— Смотри мне в глаза! — добавил он. — Я хочу, чтобы ты зарубил себе на носу: во-первых, все, включая и меня, очень признательны тебе за то, что ты сделал — независимо от мотивов твоего твоего поступка. Я составил рапорт и не сомневаюсь, что тебе дадут медаль. Это останется в силе, даже если ты уйдешь из Отдела. Только не воображай себя этаким героем…
— И не думаю!
— …потому что на самом деле медаль достанется не тому, кому следовало. По справедливости, ее должна была получить Мэри… Спокойно! Я еще не закончил. Тебя пришлось заставить, но я не критикую: на твою долю и без того выпало немало. Но настоящим, убежденным добровольцем оказалась Мэри. Садясь в кресло, она вовсе не ждала избавления в последнюю секунду, и у нее были все основания полагать, что, даже оставшись в живых, она потеряет рассудок, а это еще страшнее. Но Мэри согласилась, потому что она — героическая натура, а ты, сынок, немного до нее не дотягиваешь.
Не дожидаясь ответа, он продолжил:
— Знаешь, большинство женщин чертовски глупы и наивны. Тем не менее они могут побольше нашего. Самые храбрые из них храбрее нас, самые способные — способнее, а самые сволочные — сволочнее. Я это к тому говорю, что Мэри в данном случае проявила больше мужества, чем ты сам, а ты взял и обидел ее.
У меня в голове уже все перепуталось, и я не мог решить, правду он говорит, или опять водит меня за нос.
— Может быть, я сорвался не на того человека. Но если все было так, как ты сказал…
— Именно так.
— …это тебя совсем не красит. То, что ты сделал, выглядит тогда еще хуже.
Обвинение он принял, не дрогнув.
— Сынок, мне очень жаль, если я потерял после этого твое уважение, но я, как любой командир во время боя, не могу быть особенно разборчив. Мне еще тяжелее, потому что приходится сражаться другим оружием. Знаешь, есть люди, которые просто не способны, когда нужно, пристрелить свою собаку. Я способен. Может быть, это скверно, но такая уж у меня работа. Если ты когда-нибудь окажешься на моем месте, тебе тоже придется так поступать.
— Едва ли это когда-нибудь случится.
— Думаю, тебе надо отдохнуть и обдумать все это.
— Я возьму отпуск. Бессрочный.
— Как скажешь.
Он поднялся было, но я его остановил:
— Подожди…
— Да?
— Ты мне кое-что обещал. Насчет паразита… Ты сказал, что я смогу убить его, сам. Вы с ним уже закончили?
— Да, но…
Я сел в постели.
— Никаких “но”. Дай мне твой лучемет. Я сделаю это прямо сейчас.
— Это невозможно. Он мертв.
— Что? Ты же мне обещал!
— Знаю. Но он сдох, когда мы пытались заставить тебя — в смысле, его — говорить.
Меня вдруг разобрал смех. Я захохотал и никак не мог остановиться. Старик встряхнул меня за плечи.
— Перестань! А то тебе плохо станет. Мне жаль, что так вышло, но ничего смешного тут нет.
— Ну как же? — ответил я, всхлипывая и хихикая. — Смешнее я в жизни ничего не слышал. Столько канители — и все впустую. Сам обгадился, меня с Мэри поссорил — и все впустую.
— Ха! С чего ты взял?
— А? Ну я — то знаю. Ты от меня — от нас — ничего не добился. Ничего нового тебе узнать не удалось.
— Черта-с-два!
— Что “черта-с-два”?
— Ты даже не представляешь себе, насколько успешным оказался эксперимент. Верно, мы ничего не добились от самого паразита, но выяснили кое-что у тебя!
— У меня?
— Вчера. Ночью мы накачали тебя наркотиками, загипнотизировали, сняли запись мозговой активности — короче, выжали и повесили сушиться. Перед смертью паразит многое тебе сообщил, и, когда ты от него освободился, гипноаналитик вытянул из тебя всю информацию.
— Например?
— Например, где эти твари живут. Теперь мы знаем, откуда они прилетели, и можем нанести ответный удар. Титан, шестой спутник Сатурна.
Когда он сказал это, я вновь почувствовал, как сжимается у меня горло, и понял, что он прав.
— Ты, разумеется, сопротивлялся, — рассказывал дальше Старик. — Пришлось привязать тебя к кровати, чтобы ты совсем себя не изувечил. Тебе и без того досталось.
Он закинул покалеченную ногу на кровать и чиркнул спичкой. Видимо, ему изо всех сил хотелось прежних добрых отношений. Что до меня, то и я, в общем-то, не хотел уже ссориться; голова кружилась и очень многое нужно было осмыслить. Титан… Далековато, конечно. Пока люди побывали только на Марсе, если не считать экспедицию Сигрейвса в систему Юпитера, но эта экспедиция так и не вернулась.
Однако если будет нужно, мы сумеем добраться до Титана. Добраться и выжечь этот их гадюшник!
Старик наконец встал и проковылял к двери, но я остановил его:
— Папа…
Я не называл его так уже долгие годы. Он остановился и обернулся с удивлением, беззащитным выражением на лице.
— Да, сынок.
— Почему вы с мамой назвали меня Элихью?
— Э-э-э… Так звали твоего деда по линии матери.
— Хм. Не самая веская причина, я бы сказал.
— Возможно, ты прав.
Он повернулся, но я снова задержал его.
— Пап, а какой была мама?
— Мама? Я не знаю, как тебе объяснить. Но знаешь… они с Мэри очень похожи. Да, очень. — И он вышел, не дав мне возможности спросить еще что-нибудь.
Я отвернулся к стене и спустя какое-то время понял, что уже совсем успокоился.

12

Когда меня выписали, я отправился искать Мэри. Кроме слов Старика, у меня по-прежнему ничего не было, но теперь мне начало казаться, что я и в самом деле выставил себя полным идиотом. Я не ждал, что она обрадуется моему появлению, но хотелось как-то оправдаться.
Вы, возможно, скажете, что разыскать высокую красивую рыжеволосую девушку ничего не стоит: ее мол, все должны помнить. Но агенты-оперативники то и дело исчезают на задания, а у сотрудников базы не принято болтать лишнего. В отделе личного состава со мной просто не стали разговаривать и направили в оперативный отдел, то есть к Старику, что меня совсем не устраивало.
Еще большую подозрительность мои расспросы вызвали у дежурного, который следит за теми, кто прибывает и отбывает. Я чувствовал себя как шпион в своем собственном Отделе.
Потом мне пришло в голову обратиться в лабораторию. Начальника я не нашел, и пришлось говорить с заместителем. Тот сделал вид, что вообще ничего не знает о девушке, участвовавшей а проекте “Интервью”, почесался и занялся своими бумагами. Выбора не оставалось, и я пошел к Старику.
За столом мисс Хайнс сидела новая секретарша. Мисс Хайнс я, кстати, так больше и не видел, но расспрашивать о ее судьбе тоже не стал. Просто не хотел знать. Новая секретарша ввела мой личный код, и — о чудо! — Старик оказался на месте и согласился меня принять.
— Ты чего пришел? — ворчливо спросил он.
— Подумал, что у тебя, может быть, есть для меня какая-нибудь работа, — ответил я, хотя собирался сказать совсем другое.
— Вообще-то, я как раз собирался тебя вызвать. Ты и так уже долго прохлаждаешься. — Он гавкнул что-то в интерком и встал. — Пошли.
Я вдруг почувствовал себя совершенно спокойно.
— В “Косметику”?
— Сегодня сойдет и твоя собственная физиономия. Мы едем в Вашингтон.
Тем не менее мы зашли в “Косметику”, но только для того, чтобы переодеться в уличную одежду. Я получил пистолет, и заодно там проверили мой аппарат связи.
Охранник на входе заставил нас оголить спины, и лишь после этого позволил подойти и отметиться. Мы поднялись наверх и оказались на одном из нижних уровней Нью-Филадельфии.
— Надо понимать, этот город чист? — спросил я Старика.
— Если ты действительно так думаешь, у тебя совсем мозги заржавели, — ответил он. — Гляди в оба.
Расспросить его подробней уже не удалось. Присутствие такого большого числа полностью одетых людей здорово действовало на нервы. Я невольно сторонился прохожих и выискивал взглядом сутулых. А подниматься в переполненном лифте до стартовой платформы вообще казалось безумием. Когда мы нырнули наконец в машину, и Старик набрал код, я ему так и сказал.
— Куда, черт побери, смотрят власти? Мы только что прошли мимо полицейского, и у него, ей богу, был горб!
— Возможно. Очень даже возможно.
— Вот тебе раз. Я-то думал, у тебя все схвачено, и их теснят на всех фронтах.
— У тебя есть какое-то предложение?
— Да это же проще простого. Даже если начнутся морозы, никто не должен ходить с закрытой спиной, пока мы не убедимся, что перебили всех паразитов.
— Верно.
— Так в чем… Послушай, а Президент знает, что происходит?
— Знает.
— Тогда чего он ждет? Ему нужно объявить военное положение и начать действовать.
Старик задумчиво разглядывал сельский пейзаж внизу.
— Сынок, ты что, серьезно считаешь, что этой страной управляет Президент?
— Нет, конечно. Но он единственный, кто может что-то сделать.
— Хм-м… Знаешь, премьера Цветкова иногда называют “пленником Кремля”. Как бы там ни было, а наш Президент такой же пленник Конгресса.
— Ты хочешь сказать, что Конгресс ничего не предпринял?
— Последние несколько дней, после того, как мы предотвратили покушение на Президента, я занимался тем, что помогал ему убедить конгрессменов. Тебе никогда не приходилось выступать в роли ответчика перед комиссией Конгресса, сынок?
Я попытался представить себе общую картину. Получалось, что мы сидим на месте, как додо, дураки дураками, и если не стронемся с места, человечество просто вымрет — так же, как додо.
— Пора тебе осознать наконец политические реалии. Конгресс, случалось, отказывался действовать перед лицом и более очевидной опасности. А в данном случае опасность совсем не очевидна. Доказательств очень мало, да и не каждый в них поверит.
— А как насчет заместителя министра финансов? Они же не могут просто проигнорировать случившееся.
— Ой ли? У заместителя министра сорвали паразита со спины прямо в Белом доме, в восточном крыле, и при этом пришлось убить двух его охранников из секретной службы. Но сам достопочтенный джентльмен лежит теперь в больнице с нервным потрясением и вообще не помнит, что с ним произошло. Министерство финансов сообщило, что предотвращена попытка покушения на Президента. По сути верно, но они представили все в ином свете.
— И Президент при этом промолчал?
— Его советники предложили ему выждать. Большинство из них колеблется, а в обеих палатах полно людей, которые только и ждут, когда он совершит какую-нибудь серьезную ошибку. Политическая борьба между партиями это тебе не шуточки.
— Боже, по-моему в такое время просто нельзя заниматься политическими маневрами!
Старик удивленно поднял брови.
— Это по-твоему.
В конце концов я задал вопрос, ради которого и пришел к нему в кабинет: где Мэри?
— Странно, что ты спрашиваешь, — буркнул он. Я промолчал, и он добавил: — Там, где ей положено быть. Она охраняет Президента.
Первым делом мы направились на закрытое заседание специального комитета из представителей обеих палат. Когда мы туда явились, на стереоэкране Так раз показывали моего приятеля — антропоида по кличке Наполеон — сначала его с титанцем на спине, а затем крупным планом самого титанца. Паразиты похожи один на другого как две капли воды, но я знал, чей этот, и был просто счастлив, что он уже мертв.
Потом показали меня. Я видел, как меня привязывают к креслу, и выглядел я, чего уж там говорить, не лучшим образом: когда человек действительно напуган, это его не красит. Титанца сняли с обезьяны и пересадили на мою голую спину. Я — на экране — тут же потерял сознание, после чего чуть не потерял сознание в зале. Описывать дальше не стану: тошно.
Но в конце концов я увидел, как тварь сдохла. Ради этого стоило посмотреть и все остальное.
Запись кончилась, и председатель произнес:
— Итак, джентльмены?
— Господин председатель!
— Слово предоставляется джентльмену из Индианы.
— Без всякого предубеждения к вопросу, хочу, тем не менее, заметить, что в Голливуде делают комбинированные съемки и получше.
В зале загомонили, и кто-то крикнул: “Тише! Тише!”
После этого вызвали для дачи свидетельских показаний руководителя биологической лаборатории, а затем пригласили к стойке меня. Я назвал свое имя, постоянный адрес, должность и ответил на несколько очень поверхностных вопросов о моем пребывании под властью титанцев. Вопросы читали по бумажке, и больше всего меня задело то, что мои ответы их, в общем-то, не интересовали. Трое из членов комитета читали во время слушания газеты.
Из зала мне задали вопросы только двое.
Один сенатор спросил:
— Мистер Нивенс… Ваша фамилия действительно Нивенс?
Я подтвердил.
— Мистер Нивенс, из ваших слов я понял, что вы занимаетесь оперативной работой.
— Да.
— Надо полагать, в ФБР?
— Нет. Мой начальник отчитывается непосредственно перед Президентом.
Сенатор улыбнулся.
— Так я и думал. А теперь, мистер Нивенс… вы ведь профессиональный актер, не так ли? — И он сделал вид, что сверяется со своими бумагами.
Видимо, я пытался отвечать слишком правдиво. Хотел объяснить, что действительно играл летом один сезон, но тем не менее я самый что ни на есть настоящий агент-оперативник. Бесполезно.
— Достаточно, мистер Нивенс. Спасибо.
Второй вопрос задал пожилой сенатор, которому хотелось знать мое мнение о расходовании денег налогоплательщиков на вооружение других стран — при этом он пространно изложил свои собственные взгляды. У меня к этой проблеме отношение сложное, но высказаться мне все равно не дали. Секретарь сразу же заявил:
— Вы свободны, мистер Нивенс.
— Послушайте, — попытался отстоять свое я, — вы, похоже, считаете, что вас хотят обмануть. Ну так принесите сюда детектор лжи! Или допросите меня под гипнозом. А то это заседание больше походит на дурную шутку.
Председатель комитета стукнул молоточком.
— Вы свободны, мистер Нивенс!
Я сел.
Старик говорил, что цель этого совместного заседания — подготовка резолюции о введении военного положения и предоставлении Президенту чрезвычайных полномочий. Но похоже было, что от нас отмахнулись еще до голосования.
— Плохи наши дела, — сказал я Старику.
— Не обращай внимания, — ответил он. — Президент понял, что тут ничего не выйдет, едва только узнал состав комитета.
— И что нам теперь делать? Ждать, когда паразиты захватят весь Конгресс?
— Президент собирается обратиться за полномочиями непосредственно к Конгрессу.
— Он их получит?
Старик промолчал и нахмурился еще больше.
Совместное заседание обеих палат Конгресса было секретным, но мы присутствовали по прямому указанию Президента и сидели на маленьком балкончике позади трибуны. Открыли заседание с соблюдением всех формальностей, затем “поставили в известность” Президента. Он явился сразу же, в сопровождении своих помощников и телохранителей, но охрана теперь состояла из наших людей.
Мэри тоже оказалась в свите. Кто-то поставил рядом с Президентом складное кресло для нее; она делала пометки в своем блокноте и то и дело вручала Президенту какие-то бумаги — короче, изображала секретаршу. Но на этом маскарад заканчивался. Выглядела она, словно Клеопатра в теплую ночь — одним словом, так же неуместно, как кровать в церкви. Внимание на нее обращали не меньше, чем на Президента.
Я перехватил ее взгляд, и она улыбнулась. Я тоже расплылся в улыбке, но Старик тут же ткнул меня в бок. Пришлось возвращаться с небес на землю.
Президент четко и последовательно объяснил Конгрессу ситуацию. Прямолинейностью и логикой доклад больше напоминал отчет о конструкторских разработках — и примерно в такой же мере был эмоционален. Президент просто излагал факты. Затем отложил текст и продолжил:
— Ситуация складывается столь необычная и страшная, столь далекая от всего того, с чем приходилось сталкиваться стране, что для преодоления кризиса я вынужден просить Конгресс о предоставлении широких полномочий. В некоторых районах необходимо будет ввести военное положение. На какое-то время нам придется пойти на значительное ущемление гражданских прав. Свобода перемещения должна быть ограничена. Неприкосновенность от обысков и арестов должна уступить место праву на безопасность для всех. Поскольку любой гражданин, независимо от его положения в обществе и лояльности, может против своей воли оказаться прислужником нашего тайного врага, всем гражданам придется смириться с некоторым ограничением прав и в какой-то мере поступиться личным достоинством до полной победы над чумой. Я с тяжелым сердцем прошу Конгресс утвердить эти крайне необходимые меры.
Президент сел.
Настроение зала определить обычно не сложно. Они были явно обеспокоены, но все же Президент не убедил их до конца. Вице-президент поглядывал на лидера сенаторского большинства: по договоренности он должен был предложить резолюцию.
Не знаю, то ли лидер большинства покачал головой, то ли просигналил еще как-то, но на трибуну он не поднялся. Неловкая пауза затягивалась, а из зала то и дело выкрикивали: “Господин Президент!” и “Тихо! Тихо!”
Вице-президент, не замечая других желающих выступить, предоставил слово члену своей партии, сенатору Готлибу. Этот “гвардейский конь” проголосует даже за свое собственное линчевание — главное, чтобы оно было включено в программу партии. Начал Готлиб с заверений собравшихся в своей крайней преданности Конституции, “Биллю о правах” и чуть ли не Гранд-Каньону. Затем скромно упомянул свою долгую службу и очень высоко отозвался о месте Америки в истории. Я поначалу думал, что он просто тянет время, пока команда выработает новые формулировки, но потом вдруг понял, к чему все это говорится: он предлагал изменить порядок работы заседания с тем, чтобы отстранить в порядке импичмента и предать суду Президента Соединенных Штатов!
Видимо, не до одного меня дошло не сразу: сенатор так густо пересыпал свою речь трескучими ритуальными фразами, что трудно было понять, в чем суть его предложения. Я посмотрел на Старика.
Тот не отрывал глаз от Мэри.
Ока в свою очередь смотрела на него, словно ей не терпелось сообщить какую-то важную новость.
Старик выхватил из кармана отрывной блокнот, что-то торопливо нацарапал, сложил записку и кинул ее Мэри. Она поймала записку на лету, прочла и передала Президенту.
Тот сидел с совершенно беззаботным видом, словно и не замечал, как один из его старых друзей на глазах у всего Конгресса крошит в капусту главу государства и с ним безопасность республики. Он прочитал записку, медленно повернул голову и взглянул на моего шефа. Старик кивнул.
Президент подтолкнул локтем вице-президента. Тот наклонился, и они о чем-то зашептались.
Готлиб все еще гремел. Вице-президент постучал молоточком.
— Прошу прощения, сенатор.
На лице у Готлиба промелькнуло удивление, но он тут же с собой справился.
— Я еще не закончил.
— Я ни в коем случае не хочу лишать вас слова. Но в силу важности предмета вашего выступления вас просят пройти на трибуну.
Готлиб бросил на вице-президента недоуменный взгляд, но все же двинулся вперед. Кресло Мэри загораживало ведущие на трибуну ступеньки, но вместо того, чтобы просто подвинуться, она вдруг засуетилась, потом подняла кресло и повернулась, совсем преградив сенатору путь. Готлиб остановился, и она, покачнувшись, задела его. Тот поймал ее за руку — отчасти чтобы и самому удержаться на ногах. Мэри что-то сказала, он ответил, но слов никто не расслышал. Наконец Готлиб прошел к трибуне.
Старик дрожал, как гончая, завидевшая добычу. Мэри подняла взгляд и кивнула.
— Взять его! — сказал Старик.
В то же мгновение я перемахнул через барьер и в прыжке обрушился на Готлиба. Старик успел крикнуть: “Перчатки!”, но времени не было. Я одним рывком разодрал пиджак на спине сенатора, и увидел под рубашкой пульсирующее тело паразита. Я рванул рубашку, и теперь его могли видеть все.
Чтобы зафиксировать то, что творилось в зале в последующие несколько секунд, не хватило бы и десятка стереокамер. Я двинул Готлиба по голове, чтобы не трепыхался. Мэри придавила ему ноги. Президент вскочил и крикнул: “Вот! Теперь вы все видите!” Вице-президент тоже стоял, но в полной растерянности лишь стучал своим молоточком. Конгресс превратился в толпу, мужчины кричали, женщины визжали. Старик громогласно раздавал приказы президентской охране.
Спустя какое-то время оружие в руках телохранителей и стук молоточка утихомирили страсти, и в зале воцарилось некоторое подобие порядка. Слово взял Президент. Случай, сказал он, дал конгрессменам возможность увидеть врага своими глазами. Все могут подойти по очереди и посмотреть на пришельца с самого большого спутника Сатурна. Не дожидаясь реакции на свое предложение, он указал на первый ряд и попросил всех сидящих там подняться.
Весь первый ряд двинулся на трибуну.
Мэри оставалась рядом. Люди проходили мимо нас, и одна женщина даже впала в истерику. Когда прошли человек двадцать, я заметил, что Мэри снова подала знак Старику, и на этот раз даже чуть опередил его приказ. Конгрессмен оказался молодым и здоровым, из бывших морских пехотинцев — могла бы завязаться драка, но двое наших стояли рядом, и мы уложили его вместе с Готлибом.
После этого, несмотря на протесты со стороны некоторых конгрессменов, началась повальная проверка. Женщин я хлопал по спине и одну поймал сразу. Чуть позже решил, что поймал еще одну, но, к моему смущению, оказалось, что я ошибся и принял за паразита складки жира. Мэри выявила еще двоих, затем очень долго — около трехсот человек — никто не попадался. Очевидно, носители оттягивали развязку, оставаясь в конце зала.
Восьмерых вооруженных охранников, даже если со мной, Мэри и Стариком получалось одиннадцать стволов, было явно мало, и если бы секретариат не организовал подкрепление, большинство паразитов сумели бы уйти. С помощью дополнительной охраны мы поймали тринадцать слизняков, десять из них живьем. Из носителей только один был тяжело ранен, остальные, можно сказать, не пострадали.

13

Разумеется, Президент получил чрезвычайные полномочия, и Старик стал его главнокомандующим de facto. Наконец-то мы могли двигаться вперед. У Старика уже был готов достаточно простой план. Карантин, который мы предлагали, пока зараза еще не расползлась из Де-Мойка, теперь вряд ли бы помог. Прежде чем начинать сражение, нужно было узнать, где враг. Но правительственные агенты не могут проверить двести миллионов человек, люди должны сделать это сами.
Поэтому первым этапом операции “Паразит” планировался режим “Голая спина”. Смысл состоял в том, что все — абсолютно все — должны раздеться до пояса и оставаться раздетыми до тех пор, пока титанцы не будут обнаружены и уничтожены. Женщинам, конечно, можно носить бюстгальтеры с застежкой на спине: в конце концов, паразит не может спрятаться под тонкой лямочкой.
К речи, с которой Президент собрался выступить по стереовидению, мы подготовили специальный фильм. Быстрыми действиями удалось сохранить в живых семь паразитов, что мы поймали в священных залах Конгресса, и все они жили теперь на спинах животных-носителей. Мы решили показать их и частично, без наиболее отвратительных фрагментов, запись моего допроса. Планировалось, что сам Президент появится перед камерами в шортах, а манекенщицы в приложении продемонстрируют образцы одежды этого сезона для “модно раздетых граждан”, включая и панцирь для головы и спины, защищающий человека даже во сне.
Все это, непрерывно глотая черный кофе, мы приготовили за одну ночь. В качестве “убойного” финала программы планировался фрагмент с заседания Конгресса, обсуждающего чрезвычайное положение, где все — и мужчины, и женщины — сидят с голыми спинами.
За двадцать восемь минут до эфира Президенту позвонили из здания Конгресса. Я при этом присутствовал, поскольку Старик с Президентом работали всю ночь, а меня держали при себе для различных поручений. Мы все были в шортах, поскольку в Белом доме уже вступил в силу режим “Голая спина”. Президент даже не стал глушить от нас свои реплики в трубку.
— Да, — ответил он. — Ты уверен? Хорошо, Джон, что ты посоветуешь?.. Ясно. Нет, я думаю, это не пойдет… Видимо, мне лучше явиться самому. Скажи им, пусть подготовятся.
Президент оттолкнул от себя аппарат и приказал одному из своих помощников:
— Передай, пусть немного задержат эфир. — Затем повернулся к Старику. — Пойдем, Эндрю. Нам нужно в Капитолий.
Он послал за своим камердинером и направился в гардеробную рядом с кабинетом. Вскоре вышел, уже полностью одетый как для важного государственного мероприятия, но ничего не стал объяснять. Все остальные как были в “гусиной коже” так и двинулись в Капитолий.
Там снова шло совместное заседание, и у меня возникло такое чувство, будто я оказался в церкви без штанов: все конгрессмены и сенаторы были одеты как обычно. Потом я заметил, что курьеры щеголяют в одних шортах, без рубашек, и мне стало немного легче.
Некоторым, очевидно, легче умереть, чем потерять достоинство. Сенаторы здесь среди первых, да и конгрессмены не отстают. Они дали Президенту полномочия, которые он запрашивал, режим “Голая спина” тоже обсудили и одобрили. Но никто не хотел понимать, что это касается и их самих. В конце концов, их ведь уже досмотрели и признали чистыми. Возможно, кто-то и осознавал, что это не бог весть какой довод, но никому не хотелось быть инициатором публичного стриптиза. Они сидели одетые и уверенные в себе.
Поднявшись на, трибуну, Президент выжидал до полной тишины в зале, а затем медленно и спокойно начал раздеваться. Оставшись голым по пояс, он повернулся спиной к залу, расставил руки, и лишь после этого заговорил.
— Я сделал это, чтобы вы могли видеть: руководитель государства не стал пленником врага. — Президент выдержал паузу. — А как насчет вас?
Последнее слово он выкрикнул, окинув взглядом весь зал, затем ткнул пальцем в младшего секретаря.
— Например, ты, Марк Каммингс! Ты лояльный гражданин Соединенных Штатов или зомби, работающий на захватчиков? Рубашку, быстро!
— Господин Президент… — С места поднялась Чарити Эванс из штата Мэн. С виду — симпатичная учительница. Я сразу заметил, что она хотя и полностью одета, но на ней вечернее платье. До пола, но с таким вырезом, что дальше некуда. Она повернулась, словно манекенщица: выше поясницы спина была голая.
— Это достаточно, господин Президент?
— Вполне достаточно, мадам.
Каммингс с красным как свекла лицом расстегивал пиджак. В центре зала встал еще кто-то — сенатор Готлиб. Выглядел он так, словно ему лучше было бы остаться на больничной койке: серые щеки запали, губы совсем посинели. Но держался он прямо и с невероятным достоинством последовал примеру Президента. Затем обернулся, показывая спину всем собравшимся: после паразита на спине еще оставалась красная сыпь.
— Вчера вечером, — произнес он, — я стоял в этом зале и говорил вещи, которые в обычных обстоятельствах меня не заставили бы сказать даже под пыткой. Вчера вечером я не принадлежал самому себе. Сегодня я это я. Вы что, не видите, что Рим горит? — Неожиданно у него в руке появился пистолет. — Всем встать, черт бы вас побрал! Если через две минуты я не увижу чью-то голую спину, стреляю!
Люди рядом с ним попытались схватить его за руки, но он отмахнулся пистолетом как мухобойкой, разбив одному из них лицо. Я тоже выхватил пистолет, приготовившись его поддержать, но в этом уже не было необходимости. Все и без того поняли, что он опасен, как разъяренный бык, и вокруг него мгновенно образовалось пустое пространство.
На несколько секунд все замерли, а потом вдруг принялись скидывать одежду, словно духоборы. Один человек метнулся было к выходу, но его тут же сбили с ног. У него, правда, паразита не оказалось, но зато мы поймали троих других. В эфир Президент вышел на десять минут позже, а Конгресс начал первое за всю историю заседание “с голыми спинами”.

14

“ЗАПРИТЕ ДВЕРИ!”
“ЗАКРОЙТЕ ЗАСЛОНКИ В КАМИНАХ!”
“НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ХОДИТЕ В НЕОСВЕЩЕННЫХ МЕСТАХ!”
“ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ ТОЛП!”
“ЧЕЛОВЕК В ПИДЖАКЕ — ВРАГ: СТРЕЛЯЙТЕ!”
На страну обрушилась лавина пропаганды. Одновременно по всей территории с воздуха проводился поиск летающих тарелок. Все службы слежения за околоземным пространством несли постоянное боевое дежурство. Воинские подразделения, от десантников до ракетных частей, ждали наготове, чтобы по первому приказу уничтожить любой неопознанный летающий объект.
В незараженных районах люди снимали рубашки, кто добровольно, кто под принуждением, осматривались и не находили никаких паразитов. Они следили за новостями, недоумевали и ждали, когда правительство объявит, что опасность миновала. Но ничего нового не происходило, и у людей — как у простых людей, так и у официальных лиц — стали появляться сомнения: стоит ли, мол, и дальше бегать по улицам в костюмах для загара?
Зараженные области? Как ни странно, сообщения оттуда почти не отличались от сообщений из других мест.
Во времена господства радио такого бы не случилось: вашингтонская станция, откуда передали экстренное сообщение, просто перекрыла бы всю страну. Но стереовидение работает на волнах гораздо более коротких и требует релейных станций в пределах прямой видимости, поэтому местные студии обслуживаются местными же станциями — цена, которую мы платим за многоканальное вещание и высокое качество изображения.
В зараженных районах всеми телестанциями заправляли паразиты, а люди просто не услышали предупреждения правительства.
Тем не менее к нам в Вашингтон поступало множество сообщений, свидетельствовавших о том, что нас там слышали. Из Айовы, например, шли такие же доклады, как, скажем, из Калифорнии. Губернатор Айовы одним из первых откликнулся на обращение Президента и пообещал полную поддержку. Они даже передали запись выступления губернатора перед избирателями, где он был по пояс голый. Губернатор стоял лицом к камере, и меня так и подмывало сказать ему, чтобы повернулся спиной. Затем пошло изображение с другой камеры: на экране появилась спина крупным планом, а из динамика слышался все тот же голос губернатора. Мы смотрели передачу в президентском конференц-зале. Президент велел Старику оставаться при нем. Я остался за компанию, а Мэри по-прежнему несла бессменное дежурство. Кроме нас, присутствовали шеф секретной службы Мартинес и верховный главнокомандующий, маршал авиации Рекстон.
Президент досмотрел передачу до конца и повернулся к Старику.
— И что же, Эндрю? Мне казалось, именно Айову ты предлагал окружить кордоном.
Старик пробормотал что-то неразборчивое.
— Насколько я понимаю… — сказал маршал Рекстон. — Хотя у меня и не было времени, чтобы разобраться в ситуации досконально, но я думаю, они ушли в подполье. Возможно, нам придется прочесывать подозрительные района дюйм за дюймом.
— Прочесывать Айову копну за копной, мне совсем не улыбается, — пробурчал Старик.
— Как же вы предлагаете справиться с этой проблемой, сэр?
— Прежде всего надо понять, с кем мы имеем дело. Они не могут уйти в подполье, потому что им обязательно нужны носители.
— Что ж… Предположим, это действительно так. Как по-вашему, сколько в Айове паразитов?
— Откуда мне, черт побери, знать? Они со мной не поделились этими сведениями.
— Но если предположить по максимуму? Если…
— У вас нет никаких оснований для подобных предположений, — перебил Старик маршала. — Неужели вы не поняли, что титанцы выиграли еще один раунд?
— Э-э-э…
— Мы только что слушали губернатора. И нам дали взглянуть на его спину — скорее всего, на чью-то чужую спину. Но вы заметили, что он ни разу не повернулся перед камерой?
— Повернулся, — сказал кто-то. — Я сам видел.
— У меня, во всяком случае, создалось впечатление, что он повернулся, — медленно произнес Президент. — Ты хочешь сказать, что губернатор Паккер тоже во власти паразитов?
— Безусловно. Вы видели именно то, что они хотели показать. Перед тем как он повернулся, пошло изображение с другой камеры, но люди практически никогда не обращают на это внимания. Можете не сомневаться, господин Президент: сообщение из Айовы сфабриковано.
Президент задумался. Заговорил Мартинес:
— Это невозможно. Допустим, что обращение губернатора к избирателям — подделка; для хорошего актера, в конце концов, это совсем не сложная роль. Но мы могли выбрать любой из множества каналов стереовещания Айовы. Как насчет репортажей с улиц Де-Мойна? Только не говорите мне, что можно “сфабриковать” сотни по пояс голых людей, расхаживающих по улицам! Или ваши паразиты занимаются еще и массовым гипнозом?
— Насколько мне известно, такой способностью они не обладают, — согласился Старик. — Иначе нам точно крышка. Но с чего вы взяли, что это Айова?
— Э-э-э… Ну как же? Ведь передача шла по каналам вещания Айовы.
— И что это доказывает? Вы заметили названия улиц? По виду, это типичная улица с магазинами в центре города. И если не обращать внимания на слова комментатора, то какой город мы видели?
Шеф службы безопасности замер с открытым ртом. У меня почти идеальная зрительная память, как и положено агенту, и я мысленно прокрутил еще раз только что увиденный сюжет. Мало того, что я не мог сказать, какой это город, не понятно было даже, в какой части страны снимали репортаж. На экране мог быть любой город — Мемфис, Сиэтл, Бостон или что-то еще. В Америке большинство городских центров похожи друг на друга как стандартные парикмахерские.
— Не напрягайтесь, — сказал Старик. — Я специально выискивал какие-нибудь характерные особенности, но и мне это не удалось. Объяснение тут очень простое: видеостанция Де-Мойна записала уличную сцену с голыми спинами, что транслировал какой-нибудь другой, незахваченный город и передала ее по своему каналу с собственными комментариями. При этом они вырезали все, что могло дать какую-то привязку к местности, и мы проглотили наживку, ничего не заподозрив. Враг отлично нас знает, джентльмены. Всю кампанию они разработали до мельчайших деталей и готовы переиграть нас, какой бы ход мы не сделали.
— Но, может быть, ты просто паникуешь, Эндрю? — сказал Президент. — Есть и еще одно объяснение: вдруг титанцы просто перебазировались куда-то еще?
— Они по-прежнему там, — категорично заявил Старик, — но это, конечно, ничего не доказывает. — Он махнул рукой на стереоэкран.
Мартинес поежился.
— Черт-те что! Вы утверждаете, что мы не можем получить из Айовы ни одного достоверного сообщения, словно эта территория оккупирована.
— Так оно и есть.
— Но я был в Де-Мойне только два дня назад. Там все было нормально. Ладно, я не сомневаюсь, что ваши паразиты существуют, хотя сам ни одного не видел. Но давайте тогда отыщем их и вырвем эту заразу с корнем вместо того, чтобы сидеть на месте и придумывать фантастические объяснения.
Старик устало вздохнул и сказал:
— Чтобы захватить страну, достаточно подчинить себе связь. Вам, мистер Мартинес, лучше поторопиться, а то вы останетесь вообще без связи.
— Но я только…
— Это ваша работа, вот и вырывайте их с корнем! — перебил его Старик. — Я вам уже сказал, что они в Айове. И в Нью-Орлеане, и еще в десятках других мест. Свою работу я сделал. — Он встал. — Господин Президент, в моем возрасте нелегко обходиться так долго без сна. Не доспав, я, бывает, срываюсь. Могу я немного отдохнуть?
— Да, конечно, Эндрю.
На самом деле Старик никогда не срывается, и я думаю, Президент это знал. Он просто заставляет срываться других.
Тут снова заговорил Мартинес:
— Подождите! Вы позволили себе кое-какие необоснованные утверждения. Я бы хотел устроить проверку прямо сейчас. — Он повернулся к главнокомандующему. — Рекстон!
— Э-э-э… Да, сэр.
— Там около Де-Мойна недавно построена база. Форт как его там, названный в честь этого, не помню…
— Форт-Паттон.
— Точно. Нечего тянуть. Пусть нас соединят по линии связи командования.
— С изображением.
— Разумеется, с изображением, и мы покажем этому… Я хочу сказать, мы увидим истинное положение дел в Айове.
С разрешения Президента маршал подошел к стереоэкрану, связался со штабом службы безопасности и приказал вызвать дежурного офицера в Форт-Паттоне, штат Айова.
Спустя несколько минут на экране появился молодой офицер на фоне приборов центра связи. Он сидел по пояс голый, а звание и род войск были обозначены на фуражке. Мартинес с победной улыбкой повернулся к Старику.
— Ну что, видите?
— Вижу.
— Чтобы вы убедились до конца… Лейтенант!
— Да, сэр! — Молодой офицер несколько ошарашенно переводил взгляд с одной знаменитости на другую. Передача и прием были отлично синхронизированы; изображение смотрело именно туда, куда переводил глаза дежурный.
— Встаньте и повернитесь, — приказал Мартинес.
— Э-э-э… Есть, сэр. — Он с удивленным видом повиновался, но при этом верхняя часть его тела скрылась из поля зрения передающей камеры. Мы видели его голую спину, но только чуть выше поясницы.
— Черт! — не сдержался Мартинес. — Сядьте и повернитесь!
— Есть, сэр! — Молодой человек, казалось, смутился, потом добавил. — Секунду, я увеличу угол зрения камеры.
Изображение вдруг расплылось, и по стереоэкрану забегали радужные полосы, однако голос офицера все еще был слышен:
— Вот… Так лучше, сэр?
— Черт побери, мы вообще ничего не видим!
— Не видите? Секундочку, сэр.
Неожиданно экран ожил, и в первое мгновение я решил, что наладилась связь с Форт-Паттоном. Но на этот раз на экране появился майор, и кабинет за его спиной казался больше.
— Штаб службы безопасности, сэр, — доложило изображение. — Дежурный офицер связи, майор Донован.
— Майор, — произнес Мартинес сдержанно, — у нас был разговор с Форт-Паттоном. Что произошло?
— Да, сэр, я следил на контрольном экране. Небольшие технические неполадки. Мы сейчас же восстановим связь.
— Поторопитесь!
— Есть, сэр. — Экран зарябил и погас.
Старик встал.
— Ладно, я пошел спать. Позвоните мне, когда устранят эти “небольшие технические неполадки”.

15

Я, честное слово, не хотел, чтобы у вас создалось впечатление, будто Мартинес глуп. Никто поначалу не верил, на что способны эти твари. Нужно увидеть хотя бы одного паразита своими глазами — и тогда уже вы поверите всей душой.
У маршала Рекстона с головой тоже, разумеется, все в порядке. Они попытались связаться еще с несколькими частями в пораженных районах, и, убедившись, что “технические неполадки” возникают слишком удобно для паразитов, проработали всю ночь. Около четырех утра они позвонили Старику, а тот вызвал меня.
Все собрались в том же кабинете — Мартинес, Рекстон, еще двое его шишек и Старик. Когда я подошел, явился Президент в махровом халате. Мэри следовала за ним по пятам. Мартинес начал что-то говорить, но Старик его перебил:
— Ну-ка покажи спину, Том.
Мэри просигналила, что все в порядке, но Старик сделал вид, что не замечает ее.
— Я серьезно, — добавил он.
— Ты прав, Эндрю, — сказал Президент спокойно и, скинув халат до пояса, предъявил свою голую спину. — Если я не буду показывать пример, то как мне тогда добиться поддержки от всех остальных?
Мартинес и Рекстон утыкали всю карту страны булавками: красные — для пораженных районов, зеленые — для чистых, и еще несколько янтарных. Айова напоминала щеки больного корью. Нью-Орлеан и округ Тич выглядели не лучше. Канзас-Сити тоже. Верхняя часть системы Миссури-Миссисипи от Миннеаполиса и Сент-Пола до самого Сент-Луиса уже находилась во власти врага. Ниже к Нью-Орлеану красных булавок становилось меньше, но зеленых не было. Красное пятно расползалось вокруг Эль-Пасо, и еще два выделялись на восточном побережье.
Президент подошел и осмотрел карту.
— Нам понадобится помощь Канады и Мексики, — сказал он. — Оттуда есть какие-нибудь сообщения?
— Ничего достоверного, сэр.
— Канада и Мексика — это только начало, — серьезно произнес Старик. — Нам понадобится помощь всего мира.
— Видимо, — сказал Рекстон. — А как насчет России?
На этот вопрос никто ответить не мог. Слишком большая страна, чтобы оккупировать, и слишком большая, чтобы не обращать внимания. Третья мировая война не решила никаких связанных с Россией проблем, да и никакая война не сможет их решить. Однако паразиты могут устроиться там, как у себя дома.
— Когда время подойдет, мы с этим разберемся, — сказал Президент и провел пальцем по карте. — Связь с восточным побережьем нормальная?
— Похоже, все в порядке, сэр, — сказал Рекстон. — Видимо, они не трогают транзитные сообщения. Тем не менее я распорядился перевести всю военную связь на спутниковую трансляцию. — Он взглянул на палец с часами. — Сейчас работает станция “Гамма”.
— Хм-м-м… Эндрю, а могут эти твари захватить космическую станцию? — спросил Президент.
— Откуда мне знать? — раздраженно ответил Старик. — Я понятия не имею, на что способны их корабли. Скорее всего, они попытаются сделать это, заслав туда лазутчиков на ракетах, доставляющих припасы.
Завязалась дискуссия о том, захвачены ли уже космические станции или нет: режим “Голая спина” на их не распространялся. Хотя мы и финансировали их, и строили сами, формально они считались территорией ООН.
— На этот счет можете не беспокоиться, — сказал Рекстон.
— Почему? — спросил Президент.
— Наверно, я единственный из всех собравшихся, кому довелось служить на орбитальной станции. И могу сказать, джентльмены, там всегда одеваются так же, как одеты сейчас мы. Появиться на станции полностью одетым это все равно что здесь выйти в пальто на пляж. Однако мы сейчас убедимся. — И он отдал распоряжение своему помощнику связаться со станцией.
Президент вернул взгляд на карту.
— Насколько нам известно, вся эта зараза расползается отсюда, — сказал он, ткнув пальцем в Гриннел в штате Айова.
— Насколько нам известно, — согласился Старик.
— О боже! — выдохнул я, и все повернулись ко мне.
— Продолжай, — сказал Президент.
— До того как меня спасли, было еще три посадки. Это я знаю совершенно точно.
Старик уставился на меня в полном недоумении.
— Ты уверен, сынок? Я полагал из тебя выжали все, что можно.
— Конечно, уверен.
— Почему ты об этом не сказал?
— Просто я до сих пор ни разу об этом не вспоминал. — Я попытался объяснить им, каково это — находиться во власти паразита, когда знаешь, что происходит, но все кажется тебе будто в тумане, одинаково важным и в то же время одинаково неважным. От этих воспоминаний мне даже не по себе стало. Я, вообще-то, не из слабонервных, но рабство у титанцев бесследно не проходит.
— Не волнуйся, сынок, — сказал Старик, а Президент успокаивающе улыбнулся.
— Главный вопрос в том, где они приземлились. Может быть, мы сумеем захватить корабль, — сказал Рекстон.
— Сомневаюсь. При первой посадке они замели следы буквально в считанные часы, — ответил Старик и задумчиво добавил: — Если это была первая посадка.
Я подошел к карте и попытался вспомнить, даже вспотел. Затем указал на Нью-Орлеан.
— Один, я почти уверен, сел здесь, — сказал я, продолжая есть карту глазами. — А про два других не знаю.
— Вы что, не можете вспомнить? — взвился Мартинес. — Думайте, молодой человек, думайте!
— Я действительно не знаю. Мы никогда не знали, что планируют хозяева, практически никогда. — Я напрягся так, что у меня голова заболела, затем показал на Канзас-Сити. — Сюда я посылал несколько сообщений, но опять-таки не знаю, то ли это заказы на доставку ячеек, то ли еще что.
Рекстон взглянул на карту.
— Будем считать, что около Канзас-Сити тоже была посадка. Я поручу своим специалистам разобраться. Если рассматривать это как задачу по анализу материально-технического снабжения противника, мы, возможно, выясним, где сел еще один корабль.
— Или не один, — поправил его Старик.
— А? Да. Или не один. — Рекстон повернулся и застыл у карты.

16

Задним умом все крепки. Когда приземлилась первая тарелка, угрозу можно было устранить одной бомбой. Когда Старик, Мэри и я проводили разведку в районе Гриннела, мы сами могли бы уничтожить всех паразитов, если бы только знали, где их искать.
Если бы режим “голая спина” ввели хотя бы к концу первой недели, одного этого оказалось бы достаточно, чтобы справиться с захватчиками. А так, мы быстро поняли, что в качестве наступательной меры режим себя не оправдал. Как способ обороны, он был полезен: незараженные районы, во всяком случае, такими и оставались. В отдельных случаях мы даже добились успехов в наступлении: удалось очистить зараженные, но не захваченные полностью города. Вашингтон, например, и Нью-Филадельфию. Нью-Бруклин, где я мог указать конкретные адреса. Все восточное побережье на карте стало зеленым.
Но по мере поступления информации из центральных районов, в середине карты расползалось большое красное пятно. Теперь, когда настенную карту с булавками заменила огромная, с масштабом десять миль на дюйм, электронная панель во всю стену конференц-зала, сердце страны горело ярким рубиновым огнем. Панель, разумеется, только дублировала сигналы из военного ведомства; оригинал находился на одном из подземных ярусов Нового Пентагона.
Страна разделилась на две части, словно какой-то гигант пролил на равнинные области в центре красную краску. По краям захваченной паразитами полосы шли две янтарные ленты — только там на самом деле велись активные действия, в местах, где в пределах прямой видимости был возможен прием стереопередач как вражеских станций, так и тех, что еще оставались в руках свободных людей. Одна начиналась неподалеку от Миннеаполиса, огибала с запада Чикаго и с востока Сент-Луис, а дальше змеилась через Теннеси и Алабаму к Мексиканскому заливу. Вторая тянулась через Великие равнины и заканчивалась у Корпус-Кристи. Эль-Пасо находился в центре еще одной красной зоны, несоединенной с основной.
Я сидел один и пытался представить себе, что происходит в этих пограничных районах. Президент отправился на встречу Кабинета министров и взял с собой Старика. Рекстон со своими чинами отбыл чуть раньше. Я остался ждать, просто потому, что шататься без дела по Белому дому как-то не тянуло. Сидел и с волнением глядел на панель-карту, где янтарные огни то и дело сменялись красными и, гораздо реже, красные — зелеными или янтарными.
Мне очень хотелось знать, как посетитель без официального статуса может получить в Белом доме завтрак. Встал я в четыре утра, но с тех пор выпил только чашечку кофе, приготовленного камердинером Президента. Еще больше хотелось в туалет. Наконец я не выдержал и начал пробовать двери. Первые две оказались запертыми, но третья вела как раз туда, куда нужно. Поскольку таблички “Исключительно для Президента” там не было, я решил воспользоваться.
Когда я вернулся, в зале меня ждала Мэри.
Я захлопал глазами.
— Я думал, ты с Президентом.
— Меня вытурили, — сказала она, улыбнувшись. — Там пока Старик.
Я решился.
— Знаешь, я давно хотел поговорить с тобой, но до сих пор все не удавалось. Похоже, я э-э-э… Короче говоря, мне не следовало… Я имею в виду, что Старик сказал… — Я умолк, обнаружив, что здание тщательно отрепетированной речи лежит в руинах, и наконец выдавил: — В общем, я был не прав.
Она тронула меня за руку.
— Сэм. Ну что ты, успокойся. Из того, что ты знал, выводы у тебя сложились вполне логичные. Но для меня самое главное, что ты сделал это ради меня. Остальное не имеет значения, и я счастлива, что у нас все по-старому.
— Э-э-э… Только не будь такой благородной и всепрощающей. Это невыносимо.
Она весело улыбнулась, но эта улыбка показалась мне уже не такой мягкой как первая.
— Сэм, мне кажется, тебе нравится, чтобы в женщинах было немного стервозности. Хочу тебя предупредить, я это умею. Ты, видимо, еще переживаешь из-за той пощечины. Мы можем рассчитаться. — Она протянула руку и легонько шлепнула меня по щеке. — Ну вот, мы в расчете, и можешь об этом забыть.
Выражение ее лица внезапно изменилось. Она размахнулась и — я думал, у меня голова отвалится.
— А это, — произнесла она зловещим шепотом, — за ту, что я получила от твоей подружки!
В ушах у меня звенело, комната плыла перед глазами. Впечатление было такое, будто меня огрели дубиной. Мэри смотрела настороженно и непокорно — даже зло, если раздутые трепещущие ноздри о чем-нибудь говорят. Я поднял руку, и она напряглась, но я просто хотел потрогать щеку.
— Она вовсе не моя подружка, — сказал я растерянно.
Мы посмотрели друг на друга и одновременно расхохотались. Мэри обняла меня за шею, затем, все еще смеясь, уронила голову на правое плечо.
— Прости, Сэм, — произнесла она, борясь со смехом. — Каюсь, ты ничем этого не заслужил. Во всяком случае, мне следовало сдержаться и не бить тебя так сильно.
— Черта-с-два ты в чем-то раскаиваешься, — проворчал я. — Так вломила, что чуть шкуру не содрала.
— Сэм, бедненький, — Мэри дотронулась до горящей щеки. — Она в самом деле не твоя подружка?
— Да нет же, что и обидно. Хотя я старался.
— Не сомневаюсь. А кто же твоя подружка?
— Ты, колдунья.
— Теперь да, — подтвердила она. — Вся твоя. Если ты согласен. Я уже говорила тебе. Оплачена, куплена — можешь брать.
Она чуть наклонилась, ожидая поцелуя, но я ее оттолкнул.
— Бог с тобой, женщина! В таком виде ты мне не нужна.
Ее это не остановило.
— Я неправильно выразилась. Оплачена, но не куплена. Я здесь, потому что сама этого хочу. Ну теперь-то ты меня поцелуешь?
Она уже целовала меня один раз. Теперь же она сделала это по-настоящему. Я почувствовал, что тону в каком-то теплом золотистом тумане, откуда мне не хотелось возвращаться. Наконец я оторвался от нее и выдохнул:
— Видимо, мне лучше сесть.
— Спасибо, Сэм, — сказала она и усадила меня на диван.
— Мэри, — сказал я, спустя какое-то время, — дорогая, я думаю, ты можешь здорово меня выручить.
— Да? — с готовностью отозвалась она.
— Как тут у них заполучить завтрак? Я умираю с голода.
Мэри удивленно вскинула брови, потом сказала:
— Я сейчас.
Не знаю, как она это сделала — может быть, просто забралась на кухню Белого дома и взяла, что понравилось, — но вскоре она вернулась с горой сандвичей и двумя бутылками пива.
Уписывая третий кусок хлеба с копченым мясом, я спросил:
— Как ты думаешь, долго они еще будут совещаться?
— Думаю, как минимум, два часа. А что?
— Тогда… — Я проглотил последний кусок, -…у нас есть время сбежать, найти регистрационную контору, пожениться и вернуться назад, прежде чем Старик нас хватится.
Мэри молчала, разглядывая пузырек в своей бутылке пива.
— Что скажешь? — не отставал я.
— Я сделаю, как ты пожелаешь, — ответила она, поднимая взгляд. — Можешь во мне не сомневаться. Но лучше будет подождать.
— Ты не хочешь выходить за меня?
— Сэм, я думаю, ты еще не готов жениться.
— Говори за себя!
— Не сердись, дорогой. Я — твоя, с контрактом или без, в любое время, в любом месте. Но ты меня совсем не знаешь. Лучше сначала привыкни: вдруг передумаешь?
— У меня нет такой привычки.
Она посмотрела на меня и отвела печальный взгляд в сторону. Я почувствовал, что краснею.
— То были особые обстоятельства, и теперь такого с нами еще сто лет не случится. Я был сам не свой, и…
— Я знаю, Сэм, — остановила она меня. — Тебе незачем оправдываться. Я не убегу от тебя и, пожалуйста, не думай, что я осторожничаю. Просто увези меня куда-нибудь на выходные, а еще лучше, переселяйся ко мне. Если решишь, что я подхожу, у тебя будет достаточно времени сделать из меня “порядочную женщину”, как говорила моя прабабушка, хотя одному богу известно, зачем это нужно.
Вид у меня, должно быть, был невеселый. Она накрыла мою руку твоей и сказала серьезным тоном:
— Взгляни на карту, Сэм.
Я повернул голову. Красного цвета прибавилось: зона вокруг Эль-Пасо стала больше.
— Давай сначала разберемся с этим делом, хорошо? После, если не передумаешь, ты снова сделаешь мне предложение. А пока у тебя будут все права и никаких обязательств.
Казалось бы, чего еще желать? Но мне хотелось совсем другого. Странно, но приходит время, когда мужчина, который всю жизнь считал, что супружество хуже чумы, вдруг решает, что на меньшее он просто не согласен. С чего бы это?
Когда совещание закончилось, Старик прихватил меня с собой и повел прогуляться. Да, именно прогуляться, хотя мы дошли только до Мемориальной скамьи Баруха. Там Старик сел и с мрачным выражением лица долго вертел в руках свою трубку. Духота стояла, как бывает только в Вашингтоне, и в парке почти никого не было.
— Сегодня ночью начинается операция “Ответный удар”, — сказал он наконец, затем помолчал и добавил — Мы выбрасываем десант на все ретрансляционные станции, телестудии, редакции и отделения связи в “красной” зоне.
— Неплохо, — отозвался я. — Сколько людей участвуют в операции?
Не отвечая на вопрос, Старик произнес:
— Мне это совсем не нравится.
— В смысле?
— Видишь ли… Президент вышел в эфир и приказал гражданам Соединенных Штатов раздеться до пояса. Однако нам стало известно, что его обращение не достигло пораженных районов. Что дальше?
Я пожал плечами.
— Видимо, операция “Ответный удар”.
— Операция еще не началась. Думай. Прошло больше суток. Что должно было произойти, но не произошло?
— А я должен догадываться?
— Должен, если ты хоть чего-то стоишь сам по себе. Держи. — Он протянул мне ключи от машины. — Сгоняй в Канзас-Сити и хорошенько осмотрись. Держись подальше от теле- и радиостанций, от полицейских и… Короче, ты знаешь их тактику лучше меня. Держись подальше от этих. Но все остальное осмотри внимательно и не вздумай попасться им в лапы. — Старик взглянул на перстень с часами и добавил: — Тебе нужно вернуться не позже половины двенадцатого. Вперед.
— Не так много времени, чтобы осмотреть весь город, — пожаловался я. — Только на то, чтобы добраться туда, уйдет часа три.
— Больше, — сказал Старик. — Не превышай скорость и не привлекай к себе внимания.
— Ты же знаешь, черт побери, что я вожу машину очень осторожно.
— Двигай!
Я двинул. Машина — та же самая, на которой мы прибыли — стояла на платформе Рок-Крик-Парк. Движения почти не было, и я поинтересовался у диспетчера, в чем дело.
— Все грузовые и коммерческие перевозки приостановлены, — ответил он. — Чрезвычайное положение… Кстати, у тебя есть пропуск?
Я мог бы связаться со Стариком и получить пропуск в два счета, но беспокоить его из-за таких мелочей себе дороже. Поэтому я просто сказал:
— Проверь машину.
Диспетчер пожал плечами и ввел номер машины в свой компьютер. Видимо, моя догадка оказалась верной, потому что он удивленно вскинул брови и сказал:
— Ну и дела! Ты не иначе как в президентской охране работаешь.
Взлетев, я запрограммировал нужное направление, набрал максимально допустимую скорость и, откинувшись на сиденье, задумался. Каждый раз, когда при переходе из одной системы транспортного контроля в другую, машину цеплял радарный луч, панель управления отзывалась коротким “бип”, но экран оставался чистым. Очевидно, даже при объявленном чрезвычайном положении машина Старика могла передвигаться где угодно. Я попытался представить себе, что произойдет, если я проскользну на этой машине в “красную” зону, и тут до меня дошло, что имел в виду Старик, когда спрашивал: “Что дальше?”
Мы привыкли думать о связи как телевизионных каналах и радиовещании. Но “связь” означает любое движение информации, включая и тетушку Мэми, которая направляется в Калифорнию посплетничать. Паразиты захватили электронные средства связи, однако новости невозможно остановить одними только этими мерами; они лишь замедляют распространение новостей. Следовательно, если паразиты планировали удержать власть в занятых регионах, захват электронных средств связи это лишь первый шаг.
Какой будет следующий? Они наверняка что-то придумали, и, поскольку я также попадал под определение “связь”, мне следовало подумать о том, как их обмануть, иначе прощай свобода: Миссисипи и “красная” зона приближались с каждой минутой. Что, интересно, случится, когда кодовый сигнал моей машины уловит станция слежения, захваченная паразитами?
Я решил, что в воздухе будет достаточно безопасно. Главное — не дать им узнать, где я приземлился. Казалось бы, элементарно.
Но не все так просто, когда имеешь дело со службой транспортного контроля, которую иногда называют “воздушным ситом”. Разработчики утверждали, что на всей территории Соединенных Штатов даже бабочка не упадет без того, чтобы не сработала автоматическая поисково-спасательная система. Это, конечно, преувеличение, но и я не бабочка.
Пешком я сумел бы пересечь, наверно, любую границу — ни заборы, ни электронные системы, ни патрули, ни комбинированные методы охраны меня не остановят. Но как сделать это незаметно, когда летишь в машине, которая каждые семь минут оставляет позади один градус долготы? Машина не может состроить глупую невинную физиономию. Однако если я отправлюсь пешком, Старик получит доклад дай бог к концу сентября, а он нужен ему к полуночи.
Как-то разоткровенничавшись, Старик сказал, что он никогда не дает агентам подробных инструкций. Человеку, мол, нужно дать задание, а там пусть сам барахтается. Я тогда заметил, что его метод, должно быть, очень расточителен в смысле людских ресурсов.
— Пожалуй, — признал он. — Но другие методы еще хуже. Я верю в людей и отбираю тех, кто умеет выживать.
— По какому, интересно, принципу, — спросил я, — ты их отбираешь?
Губы его изогнулись в зловещей ухмылке.
— Это те, которые возвращаются с заданий.
“Элихью, — сказал я себе, подлетая к “красной” зоне — еще немного, и тебе станет ясно, умеешь ли ты выживать… И чтоб ему пусто было!”
Запрограммированный курс пролегал по дуге мимо Сент-Луиса и вел к Канзас-Сити. Но Сент-Луис находился в красной зоне. Карта показывала, что Чикаго все еще в зеленой. Янтарная линия уходила на запад где-то под Ханнибалом в штате Миссури, а мне хотелось пересечь Миссисипи на своей территории: над рекой шириной в милю машину будет видно на радарном экране, как осветительную ракету над пустыней.
Я просигналил в наземную службу, запросил разрешение на спуск до уровня местного движения и, не дожидаясь ответа, рванул вниз, затем перешел на ручное управление, снизил скорость и полетел на север.
На подлете к Спингфилду я, держась поближе к земле, свернул на запад и с выключенным ответчиком медленно пересек реку над самой водой. Знаю-знаю, в воздухе сигнал ответчика не отключается, но у нас в Отделе не совсем обычные машины. Короче, я надеялся, что люди на местной радарной станции, если и засекут сигнал, то примут меня за лодку.
Я не знал, в чьих руках управление движением на этом берегу, и уже собрался включить ответчик, решив, что так будет легче вписаться в транспортный поток, но тут увидел впереди небольшой разрыв береговой линии. Никакого притока на карте не было, и я рассудил, что это или залив, или новый, еще не отмеченный канал. Опустив машину чуть ли не на воду, я направился туда. Узкий приток петлял то влево, то вправо; местами кроны деревьев почти смыкались над головой, отчего я чувствовал себя, как пчела в тромбоне, но радарная “тень” получалась идеальная, и если меня кто и заметил раньше, то теперь след машины наверняка потерялся.
Правда, спустя несколько минут я и сам заблудился. Канал змеился, сворачивал, возвращался, и, управляя машиной вручную, я попросту потерял счет поворотам. Я чертыхался и жалел, что у меня не трифибия, которую можно посадить на воду. Однако вскоре в деревьях появился просвет, а за ним полоска ровной земли. Я рванул туда и так резко затормозил, что меня чуть не разрезало ремнем надвое. Машина приземлилась, и мне уже не нужно было изображать зубатку в мутной воде.
Что делать дальше? Где-то недалеко наверняка шоссе. Можно отыскать его и двигаться по земле.
Но это глупо, потому что нет времени. Мне просто необходимо было лететь. Знать бы только, кто здесь контролирует транспортную сеть: свободные люди или паразиты?
Стерео я не включал от самого Вашингтона и теперь попытался отыскать новости, но безуспешно. Передавали все, что угодно, кроме новостей. Лекция доктора медицины Миртл Дулайтли “Почему мужья начинают скучать” (спонсор — компания по производству гормональных препаратов “Утаген”); трио певичек, исполняющих “Если ты имеешь в виду, что я думаю, то чего же ты ждешь?”; очередной эпизод из бесконечного сериала “Лукреция познает жизнь” и так далее.
Доктор Миртл выступала полностью одетой. Трио, как и следовало ожидать, было почти раздето, но они ни разу не повернулись спиной. С Лукреции то срывали одежду, то она снимала ее сама, но едва это случалось, или план менялся, или гас свет, и я никак не мог проверить, голая ли у нее спина — в смысле, есть ли там наездник.
Впрочем, это все равно не имеет значения. Программы могли записать задолго до того, как Президент объявил о режиме “Голая спина”. Я щелкал переключателем каналов, пытаясь отыскать новости, и тут наткнулся на елейную улыбку ведущего какой-то программы. Тот был полностью одет.
Вскоре до меня дошло, что это одна из тех глупых викторин с раздачей призов. Ведущий говорил: “…и какая-нибудь счастливица, сидящая сейчас у экрана, получит — причем совершенно бесплатно — автоматический домашний бар с шестью функциями производства “Дженерал Атомикс”. Кто же это будет? Вы? Вы? Или, может быть, вы?” Он повернулся к камере спиной, и я увидел его плечи. Даже под пиджаком было заметно, какой он сутулый — чуть ли не горб на спине. Выходило, что я уже в красной зоне.
Выключив стерео, я заметил, что за мной наблюдают. Неподалеку стоял мальчишка лет девяти. В одних трусах. Впрочем, в его возрасте это совершенно нормально. Я опустил ветровое стекло.
— Эй, парень, где тут шоссе?
— Дорога на Мейкон будет там. Э-э-э… мистер, а это у вас “Кадиллак-Молния”, да?
— Точно. А где это “там”?
— А прокатите?
— Времени нет.
— Возьмите меня с собой, и я покажу.
Я сдался. Когда он забирался на сиденье, я открыл дорожную сумку и достал брюки, рубашку и пиджак.
— Может, мне не стоит одеваться? Люди здесь носят рубашки?
Он смерил меня сердитым взглядом.
— Носят, конечно. Вы куда, думаете, прилетели, мистер? В Арканзас?
Я снова спросил насчет шоссе.
— А можно мне будет нажать кнопку, когда будем взлетать, а?
Пришлось объяснить, что взлетать мы не будем. Он надулся, но все же согласился показать, куда ехать. По пересеченной местности машина шла с трудом, и мне приходилось вести очень внимательно. Мальчишка несколько раз велел сворачивать. Наконец я затормозил и сказал:
— Ты покажешь мне все-таки, где шоссе, или тебе надрать уши?
Он открыл дверцу и выскользнул из машины.
— Эй! — крикнул я.
Мальчишка обернулся и махнул рукой. “Туда!” Я развернул машину и, хотя совсем уже не ожидал, обнаружил шоссе всего в пятидесяти ярдах. Паршивец заставил меня сделать почти полный круг.
Шоссе, конечно, оказалось еще то — ни грамма резины в покрытии. Однако какая-никакая, а дорога, и я двинулся на запад. На все эти маневры у меня ушел целый час.
Мейкон, штат Миссури, выглядел слишком нормальным, и это настораживало. О режиме “Голая спина” тут явно не слышали. Я начал думать, что, может быть, достаточно будет осмотреть этот городишко и рвануть, пока не поймали, назад; Двигаться вглубь территории, захваченной паразитами, мне совсем не улыбалось. Поджилки тряслись, и очень хотелось дать ходу.
Однако Старик сказал “Канзас-Сити”. Я обогнул Мейкон по кольцевой дороге, и выехал на взлетную полосу на западе. Пристроился в очередь на взлет и направился в Канзас-Сити вместе с беспорядочным роем фермерских вертолетов и машин. Приходилось держаться местных ограничений скорости, но это безопасней, чем лезть в магистральный поток с ответчиком, который выдаст мою машину на первом же контрольном пункте. Взлетную полосу обслуживала автоматика, и похоже было, мне удалось вписаться в транспортный поток Миссури, не вызвав ни у кого подозрений.

17

Канзас-Сити практически не пострадал при бомбардировке — только на востоке, где был городок Индепенденс. Соответственно, его и не отстраивали заново. С юго-востока можно доехать прямо до Своуп-Парка, но там нужно выбирать: либо ставить машину на стоянку, либо платить за въезд в сам город. Или же можно попасть туда воздухом, но опять-таки приходится делать выбор: либо садиться на поле на северном берегу реки и добираться до города туннелями, либо лететь до одной из стартовых платформ в деловом центре к югу от Мемориального холма.
Я решил лететь. Не хотелось, чтобы машину засекла следящая система. Туннели мне тоже не нравятся, да и лифты на стартовых платформах: там легко устроить человеку ловушку. Честно говоря, мне вообще не хотелось появляться в городе.
Проехав по шоссе номер 40, я подкатил к заставе у бульвара Мейер. Очередь выстроилась довольно длинная, и, едва сзади подъехала следующая машина, у меня возникло ощущение, что я в ловушке. Однако служащий заставы принял деньги, даже не взглянув на меня. Я, правда, смотрел на него очень внимательно, но так и не понял, есть у него наездник или нет.
Облегченно вздохнув, я миновал заставу, но меня сразу же остановили снова. Впереди резко опустился барьер, и я едва успел затормозить. В окно тут же сунул голову полицейский.
— Проверка безопасности, — сказал он. — Выходите.
Я попытался возразить, но он терпеливо объяснил:
— В городе проводится неделя безопасности. Вот квитанция на машину. Получите ее за барьером. А вам — вон в ту дверь. — Полицейский махнул рукой в сторону здания у дороги.
— Зачем?
— Проверка зрения и рефлексов. Не задерживайте очередь.
В памяти у меня сразу вспыхнула карта, где Канзас-Сити светился красным. Я не сомневался, что город полностью контролируется паразитами, и следовательно, этот добродушный полицейский наверняка таскает на плечах наездника. Но выхода не было — разве что застрелить его и взлететь прямо отсюда. Я подчинился. Недовольно ворча, выбрался из машины и медленно двинулся к зданию. Поставили его наспех, и даже дверь там, как в старину, открывалась вручную. Я толкнул дверь ногой, посмотрел по сторонам и вверх, вошел и оказался в пустой приемной еще с одной дверью.
— Войдите, — крикнули из-за двери.
Держась по-прежнему настороже, я шагнул в кабинет. Там сидели двое мужчин в белых халатах, на лбу у одного из них блестело зеркальце.
— Это займет всего одну минуту. Идите сюда, — сказал врач с зеркальцем и закрыл за мной дверь. Я услышал, как щелкнул замок.
Устроились они тут даже лучше, чем мы в Конституционном клубе. Прямо на столе стояли транзитные ячейки с хозяевами, уже прогретые и готовые к пересадке. Второй врач протянул ячейку первому — для меня, — но так, чтобы я не видел наездника. В принципе, они и не должны были вызывать у жертвы никаких подозрений: врачи часто работают со всякими непонятными приборами.
Я не сомневался, что меня пригласят сесть и наклониться к окуляру прибора для проверки зрения. “Врач” будет меня отвлекать, заставляя читать контрольные цифры, а его “ассистент” тем временем приладит мне наездника. Тихо, спокойно, без ошибок.
Как я узнал за время своей собственной “службы”, для пересадки вовсе не обязательно оголять спину жертвы. Достаточно посадить хозяина на шею, и спустя секунду рекрут сам поправит одежду, чтобы спрятать паразита.
— Сюда, пожалуйста, — повторил приглашение “врач”. — Глазами к окуляру.
Я быстро подошел к лабораторному столу, где стоял тестер, и резко повернулся.
“Ассистент” двигался на меня с готовой ячейкой в руке, и, когда я повернулся, он наклонил ее к себе, чтобы я не видел, что внутри.
— Доктор, — сказал я. — У меня контактные линзы. Может быть, снять?
— Не надо, — нетерпеливо ответил он. — Давайте не будем терять время.
— Но доктор, я бы хотел, чтобы вы проверили, насколько хорошо они подходят. С левой линзой что-то не так… — Я поднял руки и оттянул веки вверх и вниз. — Вот видите…
— Здесь у нас не клиника, — сердито произнес “врач”. — Садитесь, пожалуйста…
Теперь они оба оказались в пределах досягаемости. Я резко опустил руки и ухватил их что было сил между лопаток. Под халатами чувствовалось что-то мягкое, податливое, и меня передернуло от отвращения.
Как-то раз я видел, как наземная машина сбила на дороге кота: беднягу подбросило вверх с раскинутыми лапами и выгнутым в другую сторону позвоночником. С этими несчастными произошло примерно то же самое. Оба изогнулись в болезненном спазме, затем обмякли, вырвались у меня из рук и повалились на пол — возможно, уже замертво.
В дверь постучали.
— Минутку! — отозвался я. — Врач сейчас занят.
Стук прекратился. Убедившись, что дверь заперта, я склонился над “врачом”, задрал на нем халат и проверил, что стало с его хозяином.
Вместо живой твари на спине “врача” расползлось отвратительное месиво. То же самое произошло и с наездником “ассистента”, что меня вполне устраивало: если бы паразиты остались живы, мне пришлось бы сжечь их лучеметом, а сделать это, не задев носителей, не так просто. Я оставил людей на полу. Может быть, они умерли, может, выжили и их вновь захватили титанцы — не знаю, но помочь им я тогда ничем не мог.
А вот хозяева в ячейках — это совсем другое дело. Я настроил оружие на максимум и полоснул широким лучом по столу. У стены стояли еще два полных контейнера — их я поливал огнем до тех пор, пока дерево не обуглилось.
В дверь снова постучали. Я торопливо осмотрелся, соображая, куда бы спрятать лежащих на полу людей, но деть их было некуда, и я решил прорываться к машине. Однако у самой двери что-то меня остановило. Не хватало одной детали.
Я огляделся, но ничего подходящего не нашел. Можно было бы использовать халаты “врача” и его “ассистента”, но почему-то не хотелось. Затем мне на глаза попался чехол от прибора для проверки зрения. Я скинул куртку, сложил чехол в несколько раз и, запихав его под рубашку, пристроил между лопаток. С застегнутой курткой получается горб как раз нужного размера.
Так я и вышел на улицу — “…испуганный, для всех чужой, в холодном мире, созданном не мной”.
Хотя, по правде сказать, я чувствовал себя совсем иначе.
Еще один полицейский проверил мою квитанцию, бросил на меня пристальный взгляд и жестом приказал садиться в машину. Когда я сел за руль, он сказал:
— Поедешь в управление полиции: это у мэрии.
— Управление полиции, у мэрии, — повторил я и тронулся с места. Проехал немного в указанном направлении, затем свернул на шоссе Николс и, выбрав место, где движение было поменьше, нажал кнопку, меняющую номерные пластины. Номер, под которым меня зарегистрировали у заставы, возможно, уже разыскивали, и я очень жалел, что не могу сменить заодно цвет машины и ее очертания.
Еще до пересечения шоссе с магистралью Макджи я свернул у разъезда и затерялся на боковых улицах. По местному времени было 18.00; через четыре с половиной часа меня ждали в Вашингтоне.

18

Что-то в городе было не так. Что-то неуловимое выдавало его, словно передо мной разворачивалось действие плохо поставленной пьесы. Я пытался понять, в чем дело, но безуспешно.
На окраинах Канзас-Сити множество жилых кварталов, построенных век и более назад. Дети носятся по лужайкам, старики сидят на скамейках у своих домов, как сидели их деды и прадеды. Если в округе и есть бомбоубежища, то их не видно. Массивные старинные дома непривычного вида, поставленные давно почившими умельцами — сам их вид внушает ощущение покоя и безопасности. В это время в самый раз выпить пива, полить лужайку, поболтать с соседями. Проезжая мимо одного из таких домов, я увидел женщину, согнувшуюся над клумбой. Она была в купальнике с открытой спиной — явно без паразита, и двое ребятишек, что крутились возле нее, тоже. Что же здесь не так?
Погода стояла очень жаркая. Я вглядывался в прохожих, высматривая женщин в купальниках и мужчин в шортах. Люди в этих местах издавна придерживаются довольно строгих нравов, и не одеваются по погоде, как, скажем, в Лагуна-Бич или Корал-Гейблс. Полностью одетый взрослый человек ни у кого не вызовет здесь недоуменных взглядов. Поэтому люди в Канзас-Сити одеваются и так, и этак. Однако пропорции были явно не те. Да, полно ребятишек в одних шортах, но на протяжении нескольких миль я заметил только пятерых женщин и двоих мужчин с голой спиной.
А их должно быть по меньшей мере пять сотен.
Вот и разгадка. Хотя под некоторыми пиджаками и не скрывались паразиты, простая прикидка давала более девяноста процентов населения во власти захватчиков.
Они не просто контролировали Канзас-Сити, а буквально переполняли его. Пришельцы не только заняли все ключевые посты в городе — они стали жителями города.
Мне неудержимо хотелось взлететь прямо с места и на максимальной скорости рвануть прочь из красной зоны. Паразиты знали, что я ускользнул из ловушки у заставы и наверняка уже искали меня. Возможно, я был последним свободным человеком, разъезжающим по городу на машине, а вокруг — одни лишь враги!
Я едва справился с собственными паническими мыслями. Агент, позволяющий себе так заводиться, ни на что не годен и вряд ли сумеет выкарабкаться, случись ему попасть в какую-нибудь сложную ситуацию. Но воспоминания о том, каково это — быть во власти паразита, все еще сохраняли силу, и победа над собой далась мне нелегко.
Сосчитав до десяти, я успокоился и попытался сообразить, в чем тут дело. Видимо, я все-таки ошибался. Паразитов просто не может быть так много: в Канзас-Сити около миллиона жителей. Вспомнился мой собственный опыт: как мы отбирали рекрутов и вели учет каждому новому носителю. Разумеется, там мы зависели от поставок ячеек, тогда как рядом с Канзас-Сити почти наверняка опустилась летающая тарелка. И все же, получалась какая-то ерунда. Чтобы наводнить город наездниками, нужно дюжину тарелок или даже больше. А если бы их было так много, орбитальные станции наверняка проследили бы их посадочные траектории.
Может быть, корабли пришельцев просто не видно на наших радарах? Мы не знали, на что паразиты способны в техническом плане, а делать предположения, основываясь на собственных представлениях о возможностях науки, и глупо, и опасно.
Однако выводы, которые напрашивались из всего увиденного, противоречили здравому смыслу. Следовательно, прежде чем докладывать, необходимо еще раз проверить. Пока было ясно лишь одно: даже заполонив почти весь город, они тем не менее сохраняли маскарад, и жители Канзас-Сити выглядели, как свободные люди. Может быть, я и не настолько сильно выделяюсь.
Не выбирая особенно направления, я проехал еще с милю и обнаружил, что приближаюсь к торговому району, раскинувшемуся у Плаза. Сразу свернул: где толпы, там и полиция. Сворачивая, я заметил общественный плавательный бассейн. Запомнил все, что видел, поехал дальше и, только миновав несколько кварталов, задумался над новой информацией. Собственно, ее было немного: всего лишь вывеска “Закрыто в связи с окончанием сезона”.
Бассейн, закрытый в самое жаркое время лета? Конечно, это может объясняться и какими-то естественными причинами. Плавательные бассейны прогорали в прошлом и будут прогорать еще. Но закрывать такое дело без крайней необходимости, когда оно приносит наивысшую прибыль, противоречит экономическому здравому смыслу. Это случается чрезвычайно редко. Однако именно здесь маскарад мог затрещать по швам, а закрытый бассейн вызовет меньше подозрений, чем открытый, но никем не посещаемый. Ясно, что в своих действиях паразиты старательно учитывают человеческую точку зрения. Да что там говорить, я сам был одним из них!
Значит, первое — ловушка у въезда в город; второе — слишком мало людей в купальных костюмах; третье — закрытый плавательный бассейн.
Вывод: паразитов гораздо больше, чем кто-либо мог себе представить.
Заключение: операция “Ответный удар” планировалась, исходя из неверных оценок; толку в ней не больше, чем в охоте на носорога с рогаткой.
Контраргумент: увиденное мной невозможно.
Мне живо представилось, как шеф секретной службы Мартинес со сдержанным сарказмом разносит мой доклад, не оставляя от него камня на камне. Да, видимо, чтобы убедить Президента прислушаться к докладу вопреки логичным возражениям его официальных советников, нужны доказательства посерьезнее, и добыть их необходимо прямо сейчас. Ведь даже нарушив все законы движения транспорта, я вряд ли доберусь до Вашингтона быстрее, чем за два с половиной часа.
Но что же делать? Ехать в центр, смешаться с толпой, а потом заявить Мартинесу, что я, мол, уверен: почти все мужчины, встретившиеся мне на пути, носят на себе паразитов? Как я это докажу? И если уж на то пошло, как я сам в этом удостоверюсь? До тех пор пока титанцы старательно изображают, что “все как обычно”, и доказательств-то, считай, никаких нет. Разве что обилие сутулых людей и почти полное отсутствие обнаженных плеч.
Мне казалось, я достаточно хорошо представляю себе, как они заполонили город — главное тут, чтобы хватило ячеек с наездниками. При выезде из города наверняка будет еще одна ловушка, и такие же устроены на стартовых платформах. Каждый, кто отсюда уезжает, становится агентом, каждый, кто приезжает, новым рабом.
На углу улицы я заметил газетный принт-автомат “Канзас-Сити Стар”. Развернулся, подъехал, вышел из машины и сунул в щель автомата десятицентовик. Несколько секунд нервного ожидания, и из автомата выползла готовая газета.
“Стар”, как всегда, была скучна и респектабельна: никаких сенсаций, ни одного упоминания о чрезвычайном положении или о режиме “Голая спина”. Статья на первой полосе называлась “Вспышка на Солнце нарушает телефонную связь”, а чуть ниже шло шрифтом помельче: “Солнечная активность изолирует город от внешнего мира”. И огромное, на три колонки, цветное полустереофото Солнца с обезображенным космической сыпью лицом. Неожиданное, но вполне убедительное объяснение, почему какая-нибудь Мэми Шульц, сама еще без паразита, не может дозвониться бабушке в Питтсбург.
Я сунул газету под руку, надеясь позже изучить ее поподробней, повернулся к машине, но тут из-за угла бесшумно скользнула полицейская машина и остановилась поперек дороги перед самым носом моей. Полицейские машины притягивают толпы, словно магнит: секунду назад на улице никого не было, теперь же неизвестно откуда набежали люди, и полицейский двигался в мою сторону. Рука у меня невольно дернулась к пистолету, но я сдержался: ведь почти все вокруг были в такой же степени опасны.
Полисмен подошел и остановился.
— Ваше водительское удостоверение. — Более-менее вежливо.
— Сию минуту, — не стал спорить я. — Оно на приборной доске в машине.
Я шагнул мимо него, словно и не сомневался, что он последует за мной. На какое-то мгновение полисмен замер в нерешительности, затем все же клюнул. Я провел его между двумя машинами к своей и убедился, что он без напарника — за это отступление от человеческих обычаев паразитов можно было только поблагодарить. Но что более важно, теперь между толпой и мной оказалась моя машина.
— Вот, — сказал я, указывая внутрь, — оно прикреплено к приборной доске.
Он снова на мгновение застыл, затем посмотрел, куда я показываю, и этой доли секунды мне хватило, чтобы воспользоваться отработанным недавно приемом. Я схватил его левой рукой между лопаток и сдавил изо всех сил.
Полицейского словно взрывом подбросило — такой сильный был спазм. Он еще падал на землю, а я уже вскочил в машину и выжал газ.
Очень, кстати, вовремя. Маскарад “лопнул”, как в приемной у Барнса: толпа ринулась на меня со всех сторон. Одна женщина успела схватиться за дверцу и цеплялась футов пятьдесят, наверно, пока машина не набрала скорость. Обгоняя другие машины и уворачиваясь от встречных, я уже приготовился взлетать, но по-прежнему не хватало места.
Впереди показался поворот. Я свернул налево, но сразу понял, что напрасно: кроны деревьев почти смыкались над дорогой, и взлетать было негде. Следующая улица — еще хуже. Пришлось сбросить скорость. Я все еще искал место пошире, чтобы взлететь, но теперь двигался не быстрее, чем разрешено в черте города. Волнение немного улеглось, и я вдруг сообразил, что меня никто не преследует.
Тут же вспомнилось пребывание под хозяином. Паразиты ограничены возможностями своих носителей; исключение составляет только их способность к “прямому общению”. Они видят лишь то, что видят люди, а информацию получают и передают посредством их же органов либо технических средств, что доступны людям. Вряд ли кто-то из паразитов на углу разыскивал именно мою машину; скорее всего, о ней знал только тот, который оседлал полицейского, а с ним я уже разделался. Теперь, конечно, меня ищут остальные, но возможностей у них не больше, чем у их носителей. Следовательно, и думать о них можно не больше чем о случайных очевидцах; иначе говоря, не принимать всерьез; скрылся и забыл.
Однако у меня оставалось всего полчаса, и я наконец решил, что возьму с собой в качестве доказательства — пленника, человека, который был здесь под паразитом и может рассказать, что происходит в городе. Короче, нужно вывезти живого носителя.
Для этого надо его поймать, по возможности не причинив носителю вреда, убить или убрать наездника и вывезти человека в Вашингтон. Времени, чтобы тщательно планировать свои действия, не оставалось. Действовать нужно было на ходу. И едва я принял решение, на тротуаре впереди показался человек. Видимо, он возвращался домой, к ужину. Я подъехал ближе и крикнул:
— Эй!
— Да? — Человек остановился.
— Я только что из мэрии, — сказал я. — Нет времени объяснять. Садись в машину, переговорим напрямую.
— Из мэрии? О чем вы?
— Планы изменились. Не трать время. Садись!
Человек попятился. Я вскочил и схватил его за пиджак на спине.
Никакого результата. Под рубашкой — лишь нормальная костлявая человеческая плоть. Но человек завопил.
Я нырнул обратно в машину и рванул прочь. Отъехав на несколько кварталов, снизил скорость и задумался. Может, у меня нервы не в порядке, и титанцы уже мерещатся мне даже там, где их нет?
Чушь! Вспомнился Старик с его неукротимым пристрастием к фактам. Ловушка на заставе, купальники, бассейн, полицейский у принт-автомата — эти факты не вызывали у меня никаких сомнений, а последняя неудача говорила лишь о том, что мне случайно попался тот самый один из десяти — или какое у них тут соотношение, — которого паразиты еще не захомутали. Я прибавил скорость и двинулся на поиски новой жертвы.
Мужчина средних лет, поливающий из шланга лужайку — выглядело это так естественно, что я чуть не проехал мимо. Однако времени оставалось совсем мало, и на нем был свитер с подозрительной выпуклостью на спине. Если бы я сразу заметил его жену на веранде, наверняка бы не остановился: она была в юбке и в лифчике от купальника — понятное дело, без паразита.
Когда я затормозил, мужчина поднял голову.
— Я только что из мэрии, — заученно повторил я. — Нам нужно срочно переговорить напрямую. Садись.
— Пойдем в дом, — ответил он. — В машине нас могут увидеть.
Я хотел отказаться, но этот тип уже повернулся и пошел к дому. Когда я догнал его, он прошептал:
— Осторожно. Женщина пока не с нами.
— Твоя жена?
— Да.
Мы остановились на крыльце, и мужчина сказал:
— Дорогая, это мистер О’Киф. Нам нужно обсудить кое-какие дела. Мы будем в кабинете.
— Хорошо, дорогой, — ответила она с улыбкой. — Добрый вечер, мистер О’Киф. Душно сегодня, правда.
Я согласился, и она снова занялась своим вязанием. Мы прошли в дом и направились в кабинет. Поскольку маскарад еще соблюдался, он пропустил меня вперед, как гостя. Мне не хотелось поворачиваться к нему спиной, и, наверно, поэтому я был готов к удару, когда он двинул меня ребром ладони по шее. Я рухнул вперед, хотя удар не причинил мне вреда, и перекатился на спину.
В учебном центре, если мы, оказавшись на полу, пытались встать, нас били мешками с песком, и наука запомнилась. Я остался лежать, приготовившись ударить его ногами, если он на меня набросится. Очевидно, у него не было оружия, но свой лучемет я достать не мог. Однако в кабинете оказался настоящий камин — с кочергой, лопаткой и щипцами — и мужчина боком продвигался туда. Чуть дальше, чем я мог дотянуться стоял маленький журнальный столик. Я дернулся на полу, схватил столик за ножку и швырнул. Попал ему прямо в лицо, когда он уже схватился за кочергу. А мгновение спустя я налетел на него сам.
Его хозяин умирал в моих сжатых пальцах, человека, получившего последний жуткий приказ, сотрясали конвульсии, и тут вдруг с диким испуганным воплем в дверях появилась жена. Я вскочил, ударил ее, и она, мгновенно умолкнув, повалилась на пол.
Потерявшего сознание человека на удивление трудно поднять с пола, а он еще и тяжелый оказался. К счастью, я тоже силой не обижен и, переваливаясь, затрусил со своим пленником на руках к машине. Очевидно, звуков борьбы не слышал никто, кроме его жены, но ее крики встревожили чуть не весь квартал. Из домов по обеим сторонам улицы выскакивали люди. Пока они были еще далеко, но я благодарил судьбу, что догадался оставить дверцу открытой.
Спустя секунду я об этом пожалел: мальчишка вроде того, что морочил мне голову у реки, влез на сиденье и тыкал пальцем кнопки на приборной панели. Ругаясь на чем свет стоит, я бросил пленника в салон и схватил мальчишку. Тот упирался, но я все же выдернул его с сиденья и швырнул — прямо в руки первому из преследователей. Пока он отдирал от себя мальчишку, я успел прыгнуть в машину и рванул с места, даже не закрыв дверь и не пристегнув ремни. На первом же повороте дверца захлопнулась сама, но и я чуть не слетел с сиденья. Проехав какое-то время прямо, я умудрился пристегнуть ремень, затем срезал еще угол и, едва не сбив наземную машину, дал ходу.
Выскочил на широкий бульвар — кажется, Пасео, — и ткнул кнопку “Взлет”. Возможно, из-за меня столкнулись несколько машин, но беспокоиться об этом было некогда. Еще не набрав высоты, я повернул на восток. Над Миссури шел на ручном управлении и истратил все запасные стартовые ускорители. Видимо, эти безответственные действия и нарушение всех правил движения и спасли мне жизнь. Где-то над Колумбией, едва я спалил последний движок, машину тряхнуло взрывной волной. Кто-то пустил ракету-перехватчик, и она взорвалась чуть ли не у меня на хвосте.
Больше, к счастью, по мне не стреляли, а то без дополнительных ускорителей я был как утка на воде. Правая турбина начала перегреваться — возможно, от близкого взрыва или просто от натужной работы, — но еще минут десять я гнал с прежней скоростью и молча молился, чтобы она не развалилась. Когда Миссисипи осталась позади, а индикатор перегрева уполз в “опасную” часть шкалы почти до конца, пришлось-таки турбину отключить, и машина полетела на одной только левой. Больше трехсот миль она вытянуть так не могла, но красная зона уже осталась позади.
Все случилось так быстро, что мне даже некогда было взглянуть, как там мой пассажир. Он лежал, раскинув руки, на полу салона, и я не знал, мертв он или только без сознания. Но теперь мы оказались в зоне, контролируемой свободными людьми, да и мощности уже не хватало на незаконное превышение скорости, так что никаких причин вести машину вручную не было. Я включил ответчик, дал запрос на регистрацию в общем транспортном потоке и, не дожидаясь ответа, переключил управление на автоматику. Затем перебрался в салон и осмотрел своего пленника.
Он еще дышал. На лице краснела здоровенная ссадина, но вроде бы я ничего ему не сломал. Хотел привести его в чувства — шлепнул пару раз по щекам, пощипал за мочки ушей — однако ничего не помогало. Мертвый паразит уже начал вонять, но его просто некуда было деть. В конце концов я оставил пассажира в покое и вернулся на водительское сиденье.
Часы на панели показывали 21:37 по Вашингтону, а лететь оставалось больше шестисот миль. Даже без учета того, что нужно еще сесть, добраться до Белого дома, и разыскать Старика, получалось, что я смогу доложиться чуть позже полуночи, а значит, слишком поздно, и Старик, как пить дать, устроит мне разнос.
Я попытался завести правую турбину. Черта-с-два. Возможно, она замерзла. Но может быть, это и к лучшему: скоростной двигатель, если он неисправен или разбалансирован, может просто взорваться. Оставив турбину в покое, я попробовал вызвать Старика по оперативной связи.
Оказалось, мой аппарат не работает. Наверно, я ударил его во время одной из “разминок”, что навязали мне паразиты. Сунув аппарат обратно в карман, я подумал, что день складывается на редкость неудачно — в такие дни, как говорят, даже с постели вставать не стоит. Затем включил коммуникатор на приборной панели и принялся вызывать наземную транспортную службу.
Экран засветился, и передо мной возникло изображение молодого человека — я с облегчением отметил, что он сидит по пояс голый.
— Наземная служба. Зона Фокс-одиннадцать. Какого черта вы делаете в воздухе? Я пытался связаться с вами с того самого момента, как вы вошли в мою зону.
— Сейчас некогда объяснять, — резко сказал я. — Срочно соедините меня с ближайшим армейским подразделением. Дело не терпит отлагательств!
На лице у него появилась неуверенность, но тут экран мигнул, и сразу возникло новое изображение, на этот раз военный центр связи. На душе стало тепло и спокойно, потому что все как один там сидели тоже по пояс голые, включая и молодого офицера на первом плане. Я готов был расцеловать его, но вместо этого лишь сказал:
— У меня важное сообщение. Соедините меня через Пентагон с Белым домом.
— Кто вы такой?
— Сейчас нет времени! Я агент секретной службы, но мои документы вам все равно ничего не скажут. Поторопитесь!
Возможно, я уговорил бы этого офицера, но его вытеснил из поля зрения камеры командир.
— Немедленно приземляйтесь!
— Послушайте, капитан, — сказал я. — У меня срочное сообщение. Вы должны соединить…
— А у меня приказ! — отрубил он. — Уже три часа, как гражданским машинам запрещено подниматься в воздух. Немедленно приземляйтесь!
— Но я должен…
— Если вы не приземлитесь, вас собьют. Мы отслеживаем вашу траекторию. Я запускаю ракету — она взорвется в полумиле впереди. Любой другой маневр, кроме захода на посадку, и следующая будет ваша.
— Да послушайте же вы наконец! Я приземлюсь, но мне нужно…
Он просто отключился, и я остался перед пустым экраном.
Первая ракета взорвалась даже ближе чем в — полумиле. Пришлось садиться.
Посадка вышла не очень удачная, но все обошлось: и я, и пассажир остались целы. Ждать пришлось недолго. Меня осветили ракетами и, не успел я проверить приборы, как рядом начали приземляться военные машины. Меня потащили в штаб, где я лично встретился с тем капитаном. Он даже дал мне поговорить с Белым домом. Правда, уже после того, как его психологи допросили меня под гипнозом и привели в чувство дозой стимулятора. К тому времени в Вашингтоне было 1:13. Операция “Ответный удар” началась один час и тридцать минут назад.
Старик выслушал мои выводы, пробурчал что-то неразборчиво и мрачно, затем сказал, чтобы я отыскал его утром.

19

Операция “Ответный удар” провалилась, как не проваливалась никакая другая в истории американской армии. Не операция, а “пшик”. Десант планировался ровно в полночь, сразу более чем в 9600 точках, в перечень которых входили редакции газет, диспетчерские транспортные службы, релейные телестанции и прочие важные учреждения. Группы состояли из отборных парашютистов-десантников и техников — последние, чтобы наладить связь с захваченными пунктами.
После чего все местные станции должны были передать обращение Президента. Предполагалось, что на отвоеванных у врага территориях сразу же вступит в силу режим “Голая спина”.
И все. Война закончена, останется мелкая подчистка.
В двадцать пять минут после полуночи начали поступать первые доклады о том, что такие-то и такие пункты захвачены. Чуть позже пошли просьбы о подкреплениях с других точек. К часу ночи были высланы последние резервные подразделения, но в Вашингтоне по-прежнему считали, что операция развивается успешно — настолько успешно, что в некоторых случаях командиры сами вылетали в районы боевых действий и докладывали с мест.
Больше о них никто ничего не слышал.
Красная зона поглотила ударную группировку, словно ее и не было. Одиннадцать тысяч с лишним боевых машин, более ста шестидесяти тысяч десантников и техников, семьдесят один старший офицер — стоит ли продолжать? Соединенные Штаты потерпели самое страшное со времен Черного Воскресенья поражение. Я не собираюсь критиковать Мартинеса, Рекстона, объединенный штаб и, тем более, этих бедолаг десантников. Операция планировалась исходя из представлений, которые в то время казались правильными; положение требовало быстрых, решительных действий с привлечением лучших людей.
Наверно, только после рассвета, как я понимаю, до Мартинеса и Рекстона наконец дошло, что победные рапорты попросту сфабрикованы их же людьми. Нашими людьми, но уже захваченными в рабство и участвующими в маскараде. После моего доклада, который опоздал больше чем на час и уже не мог остановить операцию, Старик пытался убедить их не посылать в красную зону подкрепления, но они несколько ошалели от успеха и хотели поскорее добиться чистой победы.
Старик просил Президента, чтобы тот настоял на визуальных проверках, однако связь с операционными группами поддерживалась через орбитальную станцию “Альфа”, и каналов для видеоинформации не хватало.
— Что вы паникуете? — огрызнулся Рекстон. — Как только мы отберем у них местные релейные телестанции, наши парни подключатся к наземной трансляционной сети, и у вас будет столько видеоподтверждений, сколько вы захотите.
Когда Старик попытался объяснить, что к тому времени будет уже поздно, Рекстон не выдержал:
— Черт бы вас побрал! Вы что, хотите, чтобы я положил еще тысячу человек только для того, чтобы у вас не тряслись поджилки?
Президент его поддержал.
К утру они получили свои “видео-подтверждения”. Телевизионные станции в центральных регионах страны гнали в эфир все те же заезженные передачи: “Мэри-Солнышко желает вам доброго утра”, “Завтрак с Браунами” и прочую чепуху. Обращение Президента не прозвучало ни по одному каналу, и ни одна станция не признала, что произошло что-то необычное. К четырем утра доклады десантных подразделений вообще перестали поступать, а лихорадочные попытки Рекстона связаться с ними ни к чему не привели. Ударная группировка “Освобождение” просто прекратила свое существование. Spurlos versenkt2.
Со Стариком я увиделся только в одиннадцать. Он выслушал мой, теперь уже более обстоятельный доклад, ни разу не перебив, и даже не отчитав меня — отчего я почувствовал себя совсем гнусно.
Но едва он собрался вернуться к своим делам, я спросил:
— Как насчет пленного? Он подтвердил мои выводы?
— Он-то? Пока без сознания. Врачи полагают, он не выживет.
— Я бы хотел его увидеть.
— Занимайся лучше своим делом.
— Э-э-э… У тебя есть для меня какое-то дело?
— Думаю, тебе нужно… Нет, лучше вот что: сгоняй в зоопарк. Там тебе кое-что покажут, и ты сразу увидишь все, что узнал в Канзас-Сити, в новом свете.
— В смысле?
— Найдешь доктора Хораса, заместителя директора. Скажешь, что ты от меня.
Доктор Хорас, небольшого роста, приятный, общительный человечек, здорово напоминавший одного из своих бабуинов, сразу направил меня к доктору Варгасу, специалисту по экзобиологии, тому самому Варгасу, что участвовал во второй экспедиции на Венеру. Он-то и показал мне, что случилось. Если бы мы со Стариком вместо того, чтобы рассиживаться на скамейке у Белого дома, отправились в Национальный зоопарк, мне просто не пришлось бы летать в Канзас-Сити. Десяток паразитов, что мы поймали в Конгрессе, плюс еще два, пойманные на следующий день, были отправлены в зоопарк и пересажены на человекоподобных обезьян — в основном, на шимпанзе и орангутангов. С гориллами решили не рисковать. Директор распорядился запереть их в больничном корпусе. Двух шимпанзе, Абелардо и Элоизу, которые раньше жили вместе, разделять не стали и поместили в одну клетку. Это, кстати, лишний раз доказывает, как трудно нам перестроить свою психологию, когда мы имеем дело с титанцами. Даже люди, которые пересаживали паразитов, воспринимали результат как обезьян, а не как титанцев.
В соседнем вольере размещалась семья больных туберкулезом гиббонов. Из-за болезни их не использовали в качестве носителей, и никакого сообщения между вольерами не было. Друг от друга они отделялись выдвижной перегородкой на замке, а вентиляция у каждого была отдельная. Однако на следующее утро перегородка оказалась выдвинута, а гиббоны и шимпанзе — вместе. Каким-то образом Абелардо и Элоиза открыли замок. Замки там специальные, обезьяны открыть их не могут, но против “обезьяны-плюс-титанцы” они не устояли.
Итак, пять гиббонов, два шимпанзе и два титанца. Но на следующий день ученые обнаружили семь обезьян и семь паразитов.
Известно об этом стало за два часа до моего отлета в Канзас-Сити, но Старику вовремя не сообщили, иначе он бы уже знал, что Канзас-Сити наводнен пришельцами. Да и я бы, видимо, догадался. Если бы Старику сказали про гиббонов, операция “Ответный удар” так бы и не началась.
— Я видел обращение Президента, — сказал доктор Варгас. — Не вы ли тот человек… Я имею в виду, не вы ли…
— Да-да. Тот самый, — ответил я коротко.
— Тогда вы очень многое можете рассказать нам об этом феномене.
— Наверно, должен бы, но, к сожалению, не могу, — медленно признался я.
— Хотите сказать, что, пока вы были их… э-э-э… пленником, вам не доводилось наблюдать размножение делением?
— Верно. — Я задумался. — Во всяком случае, мне так кажется.
— Но насколько я понял, после разделения э-э-э… жертвы сохраняют все воспоминания.
— Это и так, и не так… — Я попытался объяснить ему то странное, как бы отрешенное состояние, в котором пребывает человек во власти хозяина.
— Возможно, это случается во время сна.
— Может быть. Но кроме сна, есть другие периоды, которые трудно вспомнить. Это их прямые “конференции”.
— Конференции?
Я объяснил, и у него загорелись глаза.
— О, вы имеете в виду конъюгации!
— Нет, я имею в виду “конференции”.
— Очевидно, мы говорим об одном и том же. Как же вы не понимаете? Конъюгации и деление… Они размножаются по собственной воле, когда позволяет наличие свободных носителей. Надо полагать, один контакт на одно деление. Затем, когда появляется возможность, происходит деление, и буквально в считанные часы появляются два новых взрослых паразита. Может быть, даже быстрее.
Если он прав — а глядя на гиббонов, в этом трудно было усомниться, — тогда почему мы в Конституционном клубе так зависели от поставок? Или может быть, я ошибаюсь? На самом деле, я мало что тогда понимал. Делал только то, что приказывал хозяин, и видел только то, что попадало на глаза. Но, во всяком случае, стало понятно, откуда в Канзас-Сити столько паразитов. Имея в наличии космический корабль с запасом транзитных ячеек и достаточно большое “стадо” носителей, титанцы просто начали размножаться, пока не догнали числом землян.
Допустим, в том корабле, который, по нашим предположениям, приземлился около Канзас-Сити, прилетела тысяча паразитов. Допустим также, что при благоприятных условиях они делятся каждые двадцать четыре часа.
Первый день — тысяча паразитов.
Второй день — две тысячи.
Третий день — четыре тысячи.
К концу первой недели, то есть на восьмой день, их будет сто двадцать восемь тысяч.
Через две недели — больше шестнадцати миллионов.
Однако нам ничего о них не известно точно. Может быть, они способны делиться чаще. Может, один корабль способен доставить десять тысяч ячеек. Или больше. Или меньше. Допустим, они начали с десяти тысяч и делятся каждые двенадцать часов. Через две недели получится…
БОЛЬШЕ ДВУХ С ПОЛОВИНОЙ ТРИЛЛИОНОВ!!!
Цифра просто не укладывалась в голове. Совершенно чудовищная цифра. На всей Земле не наберется столько носителей, даже если к людям приплюсовать обезьян.
Похоже, на нас обрушится целая лавина паразитов. Причем очень скоро. Даже в Канзас-Сити я не чувствовал себя так скверно.
Доктор Варгас представил меня доктору Макилвейну из Смитсоновского института. Макилвейн занимался сравнительной психологией и, по словам доктора Варгаса, именно он написал книгу “Марс, Венера, Земля: исследование побудительных мотиваций”. Варгас ожидал, что это произведет на меня впечатление, но я книгу не читал. И вообще, как можно изучать мотивации марсиан, если все они вымерли еще до того, как мы слезли с деревьев?
Ученые принялись спорить о чем-то своем, а я продолжал наблюдать за гиббонами. Затем Макилвейн спросил:
— Мистер Нивенс, а как долго длятся эти “конференции”?
— Конъюгации, — поправил его Варгас.
— Конференции, — повторил Макилвейн. — Этот аспект более важен.
— Но позвольте, доктор, — не уступал Варгас, — конъюгация это способ обмена генами, посредством которого мутации распространяются на…
— Антропоцентризм, доктор! Вы не можете с уверенностью утверждать, что эта форма жизни имеет гены.
Варгас покраснел.
— А вы хотите предположить что-то еще?
— Сейчас нет. Но повторяю, доктор, вы оперируете недостоверными аналогиями. У всех, без исключения, форм жизни есть только одна общая характеристика, и эта характеристика — стремление выжить.
— И размножаться, — добавил Варгас.
— А предположим, существо бессмертно и ему не нужно размножаться?
— Но… — Варгас пожал плечами и махнул рукой в сторону обезьян. — Мы ведь уже знаем, что они размножаются.
— Я все же думаю, — ответил Макилвейн, — что это не размножение. Мне кажется, что мы имеем дело с единым организмом, который стремится захватить для себя побольше жизненного пространства. Согласитесь, доктор, зиготы, гаметы — к этому порой так привыкаешь, что начисто забываешь о возможности существования и других принципов.
— Но во всей Солнечной системе… — начал было Варгас.
— Антропоцентризм, терроцентризм, солоцентризм, — перебил его Макилвейн, — это все провинциальные подходы. Возможно, эти существа прилетели к нам из другой звездной системы.
— Ничего подобного! — вставил я. В мозгу вдруг вспыхнуло изображение Титана, и одновременно мне снова сдавило горло.
На мою реплику никто не обратил внимания. Макилвейн продолжал:
— Возьмите, к примеру, амебу. Кстати, по сравнению с нами, эта форма жизни проще, но гораздо более успешна в плане эволюции. Мотивационная психология амебы…
Дальше я слушать не стал. Свобода слова есть свобода слова, и если человеку хочется, он может сколько угодно рассуждать о “психологии” амебы, но слушать это никто не обязан.
Затем они занялись экспериментами, что несколько подняло их в моих глазах. Варгас распорядился перевести бабуина с паразитом на спине в клетку с шимпанзе и гиббонами. Едва новичок оказался в клетке, они все сошлись в круг спиной к спине и устроили переговоры от паразита к паразиту.
— Вот видите! — Макилвейн ткнул пальцем в сторону клетки. — Эти “конференции” нужны им не для размножения, а, прежде всего, для обмена информацией. Временно разделенный на части организм вновь соединился.
То же самое мог сказать им и я, только без этой трескучей терминологии: хозяин, который долго был без контакта со своими, первым делом вступает в прямые переговоры.
— Гипотеза! Где доказательства? — фыркнул Варгас. — Сейчас у них просто нет возможности размножаться. Джордж!
Он подозвал бригадира лабораторных рабочих и велел доставить еще одну обезьяну.
— Маленького Эйба? — спросил бригадир.
— Нет, мне нужна обезьяна без паразита. Знаешь что, пусть будет Краснокожий.
— Док, может, не надо Краснокожего? Жалко, — попытался возразить бригадир.
— Ничего с ним не сделается.
— Может, лучше Сатану? Все равно противный, зараза.
— Ладно, давай его сюда.
Привезли Сатану, черного как уголь шимпанзе. Возможно, в других обстоятельствах он бывал агрессивен, но сейчас вел себя очень тихо. Когда его запустили в клетку к обезьянам с паразитами, он прижался спиной к дверце и жалобно заскулил. Мы словно казнь наблюдали. Я держал себя в руках — человек, в конце концов, ко всему привыкает, — но панический страх обезьяны оказался заразительным: захотелось сбежать.
Поначалу обезьяны с паразитами просто смотрели на Сатану, не отрывая глаз, — ну прямо суд присяжных, — и продолжалось это довольно долго. Повизгивание Сатаны сменилось низкими стонами, и он закрыл лицо руками.
— Смотрите, доктор! — вдруг воскликнул Варгас.
— Что? Где?
— Люси, старая самка. Вон там. — Он указал рукой.
Видимо, у чахоточных гиббонов она была за главного. Люси стояла спиной к нам, и мы увидели, что паразит у нее на загривке собрался в ком, а затем на нем появилась радужная линия — прямо посередине.
Паразит начал делиться. Сначала появилась трещина как на лопнувшем яйце, и всего через несколько минут процесс деления закончился. Один из новых паразитов устроился по центру на позвоночнике Люси, второй медленно пополз вниз. Обезьяна присела на корточки, почти касаясь задом пола, и паразит с легким шипением плюхнулся на бетон. Затем заскользил к Сатане. Тот хрипло взвыл и полез под потолок.
И что вы думаете? Они отрядили команду, чтобы его притащили обратно — двух гиббонов, шимпанзе и бабуина. Сатану оторвали от решетки, стащили вниз и разложили на полу.
Паразит подполз ближе.
Когда до Сатаны осталось фута два, он медленно вырастил псевдоподию — гибкое щупальце, которое тянулось и извивалось, словно змея. Щупальце взвилось в воздух и хлестнуло Сатану по ноге. Остальные обезьяны тут же его отпустили, но черный шимпанзе продолжал лежать без движения.
Титанец притянул себя щупальцем, устроился на ноге, а затем медленно пополз вверх. Когда он добрался до основания позвоночника, Сатана сел. Потом встряхнулся и двинулся к остальным обезьянам.
Варгас и Макилвейн опять затеяли яростный спор. Происшедшее их, видимо, совсем не тронуло, а у меня возникло дикое желание крушить и уничтожать — мстить за себя, за Сатану, за всех обезьяноподобных.
Макилвейн утверждал, что мы стали свидетелями совершенно нового, в принципе незнакомого человеку явления: разумное существо, достигшее в ходе эволюции бессмертия и продолжающее себя в каждой отдельной личности. Или в групповой личности — здесь они сами начали путаться. Макилвейн предположил, что это существо хранит воспоминания с момента его формирования как вида. Затем он сравнил паразитов с четырехмерным червем в пространстве-времени, отдельные части которого переплетены в единый организм, и тут их понесло в такие дебри, что слушать это стало просто невыносимо.
Я же своего мнения не имел, но и не особенно на этот счет беспокоился. Паразитов я воспринимал только в одном плане: мне хотелось убивать их и как можно больше.

20

Как ни странно, когда я вернулся в Белый дом, Старик оказался свободен: Президент отбыл на закрытую сессию ООН. Я рассказал Старику, что видел, и какое впечатление произвели на меня Варгас и Макилвейн.
— Ну прямо как бойскауты, которые хвастаются друг перед другом альбомами с марками. По-моему, они даже не понимают, насколько все серьезно.
Старик покачал головой.
— Ты их недооцениваешь, сынок. Если кто и сумеет найти выход, то на них надежды больше, чем на нас с тобой.
— Ха! — сказал я (хотя, может быть, тогда прозвучало более крепкое словцо). — Дай бог, чтобы они паразитов своих не растеряли.
— А тебе уже рассказали про слона?
— Про какого слона? Они мне вообще ничего не рассказали. Я их, похоже, мало интересовал; они больше друг другом занимались.
— Ты просто не понимаешь, что такое “увлеченность исследователя”. А насчет слона… Одна обезьяна с наездником каким-то образом сбежала. Позже раздавленный труп обезьяны нашли в слоновнике. И один из слонов исчез.
— Ты хочешь сказать, что где-то в окрестностях бродит слон с паразитом? — Мне чуть плохо не стало, когда я представил себе эту картину: все равно что танк с кибернетическим мозгом.
— Слониха, — поправил меня Старик. — Ее нашли в Мэриленде. Она спокойно поедала на поле капусту. Уже без паразита.
— И куда же он делся? — Я невольно огляделся по сторонам.
— В деревне неподалеку пропала летающая машина. Я думаю, что паразит уже где-то по ту сторону Миссисипи.
— Кто-нибудь из людей пропал?
Он пожал плечами.
— Это свободная страна, так что кто знает? Одно радует: паразиты не могут скрываться на человеке за пределами красной зоны.
Последняя его реплика заставила меня вновь задуматься о том, что я увидел в зоопарке, но не осознал сразу. Смутная догадка маячила совсем близко, но никак не давалась в руки. Старик тем временем продолжал:
— Правда, нам потребовались довольно суровые меры, чтобы заставить людей соблюдать режим “Голая спина”. Президент до сих пор получает заявления протеста — в основном, от всяких блюстителей нравственности. А тут еще и Национальная ассоциация галантерейщиков подключилась.
— В смысле?
— Можно подумать, мы делаем это, чтобы распродать их дочерей по борделям. Была тут недавно одна делегация, “Матери республики” или еще что-то в таком же духе.
— И что, Президент вынужден тратить свое время на это? Сейчас?
— Нет. Их принимал Макдоно. Но он и меня потащил. — Старик скривился. — Мы им сказали, что они не увидят Президента, пока не разденутся догола. Только это их и остановило.
Беспокоившая меня мысль наконец оформилась.
— А знаешь, может быть, и до этого дойдет.
— До чего?
— Придется заставлять людей раздеваться.
Старик закусил губу и задумался.
— На что ты намекаешь?
— А нам точно известно, что паразит может присасываться к человеку только на плечах?
— Тебе лучше знать.
— В том-то и дело. Мне казалось, я знаю, но теперь совсем не уверен. Пока я был… э-э-э… с ними, мы так и делали. Однако… — Я подробно рассказал Старику, что произошло, когда Варгас подсадил беднягу Сатану к титанцам. — Обезьяна начала двигаться, едва паразит дополз до основания позвоночника. Я уверен, титанцы предпочитают присасываться поближе к головному мозгу, но не исключено, что они с таким же успехом могут спрятаться у человека в штанах, вытянув небольшой отросток до спинного мозга.
— Хм… Помнишь, сынок, тот первый раз на базе, когда я заставил всех раздеться догола? Как ты догадываешься, это не случайно.
— Видимо, ты был прав. Они могут прятаться на теле человека где угодно. Взять хотя бы эти твои “семейные трусы”. Там запросто может пристроиться паразит, а люди просто решат, что у тебя отвислый зад.
— Хочешь, чтобы я разделся?
— Я придумал проверку получше — “канзасский захват”. — Может, это и прозвучало как шутка, но я говорил на полном серьезе. И, не дав ему опомниться, с размаху хватил пятерней с полусогнутыми пальцами пониже спины.
Старик не стал возмущаться, а взял и проверил меня тем же способом.
— Однако это тоже не дело, — грустно заметил он, когда мы сели. — Нельзя же в самом деле ходить по улицам и лупить по мягким частям всех женщин подряд.
— Может быть, придется, — сказал я. — Иначе все должны будут ходить голыми.
— Ладно, мы проведем кое-какие эксперименты.
— В смысле? — спросил я.
— Помнишь, у нас были эти панцири, закрывающие плечи и позвоночник? Толку от них не много, разве что спокойнее себя чувствуешь. Так вот я хочу попросить доктора Хораса пристроить обезьяне такой же панцирь, чтобы только ноги оставались открытыми, и посмотрим тогда, что получится. Можно еще и с другими частями тела поэкспериментировать.
— М-да. Но может, не стоит брать для этого обезьян, босс?
— Почему?
— Э-э-э… слишком уж они на людей похожи.
— Черт побери, нельзя же приготовить омлет…
— …не разбив яиц. Знаю. Но эта затея мне все равно не нравится.

21

Следующие несколько дней я выступал перед всякими пентагоновскими шишками, отвечал на их дурацкие вопросы о том, что титанцы едят на ленч, и объяснял, как лучше подступиться к человеку, которого оседлал паразит. Меня представляли в качестве “эксперта”, но добрая половина “учеников” почему-то считала, что они знают о титанцах гораздо больше, чем я.
Тем временем паразиты надежно удерживали красную зону, но не могли выбраться оттуда незамеченными — во всяком случае, мы на это надеялись. Сами мы тоже не пытались больше проникнуть на их территорию, потому что, как ни крути, каждый паразит держал в заложниках одного из наших людей. От ООН помощи ждать не приходилось. Президент предложил им ввести режим “Голая спина” на всей планете, но участники сессии мялись, хмыкали, нерешительно переглядывались и в конце концов переадресовали предложение специальному комитету для дополнительной проверки. На самом деле, нам просто никто не верил. В доме пожар, но люди понимают это, только когда горит прямо под ногами. Врагу такая ситуация, понятно, на руку.
Некоторые страны, впрочем, защищали сами национальные традиции. Финн, который два дня подряд откажется от сауны в компании своих друзей, на третий уже вызовет подозрения. У японцев насчет наготы тоже никаких комплексов. В относительной безопасности были южные моря и значительная часть Африки. Во Франции, сразу после третьей мировой войны, стал невероятно популярен нудизм — во всяком случае, по выходным, — так что паразиту там просто негде спрятаться. Зато в тех странах, где традиционная стыдливость еще сохраняла силу, титанец мог скрываться до тех пор, пока его носитель не протухнет. Это относилось к самим Соединенным Штатам, Канаде, Англии — особенно к Англии.
В Лондон были отправлены воздухом три паразита (вместе с обезьянами). Как я понимаю, Король, вслед за американским Президентом, решил показать своему народу пример, однако премьер-министр, подстрекаемый архиепископом Кентерберийским, просто запретил ему. Сам архиепископ даже не удосужился взглянуть на титанцев: моральный облик, мол, гораздо важнее любых мирских напастей. Средства массовой информации об этой истории умолчали, и, может быть, она не соответствует действительности, но как бы там ни было, нежные британские телеса по-прежнему укрыты от холодных взглядов чужеземцев.
Русская пропаганда набросилась на нас, едва правительство определило свое отношение к данному вопросу. Все происшедшее они охарактеризовали как “безумную фантазию американских империалистов”. И почему, подумалось мне, титанцы не напали сначала на Россию? Страна для них просто идеальная. Или… Может, они давно уже напали? Но тогда изменилось ли там хоть что-нибудь?
Самого Старика я все это время не видел. Задания мне передавал его заместитель Олдфилд. Соответственно, я не знал, что охрана Президента передана другим людям, и Мэри вернулась на базу. В баре Отдела мы встретились с ней совершенно случайно.
— Мэри! — крикнул я, споткнулся и чуть не полетел на пол.
На ее губах медленно расцвела сладостная улыбка. Она подвинулась, чтобы я сел рядом, и прошептала:
— Здравствуй, милый!
Мэри не спрашивала, чем я занимался, не дулась за то, что я пропал, и даже не жаловалась, что меня не было слишком долго. Что прошло, то прошло.
Зато я тараторил без умолку:
— Нет, это просто замечательно! А я думал, ты по-прежнему укладываешь Президента спатки. Давно ты здесь? Когда тебе обратно? Слушай, давай я тебя чем-нибудь угощу? О, у тебя уже есть. — Я начал было выстукивать на клавиатуре заказ для себя, но рюмка появилась на столе сама. — О! Как она здесь оказалась?
— Я сделала заказ, когда увидела тебя в дверях.
— Мэри, я тебе уже говорил, что ты бесподобна?
— Нет.
— Тогда слушай: ты бесподобна!
— Спасибо.
— Надолго ты освободилась? — продолжал болтать я. — Слушай, а как бы тебе несколько дней отдохнуть? Не могут же они держать тебя на работе двадцать четыре часа в сутки, неделю за неделей, совсем без передышки? Я сейчас пойду к Старику и скажу ему…
— Меня отпустили отдохнуть, Сэм.
— …все что я о нем… А?
— Меня отпустили.
— Серьезно? Надолго?
— До вызова. Сейчас все увольнения до вызова.
— Но… И давно ты отдыхаешь?
— Со вчерашнего дня. Сижу здесь и жду тебя.
— Со вчерашнего дня! — Весь предыдущий день мне пришлось читать пентагоновским шишкам лекции, глупые лекции, которые совершенно их не интересовали. Я вскочил. — Жди меня здесь. Я сейчас вернусь.
Когда я влетел в кабинет Олдфилда, он оторвался от бумаг и устало спросил:
— Ну тебе-то чего еще нужно?
— Шеф, я насчет этого сеанса вечерних сказок, который запланировали для меня на сегодня. Его лучше отменить.
— С какой стати?
— Я заболел. Мне давно полагается отпуск по болезни, и я хочу им воспользоваться.
— У тебя, по-моему, с головой не все в порядке.
— Точно! С головой. Голоса чудятся. Все за мной следят. И мне постоянно снится, что я опять у титанцев. — Последнее, впрочем, было чистой правдой.
— С каких это пор помешательство стало препятствием для работы в Отделе? — Он явно ждал, как я выкручусь.
— Слушай, ты меня отпустишь или нет?
Олдфилд покопался в своих бумагах, нашел нужную и порвал ее на куски.
— О’кей. Телефон держи под рукой. Тебя могут вызвать в любую минуту. А теперь проваливай.
Что я и сделал. Едва я вошел, Мэри подняла взгляд и снова расцвела в улыбке.
— Хватай свои вещи. Мы уходим, — сказал я.
Она даже не спросила, куда, просто встала. Я поднял свою рюмку, сделал один глоток и пролил чуть не все остальное. Мы даже словом перекинуться не успели, как оказались наверху, на пешеходном уровне. Только тут я спросил:
— Так. Где ты хочешь, чтобы мы поженились?
— Сэм, мы ведь это уже обсуждали.
— Конечно, теперь мы просто это сделаем. Так где?
— Сэм, дорогой мой, я сделаю, как ты скажешь. Но я по-прежнему против.
— Почему?
— Знаешь, Сэм, поедем ко мне? Я тебе обед приготовлю.
— О’кей, приготовишь, но не там. И сначала мы поженимся.
— Ну пожалуйста, Сэм…
— Давай-давай, парень. Она уже сдается, — посоветовал кто-то рядом.
Я оглянулся и увидел, что вокруг собралась довольно приличная толпа зрителей, махнул рукой и сердито крикнул:
— Вам что, делать всем нечего? Шли бы лучше выпили!
В толпе лишь бесстрастно прокомментировали:
— Я бы на его месте согласился.
Я схватил Мэри за руку, молча потащил к такси и только когда мы забрались в машину, обиженно спросил:
— Ладно. Почему ты не хочешь за меня замуж? У тебя есть какие-то причины?
— Но зачем, Сэм? Я и так твоя. Тебе не нужен контракт.
— Как зачем? Затем, что я тебя люблю, черт побери!
Мэри какое-то время молчала, и я уже начал думать, что чем-то обидел ее. Потом наконец ответила, но так тихо, что я едва ее расслышал.
— Раньше ты мне этого не говорил, Сэм.
— Как же? Не может быть.
— Нет, я уверена, что не говорил. Почему?
— М-м-м… Не знаю. Видимо, по недосмотру. И я не совсем понимаю, что означает слово “любовь”.
— Я тоже, — тихо произнесла она. — Но мне нравится, как ты это говоришь. Скажи еще раз, а?
— Э-э-э… О’кей. Я тебя люблю. Я люблю тебя, Мэри.
— Сэм…
Она прижалась ко мне и задрожала от волнения. Я чуть встряхнул ее.
— А ты?
— Я? О, я тоже тебя люблю, Сэм. С тех самых пор…
— С каких пор?
Я думал, она скажет, что с тех пор, как я заменил ее в операции “Интервью”, но оказалось, нет.
— Я полюбила тебя, когда ты залепил мне пощечину.
Ну где тут логика?
Машина медленно курсировала вдоль коннектикутского побережья. Я разбудил водителя и попросил доставить нас в Вестпорт, где мы сразу же направились в мэрию. Я подошел к стойке в бюро санкций и лицензий и обратился к клерку:
— Мы можем здесь пожениться?
— Это как пожелаете, — ответил он. — Охотничьи лицензии налево, лицензии на собак направо. А здесь золотая середина. Надеюсь.
— Что ж, отлично, — сказал я серьезно. — Будьте добры, оформите нам лицензию.
— Конечно. О чем речь? Каждый должен испытать это хотя бы один раз в жизни, как я всегда говорил моей старухе. — Он достал бланк. — Ваши серийные номера, пожалуйста.
Мы назвали номера.
— Так. Не регистрировал ли кто-то из вас брак в другом штате?
Нет, не регистрировал.
— Вы уверены? Если после регистрации обнаружатся другие контракты, этот утратит силу.
Мы снова подтвердили, что оба никогда не вступали в брак.
— Какой срок? Возобновляемый контракт или на всю жизнь? Если больше десяти лет, такса такая же, как на всю жизнь. Если меньше шести месяцев, то это не ко мне: можете получить упрощенный контракт у авторегистратора вон там, у стены.
— На всю жизнь, — тихо ответила Мэри.
Клерк удивленно вскинул брови.
— Леди, вы уверены, что делаете правильный выбор? Возобновляемый контракт с автоматическим продлением столь же постоянен, но если вы передумаете, вам не придется обращаться в суд.
— Вы слышали, что сказала леди?
— О’кей-о’кей. Финансовая политика определяется одной из сторон, взаимным согласием или закрепляется контрактом?
— Контрактом, — ответил я, и Мэри кивнула.
— Контрактом так контрактом, — согласился он, пробежав пальцами по клавиатуре принтера. — Теперь самый главный вопрос: кто платит и сколько? Содержание или дарственный фонд?
— Содержание, — ответил я, поскольку на дарственный фонд моих сбережений просто не хватило бы.
— Ни то, ни другое, — твердо сказала Мэри.
— В смысле? — удивился клерк.
— Ни то, ни другое, — повторила она. — Это не денежный контракт.
Клерк откинулся на спинку стула.
— Леди, вы совершаете ошибку, — попытался уговорить он Мэри. — Джентльмен, как вы слышали, готов платить содержание, и он совершенно прав.
— Нет.
— Может быть, вам лучше посоветоваться сначала со своим адвокатом? В фойе есть общественный коммуникатор.
— Нет!
— Чтоб мне сдохнуть тогда, если я понимаю, зачем вам нужен контракт!
— Я тоже не понимаю, — успокоила его Мэри.
— Вы хотите сказать, что он вам не нужен?
— Нужен. Запишите, как я сказала: “Без содержания”.
Клерк с беспомощным видом склонился над принтером.
— Теперь, видимо, все. Проще не бывает, — сказал он и забубнил: — Клянетесь-ли-вы-оба-что-изложенные-выше-факты-верны-что-вы-регистрируете-это-соглашение-по-собственной-воле-и-не–под-влиянием-наркотических-препаратов-что-никаких-скрытых-обязательств-и-прочих-юридических-препятствий-к-заключению-и-регистрации-брака-не-существует?
Да, клянемся; да, по собственной; нет, не под влиянием; нет, не существует.
Клерк выдернул лист из принтера.
— Пожалуйста, отпечатки больших пальцев. О’кей, с вас десять долларов, включая федеральный налог.
Я расплатился, и он сунул контракт в копировальную машину.
— Копии будут высланы по адресам, соответствующим вашим серийным номерам. Все. Какого рода церемонию вы предпочитаете? Могу я чем-нибудь помочь?
— Мы не хотим никаких религиозных церемонии, — ответила Мэри.
— Тогда я могу посоветовать как раз то, что вам нужно. Старый добрый доктор Чамли. Никакого предпочтения ни одной из религий, лучшее стереосопровождение в городе, все четыре стены и настоящий оркестр. Полный набор удовольствий, включая обряд плодородия и прочее, но все чинно, с достоинством. Плюс личные отеческие советы. После него вы действительно почувствуете себя семьей.
— Нет, — теперь это сказал я.
— Да полно вам! — принялся уговаривать меня клерк. — Подумайте о молодой леди. Если она сдержит свои обязательства по контракту, второго шанса у нее не будет. Каждая девушка заслуживает, чтобы у нее была свадьба. И, честное слово, я не бог весть какие комиссионные получаю.
— Вы сами можете нас поженить? Да? — спросил я. — Тогда вперед. И давайте покончим с этой процедурой.
— А вы что, не знали? — удивленно ответил он. — В этом штате люди женятся сами. Вы уже женаты, поскольку поставили отпечатки пальцев на лицензии.
Я сказал “О!”. Мэри промолчала, и мы вышли на улицу.
На посадочной площадке к северу от города я взял напрокат машину — развалюхе исполнилось лет десять, но там стоял автопилот, так что нас она вполне устраивала. Мы облетели город по кругу, срезали над Манхэттенским кратером, и я запрограммировал автоматику. Меня переполняло счастье, и в то же время я ужасно волновался, но затем Мэри меня обняла… Не знаю уж, сколько прошло времени, но скоро — слишком скоро — послышалось “БИП! бип-бип БИП!” радиомаяка в моей хижине. Я высвободился из объятий и направил машину на посадку.
— Где это мы? — спросила Мэри сонным голосом.
— Над моей хижиной в горах, — ответил я.
— Я даже не знала, что у тебя есть хижина. Думала, мы летим ко мне.
— Там же полно капканов! И кстати, это теперь не моя хижина, а наша.
Она снова меня поцеловала, и я чуть не врезался при посадке в землю. Мне пришлось уделить несколько минут машине, а Мэри тем временем выбралась и пошла вперед. Я ее догнал уже у дома.
— Бесподобно, милый!
— Адирондак! Этим все сказано, — согласился я.
Солнце висело над самым горизонтом, а легкая дымка, окутавшая горы, придавала пейзажу какой-то особенный, удивительно объемный вид.
Мэри обернулась.
— Да. Только я не природу имела в виду, а твой дом. Давай зайдем?
— Конечно. Только это, скорее, просто хижина.
В общем-то, так она и планировалась. Внутри даже бассейна не было. Приезжая сюда, я хотел чтобы город оставался где-то там, далеко позади. Корпус — стандартный, из стали и стеклопластика, но снаружи обшит особо прочными плитами — тоже пластик, но в форме бревен. Внутри — все просто: одна большая гостиная с настоящим камином, мягкими коврами и низкими креслами. Все необходимое оборудование марки “Компакто Спешиал” находилось под фундаментом: кондиционер, энергоблок, фильтры, аудиооборудование, водоснабжение и канализация, радиационные датчики, сервомеханизмы — все, кроме морозильника и кухонного оборудования, упрятано вниз, и ни забот, ни хлопот. Даже стереоэкраны не сразу заметишь, пока они не включены. Почти настоящая бревенчатая хижина, но с водопроводом.
— Очень милая хижина, — сказала Мэри серьезным тоном. — Большой роскошный дом мне бы, наверно, не понравился.
— Значит, нас уже двое. — Я набрал комбинацию на шифрозамке, дверь разошлась в стороны, и Мэри прошмыгнула внутрь. — Эй! Ты куда?
Она вернулась на порог.
— Что такое, Сэм? Я что-то сделала не так?
— Еще бы! — Я вытащил ее на улицу, затем поднял на руки, перенес через порог, поцеловал и поставил. — Вот, теперь ты у себя дома.
Когда мы вошли, включился свет. Мэри обвела гостиную взглядом, повернулась и бросилась мне на шею.
— Дорогой…
Спустя какое-то время, она меня отпустила и принялась бродить по комнате, останавливаясь то тут, то там, приглядываясь, трогая вещи.
— Знаешь, Сэм, если бы я планировала обстановку сама получилось бы то же самое.
— У меня, к сожалению, только одна ванная, — признался я. — Будем жить в суровых полевых условиях.
— Меня это вполне устраивает. Я даже счастлива; теперь я знаю, что ты не водил сюда своих женщин.
— Каких женщин?
— Сам знаешь, каких. Если бы ты задумал этот дом как любовное гнездышко, здесь была бы вторая ванная комната.
— Тебя не проведешь.
Она не ответила и ушла на кухню. Спустя секунду оттуда донесся радостный визг.
— Что случилось? — спросил я, направляясь к ней.
— Я совсем не ожидала найти в холостяцком доме такую кухню.
— А я, кстати, неплохо готовлю. Мне хотелось хорошую кухню, вот я и купил все, что нужно.
— Бесподобно! Но теперь готовить для тебя буду я.
— Хорошо, это твоя кухня. Распоряжайся. Но может быть, ты хочешь сначала сполоснуться? Я пропущу тебя вперед. А завтра мы выпишем каталог и закажем еще одну отдельную ванную. Ее доставят воздухом.
— Иди первым, — сказала она. — Я пока поставлю обед.
Домашняя жизнь началась у нас так гладко и естественно, словно мы были женаты уже несколько лет. Нет, я не говорю, что медовый месяц прошел скучно, или что мы не узнали друг о друге ничего нового — ни в коем случае. Но мы уже знали достаточно — особенно Мэри — отчего и казалось, что нашей семье не первый год.
В памяти те дни сохранились не очень ясно. Помню только ощущение счастья. Видимо, я успел забыть, что это такое, или просто не понимал раньше. Да, случалось, кто-то вызывал у меня интерес. Случалось, я увлекался. Это славно, забавно, весело, но счастлив я ни с кем не был.
Мы ни разу не включали стерео и ничего не читали. Никого не видели и ни с кем не говорили. Только на второй день сходили пешком до поселка, потому что мне хотелось показаться на людях с Мэри. На обратном пути мы проходили мимо хибары местного отшельника Старого Джона по прозвищу Горный Козел, который присматривал за моим домом, и, увидев его, я помахал рукой.
Он помахал в ответ. Одет Джон был как обычно: старая армейская куртка, вязаная шапка, шорты и сандалии. Я хотел предупредить его насчет режима “Голая спина”, но передумал и вместо этого крикнул:
— Пришли ко мне Пирата!
— Кто такой Пират, дорогой? — спросила Мэри.
— Увидишь.
Едва мы вернулись домой, появился Пират, здоровый хулиганистый кот: дверца, что я для него сделал, открывалась на его “мяу”. Он вошел, высказал все, что думает о хозяевах, которые исчезают слишком надолго, затем простил и ткнулся мордой мне в ноги. Я потрепал его по спине, и Пират отправился обследовать Мэри. Та опустилась на колени, пытаясь привлечь его звуками, которые издают обычно люди, понимающие кошачьи повадки, однако Пират оставался на месте и долго ее разглядывал, не скрывая своей подозрительности. Затем вдруг прыгнул на руки и, заурчав, уткнулся в подбородок.
— Ну, слава богу, — произнес я с облегчением. — А то я уж думал, что он не разрешит тебя оставить.
Мэри посмотрела на меня и улыбнулась.
— Не беспокойся. Я сама на две трети кошка.
— А еще на треть кто?
— Узнаешь.
С тех пор Пират почти все время оставался с нами; Мэри он уделял внимания даже больше, чем мне. Я его выгонял только из спальни — Мэри и кот протестовали, но тут я был неумолим.
Мэри очень неохотно говорила о прошлом — видимо, считала, что это ни к чему. Она слушала, когда я говорил о себе, но свое прошлое обсуждать отказывалась. Как-то раз, когда я пристал к ней с расспросами, она просто сменила тему, сказав:
— Пойдем полюбуемся закатом.
— Каким закатом? — недоуменно спросил я. — Мы же только что позавтракали. — Однако эта путаница со временем вернула меня в реальный мир. — Мэри, сколько мы уже здесь?
— А это имеет значение?
— Еще как имеет. Прошло, наверно, больше недели. Наши телефоны могут зазвонить в любую минуту — и все: назад на галеры.
— Да, но зачем беспокоиться заранее?
Однако я уже не мог успокоиться. Мне загорелось узнать, какое сегодня число. Можно было, конечно, включить стерео, но там наверняка наткнешься на сводку новостей, а это себе дороже: я все еще притворялся, что мы с ней в каком-то другом мире, где нет никаких титанцев.
— Мэри, — спросил я. — У тебя есть “Темпус”? Много?
— Ни одной пилюли.
— Ладно. У меня хватит на двоих. Давай растянем наш отпуск. Вдруг нам осталось всего двадцать четыре часа? Можно превратить их в целый месяц субъективного времени.
— Не надо.
— Но почему? Нам только и остается, что старое доброе carpe diem3.
Она накрыла ладонью мою руку и посмотрела в глаза.
— Не надо, дорогой, это не для меня. Я хочу прожить каждое мгновение своей жизни, не беспокоясь о следующем. — Наверно, я выглядел очень упрямо, и она добавила: — Если хочешь принимать “Темпус”, я не возражаю, но, пожалуйста, не уговаривай меня.
— Бог с тобой! Неужели ты думаешь, я тебя брошу и буду веселиться один?
Она промолчала, и надо заметить, это отличный способ выигрывать споры.
Не то чтобы мы часто спорили. Если я из-за чего-то заводился, Мэри обычно поддавалась, но в конце концов выходило, что не прав я. Несколько раз я пытался разговорить ее, заставить рассказать о себе — нужно же мне знать о своей жене хоть что-то, — и на один из моих вопросов о прошлом она задумчиво ответила:
— Иногда мне кажется, что у меня и вовсе не было детства. Может, оно мне просто приснилось?
Я спросил напрямик, как ее зовут.
— Мэри, — ответила она спокойно.
— Это твое настоящее имя? — я уже давно сказал ей свое, но она по-прежнему звала меня Сэмом.
— Конечно, настоящее. С тех пор как ты меня назвал этим именем, я — Мэри.
— Ладно, ты моя дорогая и любимая Мэри. А как тебя звали раньше?
В глазах у нее промелькнула какая-то затаенная боль, но она ответила:
— Одно время я носила имя Аллукьера.
— Аллукьера, — повторил я, наслаждаясь необычным звучанием. — Аллукьера. Какое странное и красивое имя Аллукьера. В нем есть что-то величественное. Моя дорогая Аллукьера.
— Теперь меня зовут Мэри. — Как отрубила.
Я понимал, что где-то, когда-то с ней случилось какое-то ужасное событие, и память о нем до сих пор отзывается болью. Но видимо, мне просто не суждено было о нем узнать. Что ж, нет, значит нет. Она моя жена, какая есть, такая и есть — мы вместе и навсегда. От одного того, что она рядом, на душе становилось тепло и светло, а это, право же, не так мало.
Я продолжал называть ее Мэри, но имя, которое она носила в прошлом, не давало мне покоя. Аллукьера… Аллукьера… Меня не оставляло впечатление, что где-то я его слышал.
И неожиданно я вспомнил. Настойчивая мысль все-таки раскопала информацию на дальних полках памяти, заваленных всяким бесполезным хламом, от которого невозможно избавиться. Была в свое время то ли секта, то ли колония… Они пользовались искусственным языком и даже имена детям давали новые, придуманные… Точно. Уитманиты. Анархистско-пацифистский культ. Их вышибли из Канады, но они не смогли закрепиться даже в Литл-Америке4. Когда-то мне попала в руки книга, написанная их пророком, “Энтропия радости”, где было полно псевдоматематических формул, указывающих путь к достижению счастья.
В мире все “за счастье”, так же, как все “против греха”, но культисты пострадали из-за принятых у них обрядов. Свои сексуальные проблемы они решали очень древним и не совсем обычным по современным понятиям способом, что создавало взрывоопасные ситуации, с какой бы культурой ни соприкасались уитманиты. Даже Литл-Америка была недостаточно далеко, и, если я правильно помню, остатки культистов эмигрировали на Венеру. Но в таком случае никого из них уже нет в живых.
Короче, думать об этом — только забивать голову. Если Мэри была уитманиткой или выросла в их среде, эта ее дело. И уж конечно, я не допущу, чтобы какая-то там культистская философия нарушала согласие в семье; брак, в конце концов, не купчая, а жена — не собственность.

22

В следующий раз, когда я упомянул “Темпус”, Мэри не стала спорить, но предложила ограничиться минимальной дозой. Вполне приемлемый компромисс — увеличить дозу никогда не поздно.
Чтобы препарат подействовал быстрее, я приготовил инъекции. Принимая “Темпус”, я обычно слежу за часами, и, когда секундная стрелка замирает, это означает, что мне уже достаточно. Но в хижине не было часов, а наши перстни остались где-то на столе. Мы лежали, обнявшись, на широком низком диване у камина и до самого рассвета так и не заснули.
Накатило ощущение тепла и покоя, но сквозь легкий туман пробивалось беспокойство, что препарат не подействовал. Потом я заметил, что восходящее солнце замерло на месте. За окном повисла птица, и, если вглядываться довольно долго, можно было заметить, что крылья у нее движутся.
Я посмотрел на жену. Пират устроился у нее на животе, свернувшись калачиком и сложив лапы вместе. И Мэри, и Пират, похоже, заснули.
— Как насчет завтрака? — спросил я. — Я умираю с голода.
— Готовь, — ответила Мэри. — Если я пошевелюсь, Пират проснется.
— Но ты поклялась любить меня, почитать и кормить завтраком.
Я наклонился и пощекотал ей пятку. Мэри вскрикнула и резко поджала ноги. Пират подскочил вверх и с недоуменным мяуканьем шлепнулся на пол.
— Ну зачем ты? — сказала Мэри. — Из-за тебя я слишком резко дернулась и обидела Пирата.
— Не обращай на него внимания, женщина. В конце концов, ты вышла замуж за меня. — Однако я понимал, что не прав. Когда рядом есть кто-то, кто не принимал “Темпус”, двигаться нужно крайне осторожно. По правде сказать, я просто забыл про кота. Ему наверняка казалось теперь, что мы скачем и дергаемся, как пьяные суматошные зайцы. Я хотел приласкать его и заставил себя двигаться медленнее.
Куда там. Пират бросился к своей дверце. Я мог бы его остановить — ведь для меня он не бежал, а еле полз, — но решил, что не стоит, а то он напугается еще сильнее. Просто оставил его в покое и отправился на кухню.
Должен заметить, что Мэри была права: в медовый месяц “Темпус фугит” себя не оправдывает. Почти экстатическое ощущение счастья, что я испытывал до того, тонуло теперь в вызванной наркотиком эйфории. “Темпус” дает очень много, но и потеря была совершенно реальной: естественное чудо я променял на химическую подделку. В общем-то, день — или месяц — прошел неплохо, но лучше бы я держался за настоящее чувство.
К вечеру действие препарата кончилось. Как это всегда бывает после “Темпуса”, я чувствовал себя немного раздраженно, однако нашел перстень с часами и занялся проверкой рефлексов. Убедившись, что все вернулось в норму, проверил Мэри, после чего она сообщила, что у нее действие препарата прекратилось минут двадцать назад — получалось, дозы я отмерил довольно точно.
— Хочешь попробовать еще? — спросила она.
Я поцеловал ее и ответил:
— Нет. По правде говоря, я рад, что все кончилось.
— И я рада.
У меня разыгрался бешеный аппетит (тоже обычное после “Темпуса” дело), и я сообщил об этом Мэри.
— Сейчас, — сказала она. — Я только позову Пирата.
Весь прошедший день — или “месяц” — я о нем даже не вспоминал; одно слово, эйфория.
— Не беспокойся. Он часто пропадает на целый день.
— Раньше этого не случалось.
— При мне случалось.
— Боюсь, Пират на меня обиделся. Наверняка обиделся.
— Он, скорее всего, у Старого Джона. Пират, когда на меня обижается, всегда уходит к нему. Ничего с ним не случится.
— Но уже поздно. Вдруг его сцапает лиса? Если ты не возражаешь, я выгляну и позову его. — Она направилась к двери.
— Накинь что-нибудь, — крикнул я. — Там холодно!
Мэри вернулась в спальню, надела пеньюар, что я купил для нее, когда мы ходили в поселок, и вышла за дверь. Я подбросил в камин дров и отправился на кухню. Раздумывая над меню, я услышал голос Мэри: “Вот негодник! Ну что же ты? Я же из-за тебя беспокоюсь”. Таким тоном отчитывают только маленьких детей и кошек.
— Тащи его сюда и закрой дверь! Только пингвинов не пускай! — крикнул я из кухни.
Мэри ничего не ответила. Не услышав, как дверь сходится, я вернулся в гостиную. Она стояла у порога, но Пирата с ней не было. Я хотел что-то сказать, и тут поймал ее взгляд. В глазах Мэри застыл невыразимый ужас.
— Мэри! — позвал я и двинулся к ней.
Она вздрогнула, словно только что меня заметила, и бросилась к двери. Двигалась Мэри как-то судорожно, рывками, а когда она повернулась ко мне спиной, я увидел ее плечи.
Под пеньюаром торчал горб.
Не знаю, как долго я стоял на месте. Наверно, лишь долю секунды, но в памяти это мгновение осталось раскаленной добела вечностью. Я прыгнул и схватил ее за руки. Мэри обернулась, но теперь я увидел в ее глазах не бездонные колодцы ужаса, а два мертвых омута.
Она попыталась ударить меня коленом, но я изогнулся, и мне досталось не так сильно. Да, я знаю, что опасного противника бесполезно хватать за руки, но ведь это была моя жена. Не мог же я просто швырнуть ее на пол и добить одним ударом.
Однако у паразита подобных сомнении на мой счет не было. Мэри — вернее, эта тварь — пыталась прикончить меня, используя все свое — ее — умение, а мне приходилось думать, как бы не убить ее. Не дать ей убить меня, уничтожить паразита, не дать ему перебраться ко мне, чтобы я мог спасти Мэри, — не так-то это просто, когда обо всем нужно думать одновременно.
Я выпустил одну ее руку и ударил Мэри по скуле. Она этого словно и не заметила. Я снова обхватил ее, теперь и руками, и ногами, чтобы она не могла двигаться, и мы повалились на пол. Мэри оказалась сверху. Она попыталась меня укусить, и пришлось ударить ее головой в лицо.
Мне удавалось сдерживать ее, только потому, что а был сильнее. Затем я попытался парализовать ее, воздействуя на болевые точки, но она знала их не хуже меня, и мне еще повезло, что я сам не оказался парализованным.
Оставалось одно: раздавить самого паразита. Но я уже знал, какое жуткое действие это оказывает на носителя: Мэри может умереть, и даже в лучшем случае, если она останется в живых, последствия будут ужасны. Нужно было бы лишить ее сознания, а паразита сначала снять, а потом только убить… Согнать его огнем или стряхнуть.
Согнать огнем…
Однако додумать я не успел, потому что Мэри впилась зубами мне в ухо. Я перекинул правую руку и схватил паразита.
Никакого результата. Пальцы наткнулись на плотный кожистый панцирь — все равно что футбольный мяч пытаться раздавить. Когда я дотронулся до паразита, Мэри дернулась и оторвала мне кусок уха, но это был не спазм. Паразиту ничего не сделалось, и он по-прежнему держал Мэри в своей власти.
Попробовал поддеть его, но он держался как присоска: я даже палец не мог просунуть.
Мэри, однако, тоже времени не теряла, и мне здорово от нее досталось. Я перекатил ее на спину и, все еще сжимая в захвате, умудрился встать на колени. Пришлось освободить ее ноги, чем она тут же воспользовалась, но зато я сумел перегнуть Мэри через колено, поднялся и волоком потащил ее к камину.
Она билась, как разъяренная пума, и едва не вырвалась. Но все же я дотащил ее, схватил за волосы и выгнул плечами над огнем.
Я хотел только обжечь паразита, чтобы он, спасаясь от жара, отцепился. Но Мэри так яростно сопротивлялась, что я потерял опору, ударился головой о верхний край камина и уронил ее на раскаленные угли.
Она закричала и выпрыгнула из огня, увлекая меня за собой. Еще не очухавшись от удара, я вскочил на ноги и увидел, что она лежит на полу. Ее прекрасные волосы горели.
Пеньюар тоже вспыхнул. Я бросился гасить огонь руками и обнаружил, что паразита на ней уже нет. Обернулся, продолжая сбивать пламя ладонями, и увидел его на полу у камина. Рядом стоял, принюхиваясь, Пират.
— Брысь! — крикнул я. — Пират! Пошел вон!
Кот поднял голову и бросил на меня вопросительный взгляд. Я снова повернулся к Мэри и, только убедившись, что нигде больше не тлеет, встал. Даже не успел проверить, жива ли она. Чтобы не хватать паразита голыми руками — слишком рискованно, — нужно было взять совок у камина и…
Пират застыл в какой-то неестественно жесткой позе, а паразит уже устраивался у него на загривке. Я прыгнул и, падая, успел схватить его за задние лапы, когда он, повинуясь воле титанца, сделал первое движение.
Хватать взбесившегося кота голыми руками по меньшей мере безрассудно, а удержать, если им управляет паразит, просто невозможно. До камина было несколько шагов, но он за считанные секунды разодрал ногтями и зубами мне все руки. Из последних сил я сунул кота в огонь. Мех на нем вспыхнул, пламя обволокло мои руки, но я держался до тех пор, пока паразит не свалился прямо на раскаленные угли. Только тогда я вытащил Пирата и положил на пол, но он уже не трепыхался. Я загасил тлеющую шерсть и вернулся к Мэри.
Она еще не пришла в себя. Я опустился на пол рядом с ней и заплакал.
За час я сделал, что мог, для Мэри. Слева волосы сгорели у нее начисто, плечи и шея были в ожогах. Однако пульс бился сильно, а дышала она, пусть часто и неглубоко, но ровно. Я продезинфицировал и забинтовал ожоги — на всякий случай я держу в хижине все необходимое — и ввел ей снотворного. Затем занялся Пиратом.
Он лежал там же, у камина, но выглядел просто ужасно. Ему досталось гораздо больше, чем Мэри, и еще, возможно, у него обгорели легкие. Я думал, он уже мертв, но когда я тронул его рукой, Пират поднял голову.
— Извини, дружок, — прошептал я, и он тихо мяукнул в ответ.
Я обработал и забинтовал его ожоги, но побоялся вводить снотворное. После этого прошел в ванную и взглянул на себя в зеркало.
Ухо уже не кровоточило, и я решил его не трогать. Но руки… Я сунул их под горячую воду, заорал, затем высушил под струей воздуха, что тоже оказалось очень больно. Но забинтовать их я все равно не сумел бы, да и не хотелось: наверняка придется еще что-то делать.
В конце концов я вылил по унции крема от ожогов в две пластиковые перчатки и надел их на руки. В креме содержалось обезболивающее, и, в общем, стало терпимо. Я подошел к стереофону и позвонил местному врачу. Объяснил, что случилось, что я сделал сам, и попросил подъехать.
— Ночью? — спросил он. — Вы, должно быть, шутите.
Я сказал, что совсем не шучу.
— Это невозможно. Ваш случай уже четвертый в округе, и ночью здесь никто не выходит на улицу. Завтра с утра я первым делом заеду к вам и осмотрю вашу жену.
Я посоветовал ему катиться к дьяволу, прямо с утра, и выключил стереофон.
В первом часу ночи Пират умер. Я похоронил его сразу же — чтобы Мэри не видела, в каком он виде. Руки от лопаты болели нещадно, но яма для него нужна была совсем небольшая. Я постоял немного над могилой, попрощался и пошел в дом. Мэри лежала без движения. Придвинув кресло к кровати, я сел дежурить. Старался не заснуть, но несколько раз, кажется, проваливался в полудрему. В общем, не помню.

23

Под утро Мэри начала ворочаться и стонать. Я обнял ее и зашептал:
— Я здесь, родная, здесь. Все в порядке. Сэм с тобой.
Она открыла глаза, и в них уже знакомый мне ужас. Затем она увидела меня и успокоилась.
— Сэм! Мне такой жуткий сон приснился!
— Все уже в порядке.
— А почему ты в перчатках? — Мэри вдруг заметила на себе бинты; что-то в ее лице дрогнуло, и она все поняла. — Это был не сон!
— Нет, родная, не сон. Но ты не бойся. Я его убил.
— Убил? Ты уверен, что он мертв?
— Абсолютно.
— Иди ко мне, Сэм. Обними меня крепко-крепко.
— Тебе будет больно.
— Все равно обними!
Я обнял ее, стараясь не давить на обгоревшие плечи. Спустя какое-то время она перестала дрожать.
— Извини, дорогой. Я всего лишь слабая женщина.
— Ну что ты! Видела бы ты, в каком я был виде, когда меня спасли от паразитов.
— Я видела. Но ты должен рассказать мне, что случилось. Я помню, как ты запихивал меня спиной в камин. И это все.
— Извини, ничего другого мне уже не оставалось. Я хотел снять паразита, и по-другому никак не получалось.
— Я знаю, Сэм, знаю, дорогой. И очень тебе благодарна за то, что ты сделал. От всего сердца благодарна. Ты снова меня спас.
У нас обоих стояли на глазах слезы. Наконец я справился с собой, шмыгнул носом и продолжил:
— Ты не ответила, когда я тебя позвал. Я вышел в гостиную и сразу увидел тебя.
— Да, помню. Я так сопротивлялась!
— Я знаю, что сопротивлялась. Ты хотела уйти, — сказал я, глядя ей в глаза. — Но как тебе это удалось? Когда паразит на спине, это конец, с ним невозможно справиться.
— Да, мне не удалось… Но я старалась изо всех сил.
Каким-то образом Мэри сумела воспротивиться воле паразита, а это невозможно. Уж я — то знаю. Тем не менее я догадывался, кому обязан победой. Пусть она сдерживала паразита лишь чуть-чуть, но без этого я бы наверняка с ним не справился, поскольку не мог драться с Мэри так, как на самом деле умею.
— Надо было, конечно, взять фонарь, — продолжила она, — но знаешь, Сэм, мне и в голову не пришло, что здесь тоже опасно.
Я кивнул. Мне тоже казалось, что здесь, в горах, совершенно безопасно — как под одеялом или в крепких объятиях.
— Пират прибежал сразу же. Но я не видела этой твари, пока не коснулась, а потом было уже поздно. — Мэри вдруг села. — А где Пират, Сэм? С ним ничего не случилось? Позови его.
Пришлось рассказать. Она выслушала меня с застывшим лицом, кивнула и больше о нем не заговаривала. Я же решил переменить тему:
— Ну раз ты проснулась, я приготовлю тебе завтрак.
— Стой!
Я остановился.
— Не уходи. Я ни за что не выпущу теперь тебя из вида. И я сама приготовлю завтрак.
— Черта-с-два. Ты останешься в постели и будешь вести себя как послушная девочка.
— Подойди ко мне и сними перчатки. Я хочу посмотреть, что у тебя с руками.
Перчатки я снимать не стал, даже думать об этом не мог, потому что обезболивающее почти уже не действовало.
— Так я и знала, — мрачно произнесла Мэри. — У тебя ожоги еще хуже, чем у меня.
В общем, завтрак готовила она. Более того, она одна его и ела — мне самому ничего, кроме кофе, не хотелось. Но я настоял, чтобы она тоже пила много жидкости: ожоги на большой площади — это не шутка. Позавтракав, Мэри отодвинула от себя тарелку и сказала:
— Знаешь, Сэм, я ни о чем не жалею. Теперь я тоже знаю, каково это. Теперь мы оба знаем.
Я тупо кивнул. Как говорится, и в радости, и в горе…
Мэри встала.
— Видимо, надо возвращаться.
— Да, — согласился я. — Нужно скорее доставить тебя к врачу.
— Я не это имела в виду.
— Знаю. — Обсуждать тут было нечего. Мы оба понимали, что “музыка кончилась” и пора возвращаться на работу. Развалюха, на которой мы прилетели, по-прежнему стояла на посадочной площадке у дома, увеличивая с каждым днем плату за прокат. На то, чтобы сжечь тарелки, все выключить и собраться, у нас ушло не больше трех минут.
Поскольку я с такими руками ни на что не годился, машину вела Мэри.
— Давай сразу вернемся в Отдел, — предложила она, когда мы взлетели. — Там и подлечат и все новости расскажут. Или руки болят слишком сильно?
— Нет, летим в Отдел, — согласился я.
Хотелось узнать, что происходит и поскорее вернуться к работе. Я попросил Мэри включить “ящик”, но аппаратура в машине оказалась под стать самой машине: мы даже звук не могли поймать. Хорошо еще автопилот работал, иначе ей пришлось бы вести машину вручную.
Меня не оставляла в покое одна мысль, и я решил посоветоваться с Мэри:
— Как ты думаешь, паразит ведь не станет забираться на кота просто так, без какой-то цели?
— Видимо, нет.
— Тогда почему он оказался у Пирата на спине? Здесь должна быть какая-то логика. Все, что они делают, логично — пусть даже у этой логики довольно мрачный привкус.
— Но здесь тоже все логично. С помощью кота они поймали человека.
— Да. Но как это можно планировать? Неужели их настолько много, что они позволяют себе разъезжать на кошках в надежде на случайную встречу с человеком? Хотя… — Я вспомнил Канзас-Сити и вздрогнул.
— Почему ты спрашиваешь об этом меня, дорогой? Какой из меня аналитик?
— Брось прикидываться скромной девочкой и подумай лучше вот о чем: откуда этот паразит взялся? К Пирату он попал от другого носителя. От кого? Я так думаю, что это Старый Джон, Горный Козел. Больше Пират никого к себе не подпускает.
— Старый Джон? — Мэри закрыла на секунду глаза. — Нет, я не помню никаких особых ощущений. Мы стояли слишком далеко.
— Больше некому. В поселке все соблюдали режим, а Старый Джон был в куртке. Следовательно, паразит оседлал его еще до введения режима “Голая спина”. Только зачем титанцам одинокий отшельник, живущий черт-те где в горах?
— Чтобы поймать тебя.
— Меня?
— Точнее, чтобы вернуть тебя.
Могло быть и так. Возможно, что каждый человек, которому удалось от них уйти, становится вроде как меченым. В таком случае те полтора десятка конгрессменов, что мы спасли, подвергаются серьезной опасности. Не забыть бы упомянуть об этом нашим аналитикам…
С другой стороны, может быть, им нужен именно я. Что такого во мне особенного? Да, тайный агент. Но что более важно, мой хозяин знал все, что мне известно о Старике, и, следовательно, понимал, в каких мы отношениях. В моем представлении, Старик был их главным противником, и мой паразит знал, что я так думаю, поскольку он имел доступ к любым моим мыслям.
Он даже встречался со Стариком, разговаривал с ним. Однако стоп. Этот паразит сдох. Теория рухнула.
И снова встала из руин.
— Мэри, — спросил я, — ты ведь так и не была у себя дома с тех пор, как мы там последний раз завтракали?
— Нет. А что?
— Не возвращайся туда ни в коем случае. Я помню, как думал, когда был с ними, что надо устроить там ловушку.
— Но не устроил?
— Нет. Но возможно, это сделал кто-то другой. Не исключено, что еще один “Старый Джон” сидит там, как паук в паутине, и ждет, когда ты придешь. Или когда я приду. — Я объяснил ей про Макилвейна и его теорию “групповой памяти”. — В тот раз я подумал, что он просто фантазирует — любимое занятие всех ученых. Но сейчас мне кажется, это единственная гипотеза, с которой согласуются все факты — если только не предполагать, что титанцы глупы и надеются на одну удачу. Но, разумеется, они не глупы.
— Подожди-ка, Сэм. По теории Макилвейна, каждый паразит это как бы все остальные паразиты, так? Другими словами, тварь, что захватила меня вчера вечером, в такой же степени тварь, которая ездила на тебе, как и та, которая на самом деле… Боже, я запуталась. Но я имею в виду…
— Да, примерно так. По отдельности они самостоятельные особи, но после прямых переговоров происходит обмен памятью, и они становятся похожи как две капли воды. Если это действительно так, то вчерашний паразит помнит все, что я знал. Разумеется, если у него были прямые переговоры с моим или с каким-то другим титанцем, который с ним общался — пусть даже через длинную цепочку — после того, как он меня оседлал. А зная их повадки, я думаю, наверняка общался. Он… Я имею в виду, первый… Нет, знаешь что, пусть их будет трое: Джо; Мо и, например, э-э-э… Герберт. Гербертом назовем вчерашнего. Мо пусть будет…
— Зачем ты даешь им имена, если они не самостоятельные личности? — спросила Мэри.
— Просто для того, чтобы… А впрочем, ладно, это все ерунда. Но если Макилвейн прав, то на Земле сейчас сотни тысяч, а может быть, миллионы паразитов, которые знают, кто мы такие, как нас зовут, как мы выглядим, где твоя квартира, где моя, и где наша хижина. Мы у них как в справочнике.
— Но… — Мэри нахмурилась. — Это же ужасно, Сэм. Откуда они могли знать, что мы появимся в хижине? Мы ведь никому не говорили. Неужели они просто устроили ловушку и ждали?
— Должно быть. Мы не знаем, что для паразитов ожидание. Возможно, они воспринимают время совсем по-другому.
— Как венерианцы, — сказала она.
Я кивнул. Венерианцы, случается, “женятся” на своих же праправнучках, причем прародитель может оказаться даже моложе — здесь, разумеется, все зависит от того, кто как впадает в спячку.
— В любом случае, мы должны сообщить все это — и догадки тоже — нашим аналитикам. Пусть парни порезвятся — может, что и надумают.
Я хотел было добавить, что Старику теперь нужно быть особенно осторожным, поскольку охотятся, в конечном итоге, именно на него, но тут, впервые с начала нашего отпуска зажужжал аппарат связи. Я ответил и услышал перекрывший оператора голос Старика:
— Явиться лично!
— Уже летим, — сообщил я. — Будем примерно через полчаса.
— Нужно быстрее. Ты пройдешь через “К-5”, Мэри пусть явится через “Л-1”. Поторопитесь. — И он отключился, прежде чем я успел спросить, откуда ему известно, что Мэри со мной.
— Ты слышала? — спросил я ее.
— Да. Меня тоже соединили.
— Похоже, вот-вот начнется веселье.
Только после приземления до меня дошло, насколько сильно все вокруг изменилось. Мы исправно соблюдали режим “Голая спина”, но понятия не имели о режиме “Загар”. Едва мы вышли из машины, нас остановили двое полицейских.
— Стоять на месте! — приказал один из них. — Не двигаться!
Если бы не манеры и не оружие в руках, я бы в жизни не догадался, что это полиция. Кроме ремней, ботинок и узеньких — чисто символических — плавок, на них ничего не было. Я даже не сразу заметил номерные бляхи на поясах.
— Так, — распорядился первый полицейский, — вылезай из штанов, приятель.
Видимо, я слишком мешкал, и он рявкнул:
— Быстро! Двоих таких сегодня уже застрелили, и у тебя есть шанс стать третьим.
— Сделай, как они говорят, Сэм, — спокойно сказала Мэри.
Я сделал. На мне остались только ботинки и перчатки. Чувствовал я себя полным идиотом, но, снимая шорты, ухитрился спрятать в них аппарат связи и пистолет.
Один из полицейских заставил меня повернуться, и его напарник сказал:
— Он чист. Теперь дама.
Я начал было натягивать шорты, но меня остановил первый полицейский.
— Эй! Ты что, неприятностей захотел? Не вздумай их одевать!
— Боюсь, меня тогда заберут за появление в общественном месте в непристойном виде, — попытался урезонить его я.
Полицейский удивился, потом заржал и повернулся к своему напарнику.
— Ты слышал, Скай?
Напарник решил объяснить:
— Слушай, приятель, ты сам знаешь правила, так что лучше не выпендривайся. По мне так хоть шубу надевай, тогда тебя точно заберут — только сразу в морг. Парни из добровольческих формирований не так терпеливы, могут и сразу пристрелить. — Он повернулся к Мэри. — Теперь вы, леди, пожалуйста.
Мэри без разговоров стала стягивать шорты, но тут полицейский смилостивился.
— Достаточно, леди. С этим фасоном все ясно. Просто повернитесь, медленно.
— Благодарю вас, — ответила Мэри и послушно повернулась. Полицейский подметил верно: и шорты, и лифчик на ней были из тех, что напыляются из баллончика.
— А как насчет бинтов? — спросил первый.
— У нее сильные ожоги, — ответил я. — Вы что, сами не видите?
Он с сомнением посмотрел на толстую, неровно намотанную повязку и пробормотал:
— Хм-м… А откуда я знаю, что это действительно ожоги?
— А что же еще? — Я чувствовал, что зарываюсь, но не мог сдержаться: в конце концов речь шла о моей жене. — Черт побери, а волосы? Она что, по-вашему, сожгла такие волосы, только чтобы вас одурачить?
— Эти все могут, — с угрозой произнес первый полицейский.
— Карл прав, — сказал второй, более терпеливый. — Извините, леди, но придется проверить повязку.
— Вы не имеете права! — вспылил я. — Мы как раз едем к врачу. Вы…
— Помоги мне, Сэм, — перебила меня Мэри.
Я заткнулся и дрожащими от ярости руками принялся отгибать повязку с одной стороны. Тот, что был постарше, присвистнул и сказал:
— О’кей, я удовлетворен. Карл?
— Я тоже, Скай. Однако, как это вас угораздило?
— Расскажи, Сэм.
Когда я закончил рассказ, старший заметил:
— Вы еще легко отделались… В смысле, что вообще спаслись, мэм… Значит, теперь еще и кошки? Про собак я уже слышал. И про лошадей. Но кто бы мог подумать, что обычная кошка тоже может таскать паразита, а? — На лице у него словно сгустилась тень. — У нас дома есть кошка, и теперь придется от нее избавиться. Детишки, понятное дело, расстроятся.
— Да, тяжело, — посочувствовала Мэри.
— Всем сейчас тяжело. Ладно, друзья, вы свободны.
— Подождите-ка, — сказал первый. — Скай, если она пойдет по улице с такой повязкой на спине, кто-нибудь наверняка поджарит ее из лучемета.
Второй полицейский почесал подбородок.
— Тоже верно. Видимо, придется вызвать вам патрульную машину.
Что они и сделали. Я расплатился за взятую напрокат развалюху и доехал с Мэри до ее входа в Отдел — через служебный лифт в одном из небольших отелей. Чтобы избежать лишних вопросов, мы вошли в лифт вместе. Она спустилась до нижнего уровня, который даже не значился на кнопках, а я поднялся, уже один, обратно. Можно было пройти в Отдел с ней, но Старик приказал мне возвращаться через “К-5”.
Очень хотелось снова надеть шорты. В патрульной машине и от машины до служебного входа в отель, в сопровождении полицейских, которые решили довести нас до места, чтобы никто случайно не подстрелил Мэри, я еще чувствовал себя нормально, но для того, чтобы выйти на люди без штанов, когда ты один, выдержки требуется несравненно больше.
Впрочем, я зря беспокоился. Идти мне было недалеко, но и за эти несколько минут я увидел достаточно, чтобы понять: древняя привычка человечества прятать тело под одеждой канула в лету. Большинство мужчин носило такие же лоскутки с завязками, как и полицейские, но я оказался не единственным голым человеком на улице. Один мне запомнился особенно хорошо: он стоял, прислонившись к столбу, и буквально сверлил холодным взглядом каждого, кто проходил мимо. Кроме сандалий и нарукавной повязки с буквами “ДФ”, на нем ничего не было, но в руках он держал полицейскую винтовку марки “Оуэнс”. По дороге мне встретились еще трое таких, и я подумал, что очень вовремя решил нести шорты в руке.
Обнаженных женщин было мало, но остальные могли с таким же успехом щеголять в чем мать родила — тоненькие бюстгальтеры и прозрачные трусики все равно ничего не прикрывали. Главное, чтобы нигде не мог спрятаться паразит. Большинство женщин, правда, выглядели бы гораздо лучше в тогах — так, во всяком случае, мне показалось сначала. Но даже это впечатление скоро исчезло. На некрасивые тела я обращал не больше внимания, чем на побитые такси. Глаз их просто не замечал. И точно так же, похоже, вели себя все остальные — с полным безразличием. Кожа, мол, она и есть кожа, ну и что?
Когда я вернулся в Отдел, меня сразу пропустили к Старику. Он оторвал взгляд от бумаг и буркнул:
— Что-то ты долго.
— Где Мэри? — спросил я вместо ответа.
— В лазарете. Залечивает ожоги и диктует рапорт. Ну-ка покажи, что у тебя с руками.
— Нет уж, я их лучше врачу покажу, — сказал я. — Что тут у вас происходит?
— Если бы ты хоть изредка слушал новости, — проворчал Старик. — Тогда бы тебе не пришлось спрашивать, что происходит.

24

На самом деле я даже рад, что мы ни разу не включали стерео, иначе наш медовый месяц кончился бы, не успев начаться. Пока мы с Мэри рассказывали друг другу, какой у каждого из нас замечательный избранник, человечество едва не проиграло войну. Мои подозрения насчет того, что паразит может управлять носителем, прячась на теле жертвы в любом месте, полностью подтвердились. Это доказали экспериментально еще до нашего отлета в горы, однако отчет прошел мимо меня. Но Старик знал. Президент, разумеется, тоже, и все высшее руководство.
Вы скажете, нет ничего проще. На смену режиму “Голая спина” приходит режим “Загар”, и население страны дружно скидывает одежду, оставаясь в чем мать родила.
Черта-с-два! Когда начались Скрантонские беспорядки, новая информация все еще держалась под грифом “совершенно секретно”. Только не спрашивайте меня, почему. Наше правительство стремится засекретить все, до чего, по мнению “мудрых” государственных мужей и всяческих бюрократов, мы еще не доросли. Им, мол, лучше знать, что нужно делать. Скрантонские беспорядки могли кого угодно убедить, что в зеленой зоне полно паразитов, но даже после этих событий режим “Загар” ввели не сразу.
Насколько я понимаю, ложные сигналы воздушной тревоги передали на восточном побережье на третий день нашего медового месяца. Властям потребовалось довольно много времени, чтобы разобраться в ситуации, хотя с самого начала было ясно, что освещение не может отключиться “случайно” сразу в стольких бомбоубежищах. Я с ужасом думаю о том, как все эти люди сидели в кромешной тьме, дожидаясь сигнала отбоя, а проклятые зомби, перебираясь от одного к другому, преспокойно насаживали им паразитов. В некоторых бомбоубежищах они, очевидно, добились стопроцентных результатов.
На следующий день начались беспорядки в других городах. Страну охватил страх. Строго говоря, первая добровольческая акция произошла, когда некий отчаявшийся гражданин попытался, угрожая оружием, проверить полицейского. Это был житель города Олбани Морис Т. Кауфман; полицейского звали Малькольм Макдональд. Спустя полсекунды Кауфман погиб от руки полицейского, но Макдональд тут же последовал за ним — толпа разорвала его на куски вместе с паразитом. Однако по-настоящему добровольческое движение оформилось, когда за организацию дежурств взялись на местах уполномоченные по гражданской обороне.
Поскольку во время воздушной тревоги уполномоченным полагается оставаться наверху, почти никто из них не попался в лапы титанцам, однако, в большинстве своем, они считали, что ответственны за случившееся. Впрочем, добровольцев хватало и помимо отрядов гражданской обороны: голых вооруженных людей с повязками уполномоченных по гражданской обороне или буквами “ДФ” было на улицах примерно поровну. И те, и другие, случалось, стреляли по любому, у кого замечали что-то подозрительное под одеждой, — сначала стреляли, а разбирались после.
Пока мне залечивали руки, я входил в курс дела Доктор ввел мне небольшую дозу “Темпуса”, и я около часа — субъективного времени прошло по чти трое суток — сидел, просматривая стереопленки на сверхскоростном проекторе. Эта аппаратура до сих пор не продается населению, хотя известно, что кое-где студенты пользуются аналогичной техникой во время сессий. При работе с ней надо лишь подогнать скорость демонстрации к субъективной скорости восприятия. Глаза устают ужасно, но в моей работе это вещь незаменимая.
Поначалу с трудом верилось, что так много событий произошло за такой короткий срок. Взять, например, собак. Люди из добровольческих формирований стреляли их, едва завидев, даже если на них не было паразитов. Нет сейчас, значит, после захода солнца будет, а тогда она нападет на человека, и титанец просто поменяет в темноте носителя.
Ну что это за мир, где нет веры собакам?!
Кошек, похоже, титанцы почти не использовали. Бедняга Пират стал редким исключением. Однако в зеленой зоне мало кто видел теперь собак днем. Они просачивались к нам из красной зоны по ночам, пробирались в темноте и на заре прятались. Порой так успешно, что их ловили даже на океанских побережьях. Поневоле вспомнишь об оборотнях.
Среди прочих я просмотрел несколько десятков кассет с записями стереопередач из красной зоны. Все их можно было разделить на три группы по времени выхода в эфир: период маскарада, когда паразиты продолжали “нормальное” вещание; короткий период контрпропаганды, когда титанцы пытались убедить жителей зеленой зоны, что правительство сошло с ума; и последние дни, когда они вообще перестали притворяться.
По версии доктора Макилвейна, собственная культуру у титанцев отсутствует; они паразитируют и в этом смысле тоже, просто перестраивая под себя ту культуру, которую встречают. В частности, они вынуждены поддерживать хотя бы на минимальном уровне хозяйственную деятельность своих жертв, иначе им придется голодать вместе с носителями. И паразиты действительно сохраняли в захваченных районах прежние экономические отношения — правда, с некоторыми вариациями, которые для нас совершенно неприемлемы. Например, они перерабатывали поврежденных носителей или просто лишних людей на удобрения. Однако в целом, фермеры оставались фермерами, механики — механиками, а банкиры — банкирами. Последнее кажется глупым, но специалисты утверждают, что экономическая система, основанная на разделении труда, обязательно требует бухгалтерского учета.
Другое дело, зачем они сохраняли наши развлечения. Или потребность в развлечениях носит всеобщий характер? В целом, их выбор человеческих забав, которые они сохранили и “улучшили”, характеризует нас самих не с лучшей стороны, хотя кое-что тут заслуживает внимания — например, корриды в Мексике, где быку предоставлялись равные шансы с матадором.
Но почти все остальное просто мерзко, и я не хочу на этом останавливаться. Мне, одному из немногих, довелось видеть записи без купюр, но я смотрел их профессиональным взглядом. Хотелось бы надеяться, что Мэри, которая тоже проходила инструктаж, ничего этого не видела. Впрочем, она, если и видела, все равно не скажет.
Было там и еще кое-что. До сих пор не уверен, стоит ли упоминать об этих позорных, отвратительных фактах, но чувствую, что должен: среди прислужников титанцев встречались и люди (если их можно так назвать) без паразитов. Перебежчики. Предатели.
Я всей душой ненавижу титанцев, но, будь у меня выбор, первым делом свернул бы шею одному из этих.
Войну с паразитами мы проигрывали. Наши методы годились лишь для того, чтобы сдерживать их распространение, и при этом далеко не всегда гарантировали успех. Вступить в открытую борьбу означало бы бомбить собственные города, причем без всякой уверенности, что такими мерами можно избавиться от паразитов. Нам нужно было оружие, которое убивало бы титанцев, но не причиняло вреда людям, что-то такое, от чего люди, скажем, теряли бы сознание или временно лишались способности сопротивляться. Тогда мы могли бы вторгнуться в захваченные районы и спасти своих сограждан. Но такого оружия не существовало, хотя ученые работали, не покладая рук. Тут идеально подошел бы какой-нибудь “сонный газ”, но нам, видимо, повезло, что такой газ не был известен до начала нападения, иначе паразиты наверняка использовали бы его против нас. Нельзя забывать, что в распоряжении титанцев была такая же, если не большая, доля военной мощи Соединенных Штатов, как и у свободных людей.
В шахматах это называется пат, но время работало на них. В зеленой зоне хватало идиотов, которые предлагали обрушить на города в долине Миссисипи массированный ядерный удар и попросту стереть их с лица земли, но это все равно что вылечить рак губы, отрезав больному голову. В противовес им выступали такие же идиоты, которые не видели паразитов, не верили в них и считали все происходящее неким тираническим замыслом Вашингтона. Этих, из второй категории, с каждым днем становилось все меньше, но не потому что они меняли свои убеждения — просто очень уж старались люди из добровольческих формирований.
Был и третий тип — этакие открытые, без предрассудков, деятели, которые считали, что с титанцами можно вести переговоры и устанавливать деловые отношения. Одна такая делегация, направленная секретным совещанием представителей оппозиционной партии в Конгрессе, даже попыталась провести идею в жизнь. В обход Государственного департамента они связались с губернатором Миссури по телевизионному каналу, наспех проложенному через янтарную зону, и им пообещали дипломатическую неприкосновенность. Титанцы пообещали, но они поверили. Делегация вылетела в Сент-Луис, и больше их никто не видел. Правда, они неоднократно посылали нам сообщения. Я как-то проглядел одно такое — воодушевляющая речь, общий смысл которой можно было бы выразить фразой: “Давайте все к нам! Вода отличная!”
Но разве скот когда подписывал соглашения с мясозаготовителями?
Северная Америка оставалась пока единственным известным местом высадки титанцев. Организация Объединенных Наций ничего не предпринимала, только передала в наше распоряжение космические станции и переехала в Женеву. Голосованием при двадцати трех воздержавшихся было решено считать наше бедствие “гражданскими беспорядками”, после чего секретариат обратился ко всем странам, членам организации, с просьбой оказывать любую посильную помощь законным правительствам Соединенных Штатов, Мексики и Канады.
Бесшумная тайная война продолжалась, и сражения часто проигрывались раньше, чем мы узнавали, что они начались. Обычное оружие годилось разве что при наведении порядка в янтарной зоне — теперь две ничейные полосы тянулись через всю страну от канадских лесов до мексиканских пустынь. Днем там бывали только наши патрули. Ночью же, когда они отступали, через границу пытались пробраться к нам собаки — понятное дело, с паразитами.
За всю войну только один раз использовалось ядерное оружие — чтобы уничтожить летающую тарелку, которая приземлилась неподалеку от Сан-Франциско, к югу от Берлингейма. Уничтожили ее в полном соответствии с действующей военной доктриной, но в данном случае сама доктрина подверглась резкой критике: тарелку нужно было захватить для изучения. Сам я, правда, больше симпатизировал тем, кто сначала стрелял, а разбирался после.
К тому времени, когда действие “Темпуса” стало ослабевать, я уже достаточно хорошо представлял себе положение Соединенных Штатов, но даже в Канзас-Сити мне не приходило в голову, что наши дела идут настолько скверно. На страну, словно плотный туман, опустился Страх. Друзья стреляли в друзей, жены разоблачали мужей и так далее. Малейший слух о появлении титанца вмиг собирал на улице толпу, и суд Линча стал обычным явлением. Постучав ночью кому-нибудь в дверь, можно было, скорее всего, получить пулю. Все честные люди оставались по ночам дома, а по улицам бродили только собаки.
От того, что в большинстве случаев слухи о титанцах не подтверждались, ситуация не становилась менее опасной. И вовсе не эксгибиционизм заставлял так много людей ходить нагишом, хотя режим “Загар” допускал узенькие обтягивающие трусы и бюстгальтеры. Даже самый минимум одежды вызывал подозрительные взгляды, а подозрения, случалось, приводили к слишком поспешным действиям. Панцири для позвоночника и плеч никто уже не носил: титанцы быстро научились делать такие же, но использовали в своих целях. Особенно запомнился мне случай с девушкой в Сиэтле. На ней были только босоножки, а в руке — средних размеров женская сумочка, но один из добровольцев-патрульных — видимо, у него уже нюх на паразитов развился — заметил, что она не выпускает сумочки из правой руки, даже когда достает мелочь.
Девушка осталась жива: он отстрелил ей руку у запястья. Возможно, ей уже пересадили новую, поскольку этих “запасных частей” хватало теперь с избытком. Когда патрульный открыл сумочку, паразит тоже был еще жив, но прожил он всего несколько секунд.
Почти сразу после этого эпизода действие “Темпуса” прекратилось, о чем я и сообщил сестре.
— Не беспокойтесь, — ответила она. — Это вредно. А теперь, пожалуйста, поработайте пальцами на правой руке.
Пока я сгибал и разгибал пальцы, они с врачом за считанные минуты напылили мне суррогатную кожу.
— Для грубой работы пользуйтесь перчатками, — сказал врач. — Через неделю придете ко мне.
Я поблагодарил их и отправился в штаб. Первым делом мне хотелось отыскать Мэри, но оказалось, что она все еще в “Косметике”.

25

— Как руки? — спросил Старик.
— Ничего. Фальш-кожа на неделю. Завтра мне прирастят ухо.
Он нахмурился.
— Времени нет, чтоб прижилось. Тебе нужно будет зайти в “Косметику”. Пусть сделают искусственное.
— Я и без уха пока могу, — сказал я. — Зачем мне искусственное? Или ты задумал для меня новый образ?
— Не совсем… Однако теперь ты уже знаешь, что происходит в стране, и я хочу знать твое мнение.
“Интересно, что он имеет в виду?” — подумал я, затем сказал:
— Плохи наши дела. Все следят друг за другом. Все равно что в России.
— Хм-м-м… Кстати, если уж мы заговорили о России, куда по-твоему легче проникнуть: в Россию или в красную зону?
— В смысле? — Я бросил на него подозрительный взгляд. — С каких это пор ты позволяешь агентам выбирать задания?
— Я просто хотел услышать твое мнение, как профессионала.
— М-м-м… У меня слишком мало информации; А что, паразиты уже захватили Россию?
— Вот это-то мне и нужно узнать.
Я вдруг понял, что Мэри была права: агентам не следует жениться.
— В это время года я бы, наверно, отправился через Гуанчжоу. Или ты планируешь выброску с парашютом?
— А с чего ты решил, что я хочу отправить тебя туда? — спросил Старик. — Гораздо проще и легче узнать все в красной зоне.
— Ой ли?
— Наверняка. Если они высаживались где-нибудь еще, кроме этого континента, титанцы в красной зоне знают, где именно. Зачем же тогда лететь за полмира?
Пришлось отложить оформившийся было план, где я фигурировал в качестве индийского торговца, путешествующего с женой, и я задумался о словах Старика. Может быть… Может быть…
— Но как теперь попасть в красную зону? — спросил я. — С пластиковым паразитом на плечах? Меня поймают на первых же прямых переговорах.
— Не сдавайся так сразу. Туда отправились уже четыре агента.
— Они вернулись?
— М-м-м, нет. Пока нет.
— Ты что, решил, что я уже слишком долго числюсь в списке на выплату жалования?
— Я думаю, те четверо применяли неверную тактику.
— Да уж наверно.
— Тут главное убедить их, что ты перебежчик. Как тебе идея?
Идея действительно была сногсшибательная. Я даже не сообразил сразу, что ему ответить.
— Может быть, для начала поручить мне что-нибудь попроще? Могу я, например, поработать сутенером где-нибудь в Панаме? Или порубить для практики несколько человек топором? Входить в роль нужно постепенно.
— Ладно, полегче, — сказал он. — Возможно, это непрактично…
— Да ну тебя!
— …но ты, я думаю, справился бы. Никто из моих агентов не знает паразитов лучше тебя. И видимо, ты неплохо отдохнул, если не считать, что чуть-чуть прижег пальцы. Хотя, может быть, нам лучше забросить тебя куда-нибудь недалеко от Москвы, чтобы ты осмотрелся там и сообщил свои выводы. В общем, подумай. Два дня у тебя еще есть, так что можешь не дергаться.
— Ну спасибо. Огромное тебе спасибо. — Я решил переменить тему. — Что ты запланировал для Мэри?
— А это разве тебя касается?
— Она — моя жена.
— Знаю.
— Черт побери! Ты не хочешь пожелать мне счастья? Или хотя бы удачи?
— Мне иногда кажется, — произнес он медленно, — что удачи у тебя и так хоть отбавляй. Однако прими мое благословение, если оно чего-то стоит.
— Хм… Спасибо. — До меня иногда не сразу доходит. И как-то мне не приходило до этой минуты в голову, что столь удобным совпадением увольнений мы с Мэри обязаны Старику. — Знаешь, папа…
— Что такое?
Уже второй раз за месяц я назвал Старика папой, и это его, видимо, насторожило.
— Ты ведь с самого начала рассчитывал, что мы с Мэри поженимся, да? У тебя так и было запланировано?
— А? Бог с тобой! Я верю в свободу воли, сынок, и в свободу выбора. Вам обоим полагались увольнительные, а все остальное — случайность.
— Да? Случайностей не бывает. Во всяком случае, когда ты поблизости. Однако ладно. Исходом событий я доволен. А насчет работы… Дай мне немного времени. Я обдумаю, что тут можно сделать. И зайду в “Косметику”, поинтересуюсь насчет резинового уха.

26

В конце концов мы решили проникнуть в красную зону. Однако аналитики из Отдела сочли, что у “липового” перебежчика нет никаких шансов. Основной вопрос тут: “Как человек становится перебежчиком? Почему титанцы ему верят?” Ответ напрашивается сам собой: паразит знает мысли своего носителя. Если, подчинив себе мозг человека, титанец чувствует, что тот по природе своей ренегат и готов продаться, тогда, может быть, он сочтет необходимым использовать его не как носителя, а как перебежчика. Но первым делом паразит все-таки проверит, насколько у человека подлая душа.
Мы сделали такой вывод исходя из чисто человеческой логики, но паразиты должны ей подчиняться, потому что они могут ровно столько, сколько могут их носители. Меня же, по словам наших психоаналитиков, нельзя выдать за перебежчика даже при помощи гипнотического внушения. Узнав об их решении, я совершенно искренне сказал “Аминь”.
Возможно, действия титанцев, “освобождающих” носителей, покажутся вам нелогичными — даже при том, что они знали: эти носители по характеру рабы. Но из них-то и формировалась присягнувшая на верность паразитам пятая колонна. Слово “верность” здесь выглядит как-то нелепо, но в человеческих языках нет специального слова, чтобы охарактеризовать подобную низость. Мы не сомневались, что ренегаты проникают в зеленую зону, но пойди отличи его от нормального человека. В общем, вылавливать их было совсем нелегко.
Долго готовиться к заброске мне не пришлось. Я освежил под гипнозом несколько языков, которые могли пригодиться, причем особый упор сделал на жаргонизмах. Затем получил новую внешность, документы, легенду — короче, новую личность — и большую сумму денег. Для связи мне выдали последнюю модель передатчика, работающего в УКВ диапазоне, и размером не больше хлебного батона — одним словом, прелесть. Плюс энергоблок с идеальной экранировкой, который не учует ни один радиационный счетчик.
Планировалось, что меня забросят сквозь их радарный щит, но под прикрытием мощных помех, которые должны на время “свести с ума” все приборы станций слежения. После чего мне положено было выяснить, захвачен ли русский блок паразитами, и передать информацию на любую из космических станций в пределах видимости. Я имею в виду, в пределах видимости приборов. Без них мне станцию не разглядеть, и я не верю, когда люди говорят, что способны отыскать их на небе невооруженным глазом. Выполнив задание, я мог с чистой совестью уходить, уезжать, уползать — короче, правдами и неправдами пробираться за границу. Если сумею.
Однако случилось так, что все эти приготовления оказались ни к чему. В районе городка Пасс-Кристиан села летающая тарелка, Всего третья тарелка, чья посадка была замечена. Первую, в районе Гриннела, паразиты сумели спрятать; от второй, под Берлингеймом, осталось только радиоактивное воспоминание. Но ту, что села у Пасс-Кристиан, засекли радары и видели на земле.
Засекли ее с космической станции “Альфа”, но отметили как “довольно крупный метеорит”. Ошибка объясняется высокой скоростью объекта. Примитивные радарные устройства шестидесятилетней давности неоднократно замечали в прошлом летающие тарелки, особенно когда они, двигаясь в атмосфере с небольшой скоростью, проводили разведку. Современные же радары оказались настолько “совершенны”, что просто не могли засечь летающую тарелку. Все дело в специализации. Аппаратура транспортного контроля регистрирует только летающие машины в воздухе. Оборонные системы видят только то, что им и положено видеть. Чувствительные приборы работают в интервале от атмосферных скоростей до пяти миль в секунду; более грубые замечают все от низкоскоростных ракет до объектов, движущихся со скоростью около десяти миль в секунду.
Есть и другие системы избирательного действия, но ни одна из них не фиксирует объекты со скоростью больше десяти миль в секунду — кроме орбитальных регистраторов метеоритной активности, а они не подчиняются военному ведомству. Потому-то никто сразу и не заподозрил, что этот “гигантский метеорит” может оказаться летающей тарелкой.
Однако ее посадка не осталась незамеченной. Когда тарелка садилась в районе Пасс-Кристиан, в десяти милях от Галфпорта патрулировал побережье красной зоны подводный крейсер “Роберт Фултон”. Он двигался, выставив над поверхностью моря одни только рецепторы, и, когда тарелка снизила скорость (по данным орбитальной станции — с пятидесяти трех миль в секунду) до верхнего предела чувствительности радара, на контрольных экранах крейсера вдруг возник новый объект.
Возник из ниоткуда, снизил скорость до нуля и исчез. Но дежурный оператор засек координаты последнего сигнала — оказалось, это в нескольких милях от берега Миссисипи. Капитан крейсера очень удивился: след на экране радара не мог означать космический корабль, поскольку они просто не тормозят с пятидесятикратными перегрузками. Ему не пришло в голову, что паразитам такие перегрузки, возможно, нипочем. Тем не менее он решил разобраться и направил крейсер в устье Миссисипи.
Первый его рапорт гласил: “К западу от Пасс-Кристиан на Миссисипи совершил посадку космический корабль”. Второе было еще короче: “Высаживаю группу захвата”.
Если бы я в то время не готовился в Отделе к заброске, меня наверняка не взяли бы с собой — все происходило слишком быстро. Зазвонил мой телефон. От неожиданности я ударился головой о корпус проекционной машины и выругался. Тут же послышался голос Старика:
— Ко мне! Быстро!
Отправились мы той же компанией, с которой началась вся эта история много недель — или лет? — назад: Старик, Мэри и я. Только в воздухе, когда мы, нарушая все ограничения по скорости, рванули на юг, Старик объяснил, в чем дело.
— Но почему только наша “семейка”? — спросил я. — Туда надо направить целую десантную часть.
— Уже направлена, — серьезным тоном ответил Старик, затем вдруг ухмыльнулся. — А что ты так беспокоишься? В наступление идет неустрашимое семейство Кавано. А, Мэри?
Я фыркнул.
— Если ты опять хочешь поручить нам роль брата и сестры, тебе лучше подыскать другого агента.
— Ладно, но ты по-прежнему защищаешь ее от собак и посторонних мужчин, — сказал Старик. — Ты понял? И от собак, и от мужчин. Не исключено, сынок, что сегодня решается все.
Он перебрался к пульту связи, задвинул переборку и склонился над коммуникатором. Я повернулся к Мэри. Она прижалась ко мне и шепнула:
— Привет, братишка.
Я сжал ее посильнее.
— Если ты и дальше будешь называть меня “братишкой”, кого-то придется отшлепать.

27

Поначалу нас чуть не сбили свои же, затем придали для сопровождения два “Черных ангела”, которые и доставили машину к флагманскому кораблю, откуда руководил операцией маршал Рекстон. Мы сравняли скорость с флагманом, и он принял нас на борт, подцепив якорной петлей. Маневр, надо заметить, не для слабонервных.
Рекстон хотел было “отшлепать нас и отослать домой”, но со Стариком такие шутки не проходят. В конце концов нас выгрузили прямо в воздухе, и я посадил машину на шоссе у побережья, к западу от Пасс-Кристиан — могу добавить, что я чуть не поседел, когда при заходе на посадку кто-то выпустил по нашей машине ракету типа “земля-воздух”. И вокруг, и над нами продолжался бой, но около самой тарелки было на удивление спокойно.
Инопланетный корабль высился над шоссе всего в сорока ярдах от нас. Выглядел он так же зловеще и убедительно, как глупо и ненатурально смотрелась та подделка из пластика в Айове — огромный диск, чуть наклоненный в нашу сторону. При посадке тарелка раздавила дом, один из тех особняков с остроконечными крышами, что строят там вдоль всего побережья, и теперь сидела между развалинами дома и стволом толстенного дерева.
Из-за того, что тарелка стояла наклонно, нам хорошо было видно ее верхнюю часть с металлической полусферой около двенадцати футов диаметром в центре — без сомнения, вход в шлюзовую камеру. Полусфера висела футах в шести-восьми над корпусом тарелки. Я не видел, на чем она держится, но полагал, что там должна быть центральная колонна, как у тарельчатого клапана. Почему они не закрылись и не взлетели, тоже было понятно: шлюз искорежила и заклинила своим корпусом “болотная черепаха”, легкий плавающий танк из группы захвата, высаженный с “Роберта Фултона”.
Хочу, чтобы вы запомнили эти имена: командир танка лейтенант Гилберт Калхаун из Ноксвилла, механик-водитель Флоренс Березовская, и стрелок Букер Т.У.Джонсон. Когда мы приземлились, все они были уже мертвы.
Едва наша машина опустилась на дорогу, ее окружил взвод десантников под командованием молодого розовощекого офицера, которому явно не терпелось кого-нибудь пристрелить. Увидев Мэри, он немного поутих, но все равно не разрешил приблизиться к тарелке, пока не получил согласие своего непосредственного командира, который в свою очередь связался с капитаном “Фултона”. Учитывая, что тому, скорее всего, пришлось говорить с Вашингтоном, разрешение мы получили довольно быстро.
Ожидая ответа, я наблюдал за сражением в воздухе и, по правде говоря, был рад, что не принимаю в нем участия. Потери ожидались большие, и многие уже полегли. За нашей машиной лежало тело мальчишки — от силы лет четырнадцати. Он все еще сжимал в руках реактивный гранатомет, а его плечи, где еще недавно сидел титанец, покрывала красная сыпь. Я сразу насторожился: возможно, паразит сполз и умер, но кто знает, может, он сумел перебраться на солдата, который заколол мальчишку штыком.
Пока я обследовал тело, Мэри с молодым морским офицером отошли по шоссе в сторону. Опасение, что паразит еще жив и может быть где-то рядом, заставило меня обогнать их.
— Иди в машину, — сказал я.
Она бросила взгляд вдоль дороги: глаза ее возбужденно блестели.
— Я подумала, что, может быть, мне удастся пострелять.
— Здесь она в безопасности, — сказал молодой офицер. — Мы надежно удерживаем их довольно далеко отсюда.
Я сделал вид, что не слышу его.
— Послушай, ты, кровожадная хищница! Быстро в машину, или я затолкаю тебя туда силой!
— Хорошо, Сэм, — она двинулась к машине и забралась внутрь.
Я повернулся к молодому офицеру.
— Что ты на меня уставился? Не нравлюсь? — Совсем недавно эта местность кишела паразитами, и я здорово нервничал.
— Не особенно. — Он смерил меня взглядом. — Там, откуда я родом, с дамами так не разговаривают.
— Вот и отправлялся бы туда, откуда ты родом, черт побери! — рявкнул я, повернулся и пошел к машине. Старика тоже не было видно, и мне это совсем не нравилось.
Возвращаясь с запада, затормозила рядом санитарная машина.
— Дорога до Паскагулы свободна? — спросил водитель.
Река Паскагула в тридцати милях к востоку от места посадки считалась янтарной зоной: одноименный городок на восточном берегу в устье реки был в зеленой зоне, но в шестидесяти-семидесяти милях к западу по этой же дороге находился Нью-Орлеан, город с самой высокой концентрацией паразитов южнее Сент-Луиса. Враги прибывали оттуда, а наша ближайшая база была в Мобиле.
— Не знаю, не слышал, — ответил я.
Он сжал зубами костяшку пальца.
— А черт, ладно. Сюда прорвался — может, и назад прорвусь.
Турбины взвыли, и он унесся прочь. Я продолжал высматривать Старика.
Хотя на земле сражение переместилось в сторону от тарелки, в воздухе бой продолжался чуть ли не прямо над нами. Я следил за белыми росчерками в небе, пытаясь понять, кто есть кто, и как они сами это определяют. Вскоре откуда-то появилась большая транспортная машина, резко затормозила реактивными двигателями, и оттуда посыпались десантники. Издалека я не мог разглядеть, есть у них паразиты или нет, но по крайней мере транспорт появился с востока.
Потом я заметил Старика. Тот разговаривал с командиром группы захвата. Я подошел и вмешался в разговор:
— Босс, по-моему, пора давать ходу. Сюда еще минут десять назад должны были сбросить атомную бомбу.
— Не беспокойтесь, — сказал командир. — Концентрация паразитов здесь настолько мала, что не заслуживает даже игрушечной бомбы.
Я уже хотел спросить, откуда он знает, что паразиты придерживаются такого же мнения, но вмешался Старик:
— Он прав, сынок.
Затем взял меня за локоть, отвел к машине и добавил:
— Он прав, но совершенно по другой причине.
— В смысле?
— Мы же не бомбили города, которые удерживают паразиты. И они тоже не хотят уничтожать корабль; он нужен им целым и невредимым. Иди к Мэри и помни: собаки и посторонние мужчины.
Я промолчал, хотя он совсем меня не убедил. По правде сказать, я ждал, что от нас вот-вот останутся только щелчки в счетчике Гейгера. Паразиты сражались с полным пренебрежением к опасности — возможно, потому что отдельная личность для них ничего не значит. С чего тогда они будут осторожничать с одним из своих кораблей? Может быть, им гораздо важнее, чтобы тарелка не попала в наши руки.
Мы едва успели дойти до машины, как снова появился тот зеленый офицер. Он отсалютовал Старику и громко произнес:
— Командир распорядился оказывать вам всяческое содействие, сэр. Вы вправе делать все, что захотите.
Судя по тому, как изменилось его отношение к нам, можно было подумать, что вместо ответной радиограммы они получили пылающие письмена от самого господа Бога.
— Благодарю вас, сэр, — ответил Старик снисходительно. — Мы хотели всего лишь осмотреть захваченный корабль.
— Да, сэр. Прошу за мной, сэр.
Но роль гида ему не удалась. Сначала он никак не мог решить, кого ему нужно сопровождать, Старика или Мэри, но Мэри победила, и первым оказался Старик. Я шел сзади, настороженно глядел по сторонам и старался не думать об этом мальчишке. Места на побережье — если это не ухоженные сады — совсем дикие, практически джунгли. Летающая тарелка плюхнулась как раз в такую чащу, а Старик вел напрямик.
— Осторожнее, сэр. Смотрите под ноги, — сказал офицер.
— Что, паразиты? — спросил я.
Он покачал головой.
— Кобры.
Только змей нам еще и не хватало, но, видимо, я прислушался к его предупреждению и смотрел на землю, когда случилась новая неожиданность.
Я услышал крик, вскинул голову и — помоги нам бог — прямо на нас несся бенгальский тигр.
Мэри, видимо, выстрелила первой. Я — одновременно с молодым офицером, может быть, даже чуть раньше. Старик выстрелил последним. Четыре луча располосовали зверя на столько кусков, что на ковер там уже ничего не осталось. Но, как ни странно, паразит на загривке тигра не пострадал, и я спалил его вторым выстрелом.
— Ну и ну, — удивленно глядя на тигра, произнес офицер. — Я думал мы с ними со всеми разделались.
— Что ты имеешь в виду?
— Один из первых транспортов, что они сюда направили. Настоящий Ноев ковчег. В кого мы только не стреляли — от горилл до белых медведей. На тебя никогда не бросался буйвол?
— Нет, и надеюсь, судьба избавит меня от таких испытаний.
— На самом деле собаки хуже. На мой взгляд, они все-таки неважно соображают. — Он равнодушно кивнул на мертвого паразита.
Мы быстро миновали заросли и добрались до корабля титанцев — отчего мне совсем не стало спокойнее, хотя ничего пугающего в его облике, в общем-то, не было.
Другое дело, что корабль выглядел не так. Явно искусственный объект, но и без всяких подсказок было ясно, что сделан он не людьми. Почему? Не знаю, как точнее передать. Поверхность — сплошное темное зеркало, и на нем ни царапины, вообще ни единой отметины. Как его собирали — непонятно. Сплошная гладкая поверхность и все.
Я даже не мог сказать, что это за материал. Металл? По идее, да, должен бы быть металл. Но что это на самом деле? Далее, поверхность космического корабля только-только с орбиты может быть или безумно холодной или обжигающе-горячей от прохождения через атмосферу. Я дотронулся до нее рукой и ничего не почувствовал, ни холода, ни жара, вообще ничего. И еще я заметил сразу же: такой большой корабль, садящийся с дикой перегрузкой, должен был спалить под собой по крайней мере акра два; здесь же ничего не выгорело, под кораблем остался пышный зеленый кустарник.
Мы поднялись к “грибу” в центре тарелки — к шлюзу, если я правильно понял его назначение. Один край “гриба” зажал “болотную черепаху” — танковую броню смяло, будто картонную коробку, но все же она выдержала. “Черепахи” могут погружаться на глубину до пятисот футов, так что, сами понимаете, они очень прочные.
Шляпка “гриба” смяла ее, но шлюз все-таки не закрылся. Хотя на металле — или что это там за материал, из которого паразиты делают свои корабли — все равно не осталось ни следа.
Старик повернулся ко мне.
— Вы с Мэри подождите здесь.
— Ты что, один туда собрался?
— Да. Возможно, у нас очень мало времени.
Тут заговорил офицер:
— Я должен вас сопровождать, сэр. Приказ командира.
— Что ж, хорошо, — согласился Старик. — Пошли.
Он встал на колени, заглянул внутрь, затем опустился на руках в люк. Мальчишка последовал за ним. Я немного злился на Старика, но оспаривать его решение не стал.
Когда они скрылись в тарелке, Мэри повернулась ко мне:
— Сэм, мне это совсем не нравится. Я боюсь.
Она меня, признаться, удивила. Я сам испытывал страх, но никак не ожидал этого от нее.
— Не беспокойся. Я рядом.
— А мы должны оставаться здесь? Он ведь не сказал этого.
Я обдумал ее слова и решился:
— Если ты хочешь вернуться к машине, я тебя провожу.
— Я… Нет, Сэм, наверно, нам надо остаться. Но ты меня обними.
Я обнял ее и почувствовал, как она дрожит.
Спустя какое-то время — не помню, как долго мы сидели одни, — над краем люка появилась голова Старика и мальчишки-офицера.
Офицер выбрался наружу. Старик приказал ему охранять шлюз, а нас потянул внутрь.
— Пошли. Там не опасно. Вроде бы.
— Черта-с-два! — сказал я, но послушался, потому что Мэри уже двинулась к люку.
Старик помог ей слезть и сказал:
— Голову не поднимайте. Здесь везде низкие потолки.
Давно известно, что у инопланетян все иначе, не так как у нас, но мало кому из людей доводилось своими глазами видеть лабиринты Венеры или марсианские руины, а я не принадлежу к числу даже тех немногих. Сам не знаю, что ожидал увидеть внутри. Не то чтобы там все поражало воображение, но выглядело довольно необычно. Создавался корабль инопланетным разумом, с совершенно иными представлениями о том, как и что нужно делать, разумом, который даже не знал, возможно, о прямых углах и прямых линиях или не считал эти элементы необходимыми. Мы оказались в небольшой, как бы приплюснутой круглой камере и оттуда поползли по змеящейся трубе около четырех футов диаметром: туннель уходил, наверно, в самое сердце корабля и по всей поверхности светился красноватым светом.
В корабле стоял странный, тяжелый запах — словно болотный газ с душком от мертвых паразитов. Это, и красноватое свечение, плюс полное отсутствие ощущений тепла или холода под ладонями создавало неприятное впечатление, будто мы не космический корабль обследуем, а ползем по пищеводу какого-то неземного чудовища.
Вскоре труба разделилась, словно артерия, на два прохода, и там мы впервые обнаружили титанского гермафродита-носителя. Он — пускай будет “он” — лежал на спине, будто спящий ребенок с паразитом вместо подушки. На маленьких пухлых губках застыло некое подобие улыбки, и я не сразу догадался, что он мертв.
На первый взгляд, у титанца и человека больше сходных черт, чем различий. То, что мы ожидали увидеть, как бы заслоняет, что мы видим на самом деле. Взять хотя бы его “рот” — с чего я решил, что они им дышат?
В действительности, даже несмотря на поверхностное сходство — четыре конечности и похожий на голову нарост — они напоминают нас не больше, чем, скажем, лягушка-бык молодого бычка. Тем не менее что-то в нем было почти человеческое. “Маленький эльф”, — подумалось мне. Эльфы со спутника Сатурна.
Увидев это существо, я выхватил пистолет. Старик обернулся и сказал:
— Успокойся. Он мертв. Они все погибли, когда танк нарушил герметизацию.
— Я хотел убить паразита, — не унимался я, держа оружие наготове. — Возможно, он еще жив.
Паразит был без панциря, какой встречался теперь почти у всех, голый и отвратительный.
— Твое дело. Но он никому не причинит вреда. Этот паразит не может выжить на носителе, который дышит кислородом, — сказал Старик, пожав плечами, и полез через мертвого титанца.
Я даже не смог из-за него выстрелить. Мэри, вопреки обыкновению, не выхватила пистолет, а только прижалась ко мне, словно искала защиты и утешения. Дышала она неровно, будто всхлипывала. Старик остановился и терпеливо спросил:
— Ты идешь, Мэри?
Она судорожно вздохнула.
— Пойдем назад! Я не могу здесь!
— Мэри права, — сказал я. — Это работа не для троих агентов, а для целой научной группы со специальным оборудованием.
Старик не обратил на меня никакого внимания.
— Мэри, это необходимо сделать, ты же знаешь. Кроме тебя, некому.
— Что это еще такое? Почему она должна здесь оставаться? — разозлился я.
Он снова пропустил мои слова мимо ушей.
— Мэри?
Каким-то образом ей удалось справиться с собой. Дыхание стало ровным, лицо разгладилось, и она с невозмутимостью королевы, всходящей на эшафот, поползла дальше, прямо через лежащего титанца. Я двинулся следом, стараясь не задеть тело, хотя пистолет в руке здорово мешал.
В конце концов мы добрались до большого помещения, которое, по всей вероятности, служило титанцам командным отсеком — мертвых “эльфов” там оказалось еще больше. Вогнутые стены светились гораздо ярче, чем в туннеле, и были покрыты какими-то наростами с извилинами, похожими на кору головного мозга и столь же непостижимыми. Мне снова почудилось, что сам корабль это большой живой организм.
Старик не остановился и нырнул в следующий туннель со светящимися красными стенами. Мы ползли по его изгибам, пока туннель не расширился футов до десяти — даже встать уже можно было. Но это не самое главное: стены стали прозрачными.
За прозрачными панелями по обеим сторонам, извиваясь и переворачиваясь, плавали в питательной среде тысячи и тысячи паразитов. Каждый контейнер освещался мягким рассеянным светом изнутри, и было очень хорошо видно, насколько они велики. Я с трудом сдерживался, чтобы не закричать.
Пистолет дрожал у меня в руке, и Старик закрыл раструб ладонью.
— Не вздумай, — сказал он. — Не приведи господь, они оттуда вырвутся. Эти-то как раз для нас.
Мэри смотрела на паразитов, не отрываясь, но лицо ее казалось мне слишком уж спокойным. Наверно, она даже не совсем понимала, что видит перед собой. Я посмотрел на нее, на стены этого жуткого аквариума и, теряя терпение, сказал:
— Давайте сматываться отсюда, пока еще есть время, а потом разбомбим их к чертовой матери.
— Нет, — тихо ответил Старик. — Это еще не все. Пошли.
Туннель сузился, затем снова стал шире, и мы оказались в зале чуть меньших размеров. Опять прозрачные стены и опять что-то за ними плавало.
До меня даже не сразу дошло, что это.
Прямо напротив меня, лицом вниз колыхалось тело мужчины. Тело человека. Земного человека лет сорока–пятидесяти. Он плавал, скрестив руки на груди и поджав колени как во сне.
Я смотрел, не в силах отвести взгляд и мучаясь ужасными догадками. Человек был в аквариуме не один — за ним плавали еще: мужчины и женщины, молодые и старые — но этот почему-то задержал мое внимание. Я думал, что человек мертв, даже сомнений не возникало. Но тут он шевельнул губами — боже, лучше бы это и в самом деле был мертвец.
Мэри бродила вдоль прозрачной стены словно во сне — нет, не во сне, а полностью погруженная в себя — останавливалась, вглядывалась в мутные, заполненные телами аквариумы.
Старик смотрел только на нее.
— Ну что, Мэри? — спросил он мягко.
— Я не могу их найти, — чуть не плача, произнесла она голосом маленькой девочки и перебежала к другой стене.
Старик схватил ее за руку.
— Ты не там их ищешь, — сказал он, на этот раз твердо. — Тебе нужно вернуться к ним. Вспомнить.
— Но я не помню! — Как стон.
— Ты должна вспомнить! По крайней мере это ты можешь для них сделать. Тебе нужно вернуться к ним, отыскать их у себя в памяти.
Мэри закрыла глаза, и по ее щекам побежали слезы. Она всхлипывала и судорожно глотала воздух. Я протиснулся между ними и повернулся к Старику.
— Прекрати. Что ты с ней делаешь?
Он оттолкнул меня в сторону и рассерженно прошептал:
— Не лезь, сынок. Сейчас ты не должен мне мешать.
— Но…
— Все! — Он отпустил Мэри и отвел меня ко входу. — Стой здесь. Я знаю что ты любишь жену, знаю, что ненавидишь титанцев, но сейчас не мешай мне. Все будет хорошо. Я обещаю.
— Что ты задумал?
Старик не ответил и отвернулся. Я остался на месте. Хотелось что-то сделать, но я боялся вмешиваться в то, чего не понимаю.
Мэри села на корточки и закрыла лицо руками, как напуганный ребенок. Старик опустился рядом с ней на колени и тронул ее за запястье.
— Назад, возвращайся назад, — донеслось до меня. — Туда, где все это началось.
— Нет… нет… — едва слышно откликнулась Мэри.
— Сколько тебе было лет? Когда тебя нашли, по виду было семь или восемь. Это случилось раньше?
— Да… да, раньше. — Она всхлипнула и упала на пол. — Мама! Мамочка!
— Что говорит мама? — мягко спросил Старик.
— Ничего не говорит. Только смотрит на меня так… странно смотрит. У нее что-то на спине. Я боюсь. Боюсь!
Пригнув голову, я двинулся к ним. Старик, не отрывая глаз от Мэри, махнул рукой, чтобы я оставался на месте, и я в нерешительности остановился но полпути.
— Назад, — приказал он. — Назад!
Обращался он ко мне, и я послушался. Но Мэри тоже.
— Я помню корабль, — пробормотала она. — Большой, сверкающий корабль…
Старик сказал что-то еще. Если она и ответила, я на этот раз не расслышал. Но все равно остался на месте. Происходило явно что-то важное, настолько важное, что целиком захватило внимание Старика даже в окружении врагов.
Он говорил — успокаивающе, но настойчиво. Мэри затихла и словно погрузилась в гипнотический транс. Теперь я слышал ее совершенно отчетливо. Спустя какое-то время ее просто понесло, как бывает, когда срывается какой-то эмоциональный тормоз. Старик лишь изредка направлял рассказ.
Я услышал шорох в туннеле за спиной, и, выхватив пистолет, мгновенно повернулся. На какое-то мгновение мной овладело дикое паническое ощущение, что мы попали в ловушку, и я чуть не пристрелил того молодого офицера, что мы оставили охранять вход.
— Срочно на выход! — произнес он, задыхаясь, затем протолкнулся мимо меня к Старику и повторил то же самое.
Старик зыркнул на него как на смертельного врага.
— Заткнись и не мешай!
— Но, сэр, это необходимо, — настаивал офицер. — Командир приказал немедленно возвращаться. Мы отступаем. Возможно, придется уничтожить этот корабль. Если мы останемся, они разнесут его вместе с нами.
— Хорошо, — неожиданно спокойным тоном произнес Старик. — Иди скажи командиру, что он должен продержаться, пока мы не вернемся. У меня есть жизненно важная информация. Сынок, помоги мне с Мэри.
— Есть, сэр! Но поторопитесь! — Офицер поспешно уполз.
Я подхватил Мэри на руки и донес до воронки, ведущей в туннель. Она ни на что не реагировала, хотя вроде бы была в сознании. У выхода я положил ее на пол.
— Придется тащить, — сказал Старик. — Она, видимо, не скоро придет в себя. Знаешь что, давай-ка я пристрою ее тебе на спину, и ты поползешь впереди.
Не обращая на него внимания, я тряхнул Мэри за плечи.
— Мэри! Ты меня слышишь?
Она открыла глаза.
— Да, Сэм.
— Мэри, родная, нам нужно выбираться отсюда — и очень быстро. Ты сможешь ползти?
— Да, Сэм. — Глаза опять закрылись.
Я снова ее встряхнул и крикнул:
— Мэри!
— Да, дорогой. Что такое? Я очень устала.
— Послушай, Мэри, тебе нужно ползти вперед. Иначе нас захватят паразиты. Ты понимаешь?
— Хорошо, дорогой. — Она уже не закрывала глаза, но в них не было ни единой мысли.
Я подтянул ее в туннель и пополз следом. Когда она останавливалась, приходилось подгонять ее шлепками. Через камеру со стеклянными стенами, за которыми плавали паразиты, и командный отсек — если это действительно командный отсек — я пронес Мэри на руках, затем снова ползком. На развилке, где на полу лежал мертвый “эльф”, она остановилась. Я пополз вперед и запихал труп в боковой туннель. Теперь уже у меня не возникало никаких сомнений, что паразит сдох. Но Мэри снова пришлось поддать, чтобы она двигалась вперед.
Худо-бедно этот кошмар закончился, и мы все-таки выползли к шлюзу, где нас ждал молодой офицер. Он помог нам поднять Мэри: мы со Стариком толкали снизу, он тянул. Затем я подсадил Старика, выкарабкался наверх сам и отобрал Мэри у этого мальчишки. Снаружи уже почти стемнело.
Мы пробрались мимо раздавленного дома, обогнули кустарник и вышли на дорогу. Машины на месте не оказалось, но нас ждала “болотная черепаха”, куда мы и втиснулись, не теряя ни одной секунды, потому что бой шел уже чуть ли не над нашими головами. Командир танка велел задраить люки и мы рванули к воде. Спустя пятнадцать минут танк вполз в чрево “Фултона”.
А еще через час мы высадились на базе Мобил. Нам со Стариком предложили в кают-компании “Фултона” кофе и сандвичи, а Мэри тем временем приводили в себя в женском кубрике. Она присоединилась к нам перед самым прибытием на базу и, похоже, чувствовала себя к тому времени вполне нормально.
— Ты как, в порядке, Мэри? — спросил я.
— Конечно, дорогой. А что могло со мной случиться?
С базы мы вылетели на штабной машине в сопровождении нескольких истребителей. Я думал, мы направляемся к себе в Отдел или в Вашингтон, но вместо этого пилот доставил нас на другую базу, скрытую в теле горы, и лихо сел прямо в ангар — гражданским машинам такое просто не под силу, а он, что называется “попал в игольное ушко”: на полной скорости снизился, влетел в пещеру и сразу затормозил.
— Где это мы? — спросил я.
Старик не ответил и выбрался из машины. Мы с Мэри последовали за ним. Ангар был небольшой — всего лишь стоянка для дюжины летающих машин, уловитель и единственная стартовая платформа. Охрана направила нас к двери посреди каменной стены, мы зашли внутрь и оказались в крохотном холле. Голос из динамика тут же приказал нам раздеться. Как ни жаль было расставаться с оружием и телефоном, но пришлось.
Затем мы прошли в следующее помещение, где нас встретил молодой охранник, чье облачение состояло лишь из повязки с тремя шевронами и двумя перекрещенными ретортами. Он повел нас дальше и перепоручил девушке, на которой было и того меньше — только два шеврона. Оба служащих базы, конечно же, обратили внимание на Мэри, каждый по своему, и мне показалось, что девица-капрал облегченно вздохнула, передав наконец нашу компанию капитану.
— Мы получили ваше сообщение, — сказала женщина-капитан. — Доктор Стилтон уже ждет.
— Благодарю вас, мадам, — ответил Старик. — Куда теперь?
— Секундочку. — Она подошла к Мэри, ощупала ее волосы и извиняющимся тоном добавила: — Приходится быть настороже.
Если она и заметила, что больше половины волос у Мэри искусственные, то никак этого не проявила. У нее самой прическа была по-мужски короткая.
— Ладно, — смилостивилась она. — Идемте.
— Хорошо, — сказал Старик. — Но ты, сынок, останешься здесь.
— Почему это? — спросил я.
— Потому что ты чуть не испортил мне первую попытку. Все. Возражения не принимаются, — отрезал Старик.
— Офицерская кают-компания будет в первом проходе налево, — подсказала капитанша. — Можете подождать там.
Ничего другого мне не оставалось. По пути в кают-компанию я наткнулся на дверь, украшенную красным черепом с костями и надписью: “Осторожно! Живые паразиты. Только для допущенного персонала! Используйте процедуру “А”!” Разумеется, меня бы туда силой не затащили.
В кают-компании прохлаждались трое или четверо мужчин и две женщины. Я нашел свободное кресло и сел, пытаясь сообразить, кем тут нужно быть, чтобы получить рюмку. Спустя несколько минут ко мне присоединился крупный общительный мужчина с цепочкой на шее, на которой болталась бляха с полковничьими звездами.
— Новичок? — спросил он.
Я признал, что да.
— Гражданский эксперт?
— Не знаю, потяну ли я на эксперта, но для оперативной работы вроде бы гожусь.
— А как зовут? Извините за навязчивость, но и отвечаю здесь за режим секретности. Фамилия — Келли.
Я тоже назвался. Он кивнул.
— Вообще-то, я видел, как вы появились на базе. Ладно, мистер Нивенс, а как вы насчет того, чтобы промочить горло?
— Спрашиваете! Кого надо прикончить, чтобы налили?
— …и насколько я понимаю, — говорил Келли, — режим секретности здесь нужен, как роликовые коньки кобыле. Результаты нашей работы надо публиковать в печати и как можно скорее.
Я заметил, что он совсем не производит впечатление твердолобого солдафона. Келли рассмеялся.
— Поверьте, далеко не все “твердолобые солдафоны” на самом деле таковы. Они ими только кажутся.
На это я сказал, что да, мол, маршал Рекстон, например, действительно не так прост, как можно было бы подумать.
— Вы с ним знакомы? — спросил Келли.
— Не то чтобы знаком, но мы встречались с ним по работе. Последний раз я видел его сегодня утром.
— Хм… Я никогда не встречался с этим джентльменом лично. Похоже, вы вращаетесь в более высоких сферах, сэр.
Я объяснил, что это всего лишь случайный поворот судьбы, но тем не менее он стал относиться ко мне с гораздо большим уважением.
Спустя какое-то время Келли принялся рассказывать мне о работе лаборатории:
— Сейчас мы знаем об этих мерзких созданиях больше самого дьявола. Но известно ли нам, как уничтожать паразитов, не убивая носителя? Увы. Разумеется, если бы мы могли заманивать их по одному в какую-нибудь камеру и усыплять газом, тогда носители оставались бы целы и невредимы. Но знаете эту старую шутку про то, как ловить птиц? Все, мол, очень просто, если можешь подобраться достаточно близко и насыпать ей на хвост соли. Сам я не ученый — всего лишь полицейский, хотя и числюсь по другому ведомству, — но я разговаривал с теми, кто здесь работает. И одно ясно уже сейчас: для победы в войне нужно биологическое оружие — микроб, который кусает паразита, но не носителя. Вроде бы не так сложно, да? Нам известны сотни болезней, которые смертельны для титанцев — оспа, тиф, сифилис, энцефалит, болезнь Обермейера, чума, желтая лихорадка и так далее. Беда в том, что все они убивают и носителей.
— А нельзя использовать что-нибудь такое, против чего у всех есть иммунитет? — спросил я. — Всем, например, делают прививки от тифа. И почти все вакцинированы от оспы.
— Ничего не выйдет. Если у носителя есть иммунитет, паразиту болезнь не передается. Теперь, когда они научились отращивать себе этот наружный панцирь, все контакты с внешней средой идут у них через носителей. Нет, нам нужно что-то такое, что наверняка убьет паразита, а у человека разве что насморк вызовет.
Я хотел что-то ответить, но тут заметил в дверях Старика, извинился перед Келли и встал из-за столика.
— Что там из тебя Келли выкачивал? — спросил Старик.
— Ничего не выкачивал, — ответил я.
— Это тебе только кажется. Ты знаешь, кто он?
— А должен?
— Да должен бы. Хотя может, и нет. Он никому не позволяет себя фотографировать. Это знаменитый “Б. Дж. Келли”, величайший криминолог современности.
— Тот самый Келли?! Но ведь он не имеет никакого отношения к армии.
— Почему? Возможно, он в запасе. Но я думаю, ты догадываешься теперь, насколько важна эта лаборатория. Пойдем.
— Где Мэри?
— Сейчас тебе к ней нельзя. Она приходит в себя.
— С ней… что-нибудь случилось?
— Я же обещал тебе, что все будет в порядке. Лучше Стилтона в этой области никого нет. Но нам пришлось копать очень глубоко и преодолевать ее сопротивление. Это всегда тяжело для объекта.
Я обдумал его слова и спросил:
— Ты получил, что хотел?
— И да, и нет. Мы еще не закончили.
— А что ты хочешь найти?
Мы шли по одному из бесконечных подземных коридоров базы, потом зашли в небольшой кабинет и сели. Старик нажал клавишу коммуникатора на столе и сказал:
— Частная беседа.
— Да, сэр, — послышалось в ответ. — Мы не будем записывать.
Одновременно на потолке зажегся зеленый сигнал.
— Верить им, конечно, нельзя, — пожаловался Старик, — но по крайней мере, пленку не будет слушать никто, кроме Келли. Теперь о том, что ты хотел узнать… Хотя, по-правде говоря, я не уверен, что тебе положено это знать. Да, она твоя жена, но душа ее тебе не принадлежит, а то, что нам стало известно, крылось слишком глубоко в душе. Мэри и сама не подозревала, что там есть.
Я молчал, и он продолжал задумчиво, обеспокоенным тоном:
— С другой стороны, может быть, лучше рассказать тебе что-то, чтобы ты понял, о чем я говорю. Иначе ты начнешь дергать ее, а мне бы этого очень не хотелось. Ты невольно можешь вызвать у нее какой-нибудь нервный срыв. Она вряд ли что-то вспомнит — Стилтон работает предельно осторожно — но ты можешь здорово осложнить ей жизнь.
Я глубоко вздохнул и сказал:
— Сам решай.
— Ладно. Я расскажу тебе кое-что и отвечу на твои вопросы — на некоторые из них, — если ты поклянешься никогда не беспокоить на эту тему свою жену. У тебя просто нет нужного опыта.
— Хорошо, сэр. Я обещаю.
— В общем, не так давно на Земле существовала группа людей — культ, можно сказать, — к которым все остальное человечество относилось довольно неприязненно.
— Я знаю. Уитманиты.
— А? Откуда ты узнал? От Мэри? Нет, Мэри не могла ничего тебе рассказать; она сама не помнила.
— Нет, не от Мэри. Сам догадался.
Старик посмотрел на меня с удивлением и уважением одновременно.
— Возможно, я тебя недооценивал, сынок. Да, уитманиты. И Мэри была в детстве с ними, в Антарктике.
— Стоп! Они же перебрались из Антарктики… — я напряг память, и нужная дата вдруг всплыла, -…в 2034-м!
— Точно.
— Но тогда Мэри должно быть около сорока.
— А тебя это беспокоит?
— В смысле? Нет, видимо. Но этого не может быть.
— На самом деле может. Хронологически ей действительно около сорока. Биологически — примерно двадцать пять. А субъективно она еще моложе, потому что у нее нет сознательных воспоминаний о жизни до 2050-го.
— Что ты имеешь в виду? Я могу понять, что она не помнит свое детство, не хочет его вспоминать. Но что означает все остальное?
— То что я и сказал. Ей ровно столько, на сколько она выглядит… Помнишь ту камеру на корабле титанцев, где она начала что-то вспоминать? Лет десять или даже больше Мэри провела в анабиозе точно в таком же аквариуме.

28

С возрастом я не становлюсь грубее и крепче; скорее наоборот — мягче, сентиментальнее… Мэри, моя любимая жена, плавающая в этой искусственной утробе, не живая, не мертвая — законсервированная, словно саранча в банке — нет, это было уже слишком.
Откуда-то издалека вновь донесся голос Старика:
— Спокойно, сынок. С ней же все в порядке.
— Ладно… Дальше.
Внешне жизнеописание Мэри выглядело довольно просто, хотя элемент загадочности в нем тоже присутствовал. Ее нашли в болотах под Кайзервилем у северного полюса Венеры. Девочка ничего не могла о себе рассказать и знала только свое имя — Аллукьера. Никто не счел имя важной деталью, да и вряд ли кому пришло бы в голову искать связь между маленькой девочкой-найденышем и крахом уитманитов: еще в 2040-м команда грузового корабля, доставлявшего припасы в их колонию в Новый Сион, сообщила, что там никого не осталось в живых. Целых десять лет времени и двести миль непроходимых джунглей разделяли крохотное поселение Кайзервиль и забытую богом колонию уитманитов.
Неизвестно откуда взявшийся ребенок на Венере? В 2050-м году? Да, событие невероятное, но на планете не нашлось ни одного человека, который заинтересовался бы этим делом и захотел разобраться. Кайзервиль в то время — это горняки, шлюхи, несколько представителей “Двухпланетной компании” и, пожалуй, все. А когда целыми днями ворочаешь на болотах радиоактивную грязь, ни сил, ни желания чему-то удивляться уже не остается.
Девочка росла, называя всех женщин в поселении “мамами” или “тетями”, а игрушки ей заменяли покерные фишки. Со временем поселенцы сократили ее имя и стали называть девочку просто Лукки. Старик не сказал, кто платил за ее перелет до Земли, да это и не так важно. Главный вопрос заключался в другом: где она была с тех пор, как Новый Сион поглотили джунгли, и что случилось с колонией уитманитов?
Однако ответ на него хранился только в памяти Мэри — вместе с ужасом и отчаянием.
Незадолго до 2040 года — примерно в то время, когда появились сообщения о летающих тарелках над Сибирью, или на год-два раньше — титанцы обнаружили на Венере колонию Новый Сион. Как раз, видимо, за один сатурнианский год до нападения на Землю. Скорее всего, они прилетели на Венеру не ради землян, а на разведку. Но может быть, и наоборот, титанцы точно знали, где искать колонистов. Нам известно, что они похищали землян в течение двух веков, как минимум, и кто-то из последних пленников мог знать, где находится Новый Сион. Здесь темные воспоминания Мэри ничего не проясняли.
Она видела, как титанцы захватили колонию, как ее родители превратились в зомби, которые вдруг потеряли к ней всякий интерес. Очевидно, паразиты не использовали Мэри в качестве носителя, или же попробовали и отпустили, решив, что слабенькая девочка-несмышленыш ни на что не годится. Так или иначе, она целую вечность — в ее детском восприятии — оставалась в захваченном поселении: забытая, никому не нужная, без ласки и заботы. Ее не трогали, но даже есть девочке приходилось то, что удастся стащить. Титанцы, судя по всему, собирались закрепиться на Венере: в качестве рабов они использовали, в основном, венерианцев, а колонисты-земляне большой роли в их планах не играли. Но Мэри присутствовала при том, как ее родителей помещали в анабиотический контейнер — возможно, для использования в дальнейшем против Земли.
В конце концов, она и сама оказалась в таком контейнере. Либо на корабле титанцев, либо на их базе на Венере. Скорее всего, последнее, поскольку после пробуждения она все еще была на Венере. Тут в ее истории много неясностей. Неизвестно, например, отличались ли паразиты для венерианцев от тех, что управляли колонистами-землянами. Возможно, нет: жизнь и на Венере, и на Земле имеет одинаковую углеродно-кислородную основу. Судя по всему, способности паразитов изменяться и приспосабливаться к окружающей среде безграничны, однако им приходится подстраиваться под биохимию носителя. Если бы жизнь на Венере имела кремниево-кислотную основу — как на Марсе — или фторовую, одни и те же паразиты не могли бы использовать и венерианцев и людей.
Но важнее всего было то, что случилось с Мэри после извлечения из “инкубатора”. Планы титанцев захватить Венеру провалились — во всяком случае она застала последние дни господства паразитов. Ее начали использовать в качестве носителя сразу же после анабиоза, но она пережила своего паразита.
Почему он умер? Почему провалились планы титанцев? Именно это и пытались узнать Старик с доктором Стилтоном, выискивая ответы в памяти Мэри.
— И это все? — спросил я.
— А по-твоему мало? — ответил Старик.
— Но тут больше вопросов, чем ответов.
— На самом деле, нам известно больше, — сказал он. — Но ты не специалист по Венере и не психолог. Я рассказал тебе, что знаю, чтобы ты понял, зачем нам нужна Мэри, и ни о чем ее не спрашивал. Будь с ней поласковей, на ее долю и так выпало слишком много горя.
Совет я пропустил мимо ушей, решив, что с женой мы поладим без посторонней помощи.
— Чего я не могу понять, так это как ты догадался, что Мэри имеет какое-то отношение к летающим тарелкам, — сказал я. — Надо думать, в тот первый раз ты тоже взял ее с собой не случайно. И оказался прав. Но как тебе это удалось? Только серьезно.
— Сынок, у тебя бывают предчувствия? — озадаченно спросил он.
— Еще бы!
— А что такое предчувствие?
— А? Видимо, ничем на первый взгляд не подкрепленная уверенность в том, что какое-то событие произойдет или не произойдет.
— Я бы сказал, что это результат подсознательного осмысления данных, о наличии которых ты даже не подозреваешь.
— Черная кошка в темном угольном погребе в полночь. У тебя не было вообще никаких данных. И не пытайся меня уверить, что твое подсознание обрабатывает информацию, которую ты получишь только на следующей неделе.
— Вот данные-то как раз были.
— Как это?
— Ты помнишь последнюю процедуру, которой подвергается кандидат перед зачислением в Отдел?
— Личное собеседование с тобой.
— Нет, не то.
— А! Гипноанализ! — Я забыл об этом по той простой причине, что объект и не должен помнить сеанс гипноанализа. — Ты хочешь сказать, что знал что-то о Мэри еще тогда? Значит, это не предчувствие?
— Тоже неверно. У меня было очень мало данных: добраться до информации, что кроется у Мэри глубоко в подсознании, не так-то легко. Кроме того, я успел забыть то немногое, что удалось узнать. Но когда все это началось, мне сразу пришло в голову, что здесь не обойтись без Мэри. Позже я прослушал пленку с ее гипноинтервью еще раз и тогда только понял, что она может знать гораздо больше. Первая попытка ничего не дала. Но я уже не сомневался, что Мэри сможет рассказать что-то еще.
Я задумался.
— Веселую жизнь ты ей устроил, чтобы добраться до этой информации.
— Ничего другого мне не оставалось. Извини.
— Ладно. — Я помолчал, затем спросил: — Слушай, а что было в моем гипноинтервью?
— Тебе этого знать не положено.
— Да брось ты.
— И я не мог бы тебе рассказать, даже если бы захотел. Я его просто не слушал, сынок.
— Как это?
— Распорядился, чтобы пленку прослушал мой заместитель. Он сказал, что для меня там нет ничего интересного. Я и не стал слушать.
— Да? Что ж, спасибо.
Он лишь проворчал в ответ что-то неразборчивое. Мы с ним вечно ставим друг друга в неловкое положение.

29

Паразиты на Венере умерли от какой-то болезни, которую они там подцепили — в этом, по крайней мере, мы почти не сомневались. Поначалу Старик рассчитывал вытащить из летающей тарелки тех людей, что плавали в анабиотических контейнерах, оживить их и допросить, но теперь мы вряд ли могли надеяться, что быстро получим подтверждение: пока Старик рассказывал мне о Мэри, из Пасс-Кристиан сообщили, что тарелку удержать не удалось, и, чтобы она не досталась титанцам, на нее сбросили бомбу.
Короче, другого источника информации, кроме Мэри, у нас не было. Если какая-то болезнь на Венере оказалась смертельной для титанцев, но не принесла вреда людям — Мэри, во всяком случае, выжила, — тогда нам оставалось проверить их все и определить, что это за болезнь. Хорошенькое дело! Все равно что проверять каждую песчинку на берегу моря. Список венерианских болезней, которые не смертельны для человека, а вызывают только легкое недомогание, просто огромен. С точки зрения венерианских микробов, мы, видимо, не слишком съедобны. Если, конечно, у них есть точка зрения, в чем я лично сомневаюсь, что бы там ни говорил доктор Макилвейн.
Проблема осложнялась тем, что на Земле хранилось весьма ограниченное число живых культур болезнетворных микроорганизмов Венеры. Это, в общем-то, можно было поправить — но лет так за сто дополнительных исследований чужой планеты.
А тем временем приближались заморозки. Режим “Загар” не мог держаться вечно.
Оставалось искать ответ там, где, ученые надеялись, его можно найти — в памяти Мэри. Мне это совсем не нравилось, но поделать я ничего не мог. Сама Мэри, похоже, не знала, зачем ее вновь и вновь погружают в гипнотический транс. Вела она себя достаточно спокойно, но усталость чувствовалась: круги под глазами и все такое. В конце концов я не выдержал и сказал Старику, что это пора прекращать.
— Ты же сам понимаешь, что у нас нет другого выхода, — тихо сказал Старик.
— Черта-с-два! Если вы до сих пор не нашли, что искали, то и не найдете уже.
— А тебе известно, сколько требуется времени, чтобы проверить все воспоминания человека, даже если ограничиться каким-то отдельным периодом? Ровно столько же, сколько этот период длился! То, что мы ищем — если у нее вообще есть нужная нам информация, — может оказаться каким-то едва уловимым штрихом ее воспоминаний.
— Вот именно “если есть”! — повторил я за ним. — Вы сами в этом не уверены. Знаешь, что… Если с Мэри что-то случится — выкидыш или еще что — я тебе своими руками шею сверну.
— Если мы не добьемся результатов, — сказал он спокойно, — ты сам не захочешь ребенка. Тебе что, понравится если твои дети станут носителями для титанцев?
Я закусил губу.
— Почему ты оставил меня на базе, а не отправил в Россию?
— Ты нужен мне здесь, рядом с Мэри, чтобы утешать ее и успокаивать, а ты ведешь себя как испорченный ребенок. И кроме того, лететь в Россию уже не нужно.
— Как это? Что случилось? Кто-то из агентов раздобыл информацию?
— Если бы ты, как положено взрослому человеку, хоть изредка интересовался новостями, тебе не пришлось бы задавать глупые вопросы.
Я торопливо вышел, узнал, что происходит в большом мире и вернулся. Оказалось, что на этот раз я прозевал сообщение об охватившей целый континент Азиатской чуме, вторым по значимости событии после нападения титанцев. Эпидемия такого масштаба последний раз была на Земле в семнадцатом веке.
Новости не укладывались в голове. Согласен, они все там в России ненормальные. Но здравоохранение и санитария поставлены у них весьма неплохо; там это делается “под гребенку” и без всяких глупостей. Чтобы в стране разразилась эпидемия, необходимо буквально нашествие крыс, вшей, блох и прочих классических переносчиков заразы. А русские бюрократы даже Китай вычистили до такой степени, что вспышки бубонной чумы и тифа отмечались там теперь редко и лишь в отдельных регионах.
А сейчас оба заболевания быстро распространялись по всей территории Китая, России и Сибири. Положение было настолько критическим, что правительство обратилось в ООН за помощью. Что же произошло?
Ответ напрашивался сам собой. Я посмотрел на Старика.
— Босс, в России действительно полно паразитов.
— Да.
— Ты догадался? Однако, черт, нам теперь нужно торопиться, а не то в долине Миссисипи будет то же, что и в Азии. Одна маленькая крыса и… — Титанцы совершенно не заботились о санитарии. И видимо, с тех пор, как они отбросили маскарад, на территории от канадской границы до Нью-Орлеана не мылся ни один человек. Вши… Блохи… — Если мы не найдем выхода, можно с таким же успехом закидать их бомбами. Смерть, по крайней мере, будет не так мучительна.
— Да, пожалуй, — вздохнул Старик. — Может быть, это наилучшее решение. Может быть, единственное. Но ты же сам понимаешь, что мы этого не сделаем. Пока остается хотя бы малейший шанс, мы будем искать выход.
Я задумался. Гонка со временем обрела еще один аспект. Неужели титанцы настолько глупы, что не в состоянии уберечь своих рабов? Может быть, именно по этой причине они вынуждены перебираться с планеты на планету? Потому что портят все, к чему прикоснутся? Потому что со временем их носители вымирают и им нужны новые?
Теории, одни теории. Но одно ясно: если мы не найдем способ уничтожить паразитов, в красной зоне разразится чума, причем очень скоро. Я наконец собрался с духом и решил, что обязательно пойду на следующий сеанс “просеивания памяти”. Если в воспоминаниях Мэри есть что-то такое, что поможет расправиться с паразитами, возможно, мне удастся разглядеть это там, где пропустили другие. Понравится это Старику со Стилтоном или нет, но я буду там. В конце концов, мне надоело, что со мной обращаются не то как с принцем-консортом, но то как с нежеланным ребенком.

30

Нас с Мэри поселили в комнатушку, предназначенную для одного офицера. Тесно там было как на “шведском” столе, заставленном тарелками, но мы не жаловались. На следующее утро я проснулся первым и по привычке проверил, не подобрался ли к ней паразит. Пока я проверил, она открыла глаза и сонно улыбнулась.
— Спи-спи, — прошептал я.
— Я уже проснулась.
— Мэри, ты случайно не знаешь, какой у бубонной чумы инкубационный период?
— А должна?.. Слушай, у тебя один глаз чуть темнее другого.
Я ее чуть встряхнул.
— Я серьезно, женщина. Вчера вечером я был в лабораторной библиотеке и кое-что посчитал. По моим прикидкам, паразиты напали на Россию по крайней мере на три месяца раньше, чем на нас.
— Да, я знаю.
— Знаешь? А почему ты ничего не говорила?
— Никто не спрашивал.
— А, черт! Давай вставать. Я проголодался.
Перед выходом я спросил:
— “Вопросы и ответы” в обычное время?
— Да.
— Мэри, а почему ты никогда не рассказываешь, о чем они спрашивают?
— Я просто этого не помню, — удивленно сказала она.
— Так я и подумал. Глубокий транс, а потом приказание забыть, да?
— Видимо.
— Хм-м… пора внести в это дело кое-какие коррективы. Сегодня я иду с тобой.
— Хорошо, дорогой, — только и сказала она.
Вся команда, как обычно, собралась в кабинете доктора Стилтона: Старик, сам Стилтон, начальник штаба полковник Гибси, какой-то подполковник и целая орава техников — сержантов, помощников и прочей обслуги. Недаром говорят, что без десятка солдат генерал даже высморкаться не сумеет.
Увидев, что Мэри не одна, Старик удивленно поднял брови, но промолчал. Однако сержант в дверях попытался меня остановить.
— Доброе утро, миссис Нивенс, — сказал он Мэри, затем добавил, обращаясь ко мне: — А вас у меня в списке нет.
— Я себя сам туда включил, — громко объявил я и пролез мимо него.
Полковник Гибси бросил на меня сердитый взгляд, повернулся к Старику и забурчал что-то типа “какого-дьявола-кто-это-такой”. Остальные следили за происходящим с застывшими лицами, и только одна девица-сержант не сумела сдержать улыбку.
— Минутку, полковник, — Старик доковылял до меня и так, чтобы только мне было слышно, сказал: — Ты же мне обещал, сынок.
— Я забираю свое обещание. Ты не имел права требовать от меня обещаний, касающихся моей жены.
— Но тебе здесь нечего делать. У тебя нет никакого опыта в подобных делах. Хотя бы ради Мэри, оставь нас.
До этой минуты мне и в голову не приходило оспаривать право Старика присутствовать на сеансе, но неожиданно для себя я заявил:
— Это тебе здесь нечего делать. Ты не психоаналитик, так что давай убирайся.
Старик бросил взгляд на Мэри, но на ее лице не отражалось никаких чувств.
— Ты что, сынок, сырого мяса объелся? — тихо спросил он.
— Опыты проводят на моей жене, и отныне я буду устанавливать здесь правила, — сказал я.
Тут в разговор вмешался полковник Гибси:
— Молодой человек, вы в своем уме?
— А вы что здесь делаете? — Я взглянул на его руки. — Если не ошибаюсь, на вашем перстне монограмма военно-морской разведки. Есть у вас какие-то основания здесь находиться? Вы что, врач? Или психолог?
Гибси выпрямился и расправил плечи.
— Похоже, вы забываете, что это военный объект.
— А вы, похоже, забываете, что ни я, ни моя жена не служим в армии! Пойдем, Мэри. Мы уходим.
— Да, Сэм.
Я обернулся к Старику и добавил:
— Мы сообщим в Отдел, куда переслать нашу корреспонденцию.
Затем направился к двери. Мэри последовала за мной.
— Подожди! — сказал Старик. — В порядке личного одолжения, хорошо?
Я остановился, и он подошел к Гибси.
— Полковник, можно вас на минутку? Я бы хотел переговорить с вами наедине.
Полковник Гибси бросил на меня “трибунальный” взгляд, но вышел вместе со Стариком. Все ждали. Сержантский состав сохранял каменные физиономии, подполковник немного нервничал, а маленькую девицу с сержантской повязкой буквально распирало от смеха. Только Стилтон ничуть не волновался. Он достал бумаги из “входящей” корзины и спокойно принялся за работу.
Минут десять или пятнадцать спустя появился еще один сержант.
— Доктор Стилтон, командир распорядился, чтобы вы начинали работу.
— Отлично, — откликнулся тот, посмотрел на меня и сказал: — Прошу в операционную.
— Стоп! Не так быстро, — остановил я его. — Кто все эти люди? Вот он, например. — Я показал на подполковника.
— А? Это доктор Хазелхерст. Два года на Венере.
— О’кей, он остается. — Тут мне на глаза попалась смешливая девица. — Эй, сестренка, что у тебя тут за обязанности?
— У меня-то? Да я вроде как присматриваю…
— Ладно, этим теперь займусь я. Доктор, может быть, вы сами решите, кто тут нужен, а кто нет?
— Хорошо, сэр.
Оказалось, что, кроме подполковника Хазелхерста, ему на самом деле никто не нужен, и мы двинулись в операционную — Мэри, я, и двое специалистов.
В “операционной” стояла обычная кушетка, какие можно встретить в кабинете любого психиатра и несколько кресел. С потолка глядело двойное рыло стереокамеры. Мэри подошла к кушетке и легла. Доктор Стилтон достал впрыскиватель.
— Попробуем начать с того места, где мы остановились в прошлый раз, миссис Нивенс.
— Стойте, — сказал я. — У вас есть записи предыдущих сеансов?
— Разумеется.
— Давайте сначала прокрутим их. Я хочу знать, что вы уже успели.
Он несколько секунд думал, потом сказал:
— Хорошо. Миссис Нивенс, может быть, вы подождете в моем кабинете? Я позову вас позже.
Возможно, во мне еще бродил дух противоречия: после победы над Стариком я здорово завелся.
— Давайте все-таки узнаем, хочет ли она уходить, — сказал я.
Стилтон удивленно вскинул брови.
— Вы просто не понимаете, о чем говорите. Эти записи могут нарушить эмоциональное равновесие вашей жены, даже нанести вред ее психике.
— Подобная терапия вызывает у меня серьезные сомнения, молодой человек, — добавил Хазелхерст.
— Терапия здесь ни при чем, и вы прекрасно это понимаете, — отрезал я. — Если бы вашей целью была терапия, вы использовали бы не наркотики, а метод эйдетической гипнорепродукции.
— Но у нас нет времени, — озабоченно сказал Стилтон. — Ради быстрого получения результатов приходится применять грубые методы. Боюсь, я не могу разрешить объекту видеть эти записи.
— Я с вами согласен, доктор, — снова вставил Хазелхерст.
— А вас, черт побери, никто не спрашивает! — взорвался я. — И нет у вас никакого права разрешать ей или не разрешать. Записи надерганы из мозга моей жены, и они принадлежат ей. Мне надоело смотреть, как вы разыгрываете из себя господа Бога. Я ненавижу эти замашки у паразитов, и точно так же ненавижу их у людей. Она сама за себя решит. А теперь потрудитесь узнать ее мнение.
— Миссис Нивенс, вы хотите увидеть записи? — спросил Стилтон.
— Да, доктор, — ответила Мэри. — Очень.
Он явно удивился.
— Э-э-э… как скажете. Вы будете смотреть их одна?
— Вместе с мужем. Вы и доктор Хазелхерст можете остаться, если хотите.
Они, разумеется, остались. В операционную принесли стопку кассет, каждая с наклейкой, где значились дата записи и возраст объекта. Чтобы просмотреть их все, нам потребовалось бы несколько часов, поэтому я сразу отложил в сторону те, что относились к жизни Мэри после 2051 года: они вряд ли могли помочь.
Первые кассеты относились к раннему детству. В начале каждой записи шло изображение объекта — Мэри. Она стонала, ворочалась и едва не задыхалась, как всегда случается с людьми, которых вынуждают возвращаться к неприятным и нежеланным воспоминаниям. И только после этого разворачивалась реконструкция событий — ее голосом и голосами других людей. Больше всего меня поразило лицо Мэри — я имею в виду, на стереоэкране. Мы увеличили изображение, так что оно придвинулось почти вплотную к нам, и могли следить за мельчайшими изменениями в выражении лица.
Сначала Мэри превратилась в маленькую девочку. Нет, черты лица остались прежними, взрослыми, но я знал, что вижу жену именно такой, какой она выглядела в детстве. Мне сразу подумалось, как хорошо будет, если у нас тоже родится девочка.
Затем выражение ее лица менялось — это начинали говорить другие люди, чьи слова сохранились у нее в памяти. Мы словно смотрели на невероятно талантливого актера, играющего подряд сразу несколько ролей.
Мэри воспринимала записи достаточно спокойно, только незаметно для других сунула свою руку в мою. Когда мы добрались до тех жутких кассет, где ее родители превратились в рабов титанцев, она сжала мои пальцы, но больше никак себя не выдала.
Я отложил в сторону кассеты с надписью “Период анабиотического сна”, и мы перешли к следующей группе — от ее пробуждения до спасения на болотах.
Сразу стало ясно, что паразит оседлал ее, едва Мэри пришла в себя после анабиоза. Мертвое выражение лица — это титанец, которому незачем притворяться. Последние передачи из красной зоны были полны таких кадров. А скудность воспоминаний за этот период лишь подтверждала, что Мэри находилась во власти паразита.
Затем, совершенно неожиданно, паразит исчез, и она вновь стала маленькой девочкой, больной и испуганной. Сохранившиеся в памяти мысли путались и расплывались, но потом возник новый голос, громкий и чистый:
— Чтоб я сдох, Пит! Здесь маленькая девчонка!
Еще один голос:
— Живая?
И снова первый:
— Не знаю.
Дальше на пленке шли воспоминания о Кайзервиле, ее выздоровление и много других голосов и мыслей.
— Я хотел предложить вам прокрутить еще одну запись из того же периода, — сказал доктор Стилтон, вынимая кассету из проектора. — Они все немного отличаются друг от друга, а период для нас ключевой.
— Почему, доктор? — поинтересовалась Мэри.
— А? Нет, если не хотите, можем, конечно, не смотреть, но именно этот период мы сейчас исследуем. Нам нужно восстановить события и понять, что же случилось с паразитами, почему они умерли. Если мы сумеем узнать, что за болезнь убила титанца, который э-э-э… управлял вами, — убила титанца, но пощадила вас — тогда нам, возможно, удастся найти оружие против паразитов.
— А вы не знаете? — удивленно спросила Мэри.
— Что? Нет еще, но узнаем. Человеческая память хранит на удивление подробные записи.
— Но я думала, вы уже знаете. Это “девятидневная лихорадка”.
— Что? — Хазелхерст выскочил из кресла.
— Вы разве не поняли по моему лицу? Это очень характерная деталь — я имею в виду “маску”. Там, до… в смысле, в Кайзервиле мне случалось ухаживать за больными “девятидневной лихорадкой”, потому что я уже переболела и у меня был иммунитет.
— Что вы на это скажете, доктор? — спросил Стилтон. — Вам приходилось видеть таких больных?
— Больных? Нет. Ко времени второй экспедиции уже появилась вакцина. Но я, разумеется, знаком с клиническими характеристиками.
— А можете вы сделать вывод на основе этих записей?
— Хм-м-м… — Хазелхерст осторожничал. — Я бы сказал, что увиденное совпадает с этой версией, но не доказывает ее.
— Какая еще версия? — резко спросила Мэри. — Я же сказала, что это “девятидневная лихорадка”.
— Мы должны быть уверены на все сто процентов, — извиняющимся тоном произнес Стилтон.
— А какие еще доказательства вам нужны? У меня нет на этот счет никаких сомнений. Мне сказали, что, когда Пит и Фриско меня нашли, я была больна. А после я ухаживала за другими больными, но ни разу не заразилась. Я помню их лица перед смертью — точь-в-точь как мое на пленке. Любой, кто хоть однажды видел больного “девятидневной лихорадкой”, ни с чем другим эту болезнь не спутает. Что еще вам нужно? Огненные письмена в небе?
За исключением одного раза я никогда не видел Мэри такой рассерженной и сказал про себя: “Так, джентльмены, полегче, а то она вам сейчас задаст!”
— Хорошо, я думаю, вы свою точку зрения доказали вполне убедительно. Но объясните, пожалуйста: мы считали, что у вас нет сознательных воспоминаний об этом периоде жизни, и моя проверка это подтвердила, а теперь вы говорите так, словно все помните.
— Да, теперь помню, — произнесла Мэри несколько озадаченно. — И очень отчетливо. Я не думала об этом долгие годы.
— Кажется, я понимаю. — Стилтон повернулся к Хазелхерсту. — Ну, доктор? У вас есть культура “девятидневной лихорадки”? Ваши люди с ней уже работали?
Хазелхерст смотрел на нас такими глазами, будто его только что двинули по голове.
— Работали?! Нет, конечно! Это исключено! “Девятидневная лихорадка”… С таким же успехом мы можем применять полиомиелит или тиф. Все равно что заусенец рубить топором!
Я тронул Мэри за руку.
— Пойдем, дорогая. Кажется, мы уже испортили им все, что можно.
Она дрожала, и в глазах у нее стояли слезы. Я повел ее сразу в кают-компанию и применил свое лекарство — неразбавленное.
Позже я уложил Мэри вздремнуть, присел рядом, и дождался, когда она заснет. Затем отыскал отца в выделенном ему кабинете.
— Привет!
Он бросил на меня задумчивый взгляд.
— Я слышал, Элихью, ты нашел-таки “горшок с золотом”.
— Пусть лучше будет “Сэм”, — ответил я.
— Что ж, хорошо, Сэм. Победителей не судят. Однако горшок оказался до обидного мал. “Девятидневная лихорадка”… Не удивительно, что вся колония вымерла вместе с паразитами. Видимо, мы не сможем воспользоваться этим открытием. Нельзя рассчитывать на то, что все обладают столь же неукротимой волей к жизни, как Мэри.
Я все понимал. При “девятидневной лихорадке” смертность среди невакцинированных землян составляет девяносто восемь с лишним процентов. Среди вакцинированных — ноль, но к нашей ситуации это не относилось. Нам нужна была болезнь, от которой помирали бы паразиты, а не люди.
— Видимо, это и не имеет значения, — заметил я. — Месяца через полтора в долине Миссисипи наверняка начнется эпидемия тифа или чумы — может быть, и то, и другое сразу.
— Если только паразиты не извлекут урок из положения в Азии и не введут жесткие санитарные меры, — ответил Старик.
Эта мысль настолько меня поразила, что я едва не пропустил мимо ушей его следующую фразу:
— Однако, Сэм, придется тебе разработать план получше.
— Мне? Я всего лишь рядовой сотрудник Отдела.
— Был. Теперь ты его возглавляешь.
— Что за чертовщина? О чем ты говоришь? Я ничего не возглавляю, да и не хочу. У меня уже есть босс — ты.
— Босс — это человек, которому дано руководить. Звания и знаки отличия приходят позже. Как ты полагаешь, Олдфилд мог бы меня заменить?
Я покачал головой. Первый заместитель Старика был, скорее, кабинетным руководителем. Он отлично справлялся с задачами, которые на него возлагались, но на “мыслителя” и стратега не тянул.
— Я никогда не продвигал тебя по службе, — продолжал Старик, — потому что был уверен: придет время, и ты сам себя продвинешь. Что и произошло. Ты не принял мое мнение по важному вопросу, навязал мне свою волю и оказался прав.
— О боже, чушь какая! Я просто уперся и заставил вас один раз поступить по-моему. Почему-то вам, умникам, так и не пришло в голову задать свои вопросы единственному настоящему эксперту по Венере в вашем распоряжении — я имею в виду Мэри. Но я вовсе не ожидал найти какие-то ответы. Это просто удача!
Старик задумчиво покачал головой.
— Я не верю в удачу, Сэм. “Удача” это ярлык, который посредственность наклеивает на достижения гениев.
Я оперся руками о стол и наклонился к Старику.
— О’кей, пусть я гений, но в эту телегу ты меня не запряжешь. Когда все это кончится, мы с Мэри отправляемся в горы растить детишек и котят. Я не собираюсь всю жизнь распекать чокнутых агентов.
Он только сдержанно улыбнулся, и я добавил:
— Пропади она пропадом такая работа!
— То же самое сказал богу дьявол, когда занял его место. Не принимай это близко к сердцу, Сэм. До поры до времени я останусь в своем кресле. Но хотел бы знать, каковы ваши планы, сэр.

31

Хуже всего было то, что он говорил это всерьез. Я пытался уйти в тень, но ничего не вышло. После полудня все руководство базы и ведущие специалисты собрались на совещание. Меня тоже известили, но я не пошел. Спустя какое-то время в дверях появилась миниатюрная девушка-сержант и вежливо сообщила, что командир ждет. Не могу ли я, мол, поторопиться?
Делать нечего, явился. Но старался не влезать ни в какие дискуссии. Однако отец обладает способностью вести заседания по своему плану, даже если ему не предложили председательствовать; делает он это, пристально глядя на того, чье мнение хотел бы услышать. Очень тонкое умение, поскольку собравшиеся и не подозревают, что их “ведут”.
Но я — то его знал. А когда на тебя смотрят все, гораздо легче высказать свое мнение, чем промолчать. Тем более, что у меня было свое мнение.
В основном, собравшиеся стонали и жаловались по поводу того, что нет никакой возможности использовать “девятидневную лихорадку”. Да, конечно, она убивает титанцев. Она даже венерианцев убивает, хотя их можно надвое разрубить и ничего им не делается. Но это верная смерть и для людей. Почти для всех. Моя жена выжила, но для подавляющего большинства, исход может быть только один. Семь, максимум десять дней после инфицирования, и конец.
— Вы что-то хотите сказать, мистер Нивенс? — обратился ко мне командующий базой генерал.
Сам я не вызывался, но отец смотрел только на меня и ждал.
— Мне кажется, — начал я, — здесь слишком много говорилось о нашем отчаянном положении, и слишком много прозвучало оценок, основанных только на предположениях. Возможно, на неверных предположениях.
— Например?
Готового примера у меня не было; я, что называется, стрелял с бедра.
— М-м-м… Вот, скажем, все говорят о “девятидневной лихорадке” так, будто эти девять дней абсолютно неизменная характеристика болезни. Что не соответствует истине.
Генерал нетерпеливо пожал плечами.
— Но это просто удобное наименование. По статистике, болезнь протекает в среднем девять дней.
— Да, но откуда вы знаете, что она длится девять дней для паразита?
По ответному ропоту я понял, что опять попал в точку. Мне предложили объяснить, почему я считаю, что лихорадка протекает у паразитов быстрее и какое это имеет значение.
— Что касается первой части вопроса, — начал я, — то в одном только известном нам случае паразит действительно умер раньше, чем истекли девять дней. Намного раньше. Те из вас, кто видел записи воспоминаний моей жены — а на мой взгляд, их видело уже слишком много специалистов — знают, что паразит оставил ее — предположительно, отвалился и сдох — задолго до кризиса, обычно случающегося на восьмой день. Если эксперименты это подтвердят, тогда проблема предстает в совершенно ином свете. Человек, зараженный “девятидневной лихорадкой”, может избавиться от паразита, допустим, на четвертый день. У вас остается пять дней, чтобы отловить его и вылечить.
Генерал присвистнул.
— Это довольно рискованный метод, мистер Нивенс. Как вы, например, предлагаете лечить их? Или “отлавливать”? Допустим, мы распространили в красной зоне эпидемию, но после этого потребуются невероятно быстрые действия — кстати, встречающие активное сопротивление — чтобы разыскать и вылечить пятьдесят миллионов человек, прежде чем они умрут.
Я тут же отшвырнул “горячую картофелину” назад. Наверно, не один “эксперт” сделал себе имя подобным маневром.
— Вторая часть вопроса это задача для специалистов по тактике и материально-техническому обеспечению — ваша задача. А что касается первой, то вот ваш эксперт. — Я указал на доктора Хазелхерста.
Тот пыхтел, сопел — в общем, я понимал, каково ему быть в центре внимания. Недостаток опыта… необходимость дальнейших исследований… дополнительные эксперименты… Хазелхерст вспомнил, что в свое время велись разработки антитоксина. Однако вакцина оказалась настолько результативной, что он даже не был уверен, доведена ли работа до конца. В заключение Хазелхерст заявил, что изучение венерианских болезней находится пока в зачаточном состоянии.
Генерал перебил его вопросом:
— Насчет этого антитоксина — когда вы сможете узнать точно?
Хазелхерст ответил, что ему нужно позвонить в Сорбонну.
— Звоните. Прямо сейчас, — приказал генерал. — Можете идти.
На следующее утро, еще до завтрака, Хазелхерст появился у нашей двери. Я вышел в коридор.
— Извините, что разбудил вас, — сказал он, — но вы оказались правы насчет антитоксина.
— В смысле?
— Мне уже выслали партию из Парижа. Груз прибудет с минуты на минуту. Надеюсь, антитоксин еще действует.
— А если нет?
— Ну, у нас есть средства, чтобы изготовить еще. В любом случае, придется, если этот дикий план будет запущен — миллионы ампул.
— Спасибо, что сообщили, — сказал я и уже собрался идти в комнату.
— Э-э-э… мистер Нивенс. Есть еще вопрос переносчиков…
— Переносчиков?
— Да, переносчиков инфекции. Мы не можем использовать крыс, мышей и прочих. Вы в курсе, как передается болезнь на Венере? Маленькими летающими коловратками — я имею в виду венерианский эквивалент этого насекомого. Здесь таких нет, а это единственный способ распространить инфекцию.
— Вы хотите сказать, что при всем желании не можете меня заразить?
— Нет, почему же. Я могу ввести вам вирус в кровь. Но мне трудно себе представить, как миллион парашютистов высаживаются в красной зоне и просят людей с паразитами на спине не дергаться, пока им не сделают уколы. — Он беспомощно развел руками.
У меня в голове начал складываться план. Миллион парашютистов, разом…
— А почему вы обращаетесь ко мне? — спросил я. — Это, скорее, по части медиков или биологов.
— Да, конечно. Я просто подумал… Вам как-то легко удается…
— Спасибо. — Мой мозг пытался решить сразу две задачи одновременно, но получалось что-то вроде автомобильного затора. Сколько, интересно, всего людей в красной зоне? — Скажите-ка мне вот что: допустим, у вас лихорадка. Вы не можете меня заразить?
В высадке не могут участвовать медики: их просто столько нет…
— Это будет нелегко. Если я возьму у себя со слизистой оболочки мазок, и он попадет вам в горло, тогда вы, видимо, заболеете. При переливании крови от меня к вам, заболеете наверняка.
— Значит, нужен непосредственный контакт, да? — Сколько человек сможет обработать один парашютист с антитоксином? Двадцать? Тридцать? Или больше? — Если этого достаточно, тогда у вас нет никаких проблем.
— Как это?
— А что прежде всего делает паразит, встречаясь с другим, которого он последнее время не видел?
— Конъюгации!
— Я всегда называл это “прямые переговоры”, но я пользовался неточным термином, который употребляли паразиты. Вы полагаете, болезнь можно передать таким образом?
— Полагаю? Я в этом абсолютно уверен! Мы уже доказывали — здесь, в лаборатории — что при конъюгации происходит обмен белками. Тут уже никто не избежит инфицирования. Мы сможем заразить всю колонию, как одного человека. И как я сам до этого не додумался?
— Вы не очень-то пока настраивайтесь на победу, — сказал я. — Хотя лично я думаю, этот трюк сработает.
— Сработает! Еще как сработает! — Он собрался бежать, но остановился. — З-э-э… мистер Нивенс, вы не станете возражать… Я знаю, что это слишком большая услуга…
— Что такое? Выкладывайте. — Мне не терпелось вернуться к решению второй проблемы.
— Вы позволите мне объявить об этом методе распространения болезни? Разумеется, приоритет открытия останется за вами, но генерал очень на меня рассчитывает, а это как раз то, что необходимо мне, чтобы закончить отчет.
Так ему было невтерпеж, что я чуть не рассмеялся.
— Ради бога. В конце концов, это ваша кухня.
— Вы чрезвычайно любезны. Постараюсь не остаться в долгу.
Хазелхерст отправился к себе счастливым человеком. Я тоже. Приятно, когда тебя считают гением — я начал входить во вкус.
Остановившись в коридоре, я продумал основные моменты большого десанта и только после этого вернулся в комнату. Мэри открыла глаза и одарила меня своей райской улыбкой. Я протянул руку и пригладил ее волосы.
— Привет, рыжик. Ты знаешь, что у тебя муж — гений?
— Да.
— Знаешь? Ты никогда мне этого не говорила.
— А ты никогда не спрашивал.
В своем докладе Хазелхерст назвал способ распространения информации “вектором Нивенса”. Сразу после него меня попросили высказать свои соображения.
— Я согласен с доктором Хазелхерстом, — начал я, — хотя здесь требуется экспериментальное подтверждение. Однако он не остановился на некоторых аспектах проблемы, которые носят не медицинский, а, скорее, тактический характер. Такой важный аспект, как задержка перед высадкой десанта с антитоксином — можно даже сказать, краеугольный аспект… — Речь я продумал за завтраком, вплоть до драматических пауз; у Мэри, к счастью, нет привычки болтать с утра во время еды, — требует начала распространения инфекции сразу во многих точках. Если мы хотим спасти сто процентов населения красной зоны, необходимо, чтобы все паразиты были заражены почти одновременно. Тогда спасательные бригады смогут высадиться в красной зоне после того, как паразиты перестанут представлять опасность, но до того, как носители пройдут кризисный срок, после которого антитоксин уже бесполезен. Проблема легко поддается математическому анализу… — Сэм, сказал я при этом себе, старый ты шарлатан, тебе самому с такой задачей даже с электронным интегратором за двадцать лет не справиться. — и ее следует передать для решения вашему аналитическому отделу. Однако я позволю себе обрисовать проблему хотя бы в общих чертах. Количество векторов обозначим “Х”, а количество спасателей — “Y”. Существует бесконечное число решений этой задачи, но оптимальное решение зависит от возможностей материально-технического обеспечения. Я уже говорил, что здесь необходим точный математический расчет, но, основываясь на собственном, к сожалению, слишком близком знакомстве с их привычками… — Цифры я, как мог, прикинул на логарифмической линейке, но им, разумеется, этого не сказал. -…полагаю, что нам не понадобится…
Все затаили дыхание. Когда я дал для “Х” слишком низкую оценку, генерал меня перебил:
— Мистер Нивенс, можете не сомневаться, добровольцев будет столько, сколько нужно.
Я покачал головой.
— Добровольцев тут использовать нельзя, генерал.
— Да, я вас понимаю. Болезнь должна укрепиться в организме, и у добровольцев останется слишком мало времени, чтобы подействовало противоядие. Но эта проблема решается очень просто. Им можно имплантировать желатиновую капсулу с антитоксином или еще что-то. Тут наши люди справятся.
Сделать все это, конечно, несложно, но я возражал против добровольцев по другой причине — отвратительной казалась сама мысль, что этим людям придется подчиняться паразитам.
— Как бы там ни было, использовать добровольцев нельзя. Паразит узнает все, что знает его носитель, и просто не пойдет на прямые переговоры. Он предупредит остальных голосом. Нет, нам придется использовать животных — обезьян, собак, любых животных, которые способны унести паразита, но не могут ничего рассказать. И их должно быть достаточно, чтобы заразить всю опасную зону, прежде чем хотя бы один паразит поймет, что болен.
Затем я вкратце высказал свои соображения по операции “Милосердие”.
— Первый этап, операцию “Лихорадка”, можно начинать, как только у нас будет достаточно антитоксина. И через неделю после этого на континенте не должно остаться ни одного паразита.
Никто не аплодировал, но атмосфера очень напоминала атмосферу театрального зала после премьеры. Генерал отправился переговорить с маршалом Рекстоном, а после прислал своего помощника с приглашением на ленч. Я ответил согласием, но при условии, что приглашение распространяется и на жену.
Когда все вышли, отец подождал меня снаружи.
— Ну как я выступил? — спросил я, стараясь не показывать, что волнуюсь, хотя, кажется, мне это не очень удавалось.
Он затряс головой.
— Сэм, ты их наповал сразил. Тебя пора по стерео показывать.
Меня распирало от удовольствия. За всю речь я ни разу не замялся, и вообще, чувствовал себя теперь совершенно новым человеком.

32

Шимпанзе, за которого я так переживал в Национальном зоопарке — Сатана, — полностью оправдал свою кличку, едва его освободили от паразита. Отец вызвался добровольцем для проверки “теории Нивенса-Хазелхерста”, но я уперся, и короткая спичка досталась Сатане. Ни сыновние чувства, ни их фрейдистская противоположность тут ни при чем, я просто боялся комбинации Старик-плюс-паразит. Мне не хотелось, чтобы он оказался на их стороне даже в лабораторных условиях — слишком уж Старик хитер и изворотлив. Люди, которые не испытали на себе власть паразитов, не в состоянии понять, насколько враждебно относятся к нам, свободным людям, носители — и при этом сохраняют все свои способности.
Короче, для опытов использовали обезьян. В наше распоряжение передали не только питомцев Национального зоопарка, но и множество других из зоопарков поменьше и нескольких цирков. Сатану инфицировали “девятидневной лихорадкой” в среду, двенадцатого числа. К пятнице он уже заболел, и к нему в клетку поместили другого шимпанзе с паразитом. Титанцы тут же соединились для прямых переговоров, после чего вторую обезьяну снова посадили отдельно.
В субботу шестнадцатого паразит Сатаны съежился и отвалился. Шимпанзе сразу ввели антитоксин. В понедельник сдох второй паразит, и его носитель получил свою дозу препарата.
К среде Сатана практически выздоровел, хотя и заметно похудел. Вторая обезьяна, Лорд Фонтлерой, тоже поправлялась. На радостях я дал Сатане банан, и он откусил мне первый сустав на указательном пальце. Обидно, тем более что времени для регенерации не было. Впрочем, я сам виноват: у Сатаны действительно мерзкий характер.
Однако даже это не испортило мне настроения. Я обработал и забинтовал палец, затем бросился искать Мэри. Не нашел и в конце концов отправился в кают-компанию: думал, найду кого-нибудь, с кем можно будет отпраздновать.
Но там никого не оказалось. Все работали в лабораториях, готовились к началу операций “Лихорадка” и “Милосердие”. Распоряжением Президента все приготовления велись только на одной этой базе в горах. Обезьян для распространения инфекции — более двухсот — тоже доставили на базу; здесь же “колдовали” над культурой болезнетворных микроорганизмов и антитоксином. Даже пункт для получения иммунной сыворотки разместили в подземном зале, где раньше сотрудники базы играли в ручной мяч.
Миллион с лишним человек для операции “Милосердие”, конечно же, там разместиться не могли, но они и не должны были ничего знать до сигнала тревоги перед началом операции, когда каждому из них выдадут пистолет и патронташ с индивидуальными впрыскивателями антитоксина. Тем, кто ни разу не прыгал с парашютом, поможет преодолеть страх сержант — если будет необходимо, пинком. Делалось все возможное, чтобы сохранить подготовку в тайне; проиграть мы могли, если только титанцы узнают о наших планах — от предателя или еще как-то. Слишком много хороших замыслов проваливалось в прошлом потому лишь, что какой-нибудь идиот выбалтывал их жене.
Если бы титанцам стал известен наш план, зараженных обезьян просто перестреляли бы сразу после высадки в красной зоне. Однако за рюмкой виски я позволил себе немного расслабиться. Меня не покидало радостное чувство, и я почти не сомневался, что нам удастся сохранить подготовку в тайне. Все, кто прилетел на базу, должны были оставаться там до самой высадки десанта, а любое общение с внешним миром полностью контролировал полковник Келли.
Что касается утечки информации за пределами базы, то это практически исключалось. Неделей раньше генерал, отец, полковник Гибси и я побывали в Белом доме. Старик долго скандалил, но своего все-таки добился: в конце концов о плане не сообщили даже шефу службы безопасности Мартинесу. Если Президент или Рекстон не разговаривают во сне, то все должно, быть в порядке. Нужно продержаться только неделю.
Хотя и неделя — срок достаточно большой. Красная зона неумолимо расползалась. После сражения у Пасс-Кристиан паразиты перешли в наступление. Теперь граница красной зоны на побережье Мексиканского залива проходила к востоку от Пенсаколы, и похоже было, они на этом не остановятся. А может быть, им надоест преодолевать наше сопротивление, и они решат “истратить” потенциальных носителей, просто забросав наши города атомными бомбами. Радарные службы, конечно, сообщат об угрозе заранее, но они не могут остановить массированное нападение.
Однако я старался не думать о плохом. Ждать оставалось всего неделю…
В кают-компанию вошел полковник Келли и сел рядом.
— Выпить не хотите? — спросил я. — Есть повод.
Он посмотрел на свой огромный живот и сказал:
— Ладно, я думаю, от одного пива мне хуже не станет.
— Берите два. Или сразу дюжину! — я заказал для него пива и рассказал об успешном эксперименте с обезьянами.
Келли кивнул.
— Да, я знаю. Неплохо.
— Всего лишь “неплохо”? Да мы уже на полпути к успеху! Через неделю мы победим!
— И что?
— Как “что”? — Я даже немного разозлился. — Вы сможете одеться и вообще вернуться к нормальной жизни. Или вы думаете, наш план провалится?
— Нет, отчего же? Операция, я думаю, пройдет успешно.
— Тогда почему такой траур?
— Мистер Нивенс, вы сами, очевидно, понимаете, что с таким пузом как у меня не очень-то приятно расхаживать голышом.
— Видимо, да. Но сам я привык, и будет даже жаль, если все станет как прежде. Удобно, да и время экономится.
— Не беспокойтесь, не станет. Ничего уже не изменится.
— Что-то я вас не понимаю. Минуту назад вы сказали, что наш план сработает, а теперь утверждаете, что режим “Загар” останется в силе навсегда.
— С некоторыми изменениями, но останется.
— Как это? Я сегодня не очень хорошо соображаю.
Он выбил на клавиатуре еще одно пиво.
— Мистер Нивенс, я никогда не думал, что мне доведется увидеть, как военный комплекс превращается в лагерь нудистов. А увидев, я уже не жду, что все станет на свои места. Потому что это невозможно. Ящик Пандоры открывается только в одну сторону. И вся королевская конница, и вся королевская рать…
— Согласен, — ответил я. — В жизни ничего не проходит бесследно, и ничего не становится, как было. Но, по-моему, вы преувеличиваете. Едва Президент отменит режим “Загар”, законы о появлении в общественных местах в непристойном виде снова войдут в силу, и человека без штанов, скорее всего, арестуют.
— Надеюсь, этого не произойдет.
— Ха! Вам все-таки нужно решить, чего вам хочется больше.
— А все уже решено за меня. Мистер Нивенс, до тех пор пока существует опасение, что на Земле остался хотя бы один паразит, нормальный человек должен быть готов оголить тело по первому же требованию. Иначе его могут просто пристрелить. Не только на этой неделе или на следующей, а двадцать лет спустя и, может быть, сто. Нет, я не сомневаюсь в успехе операции, однако вы были слишком заняты, чтобы заметить: это меры сугубо локальные и временные. Как, например, быть с амазонскими джунглями? Вы случайно не собираетесь их прочесывать? Но это так, риторические вопросы. На планете около шестидесяти миллионов квадратных миль суши. Этой работе конца не видно. Черт, мы даже с крысами не добились хоть сколько-то заметных результатов, а люди их бьют с незапамятных времен.
— Хотите сказать, что мы затеяли безнадежное дело? — спросил я.
— Безнадежное? Нет, почему же. Закажите себе еще. Я просто пытаюсь убедить вас, что нам предстоит научиться жить с этим кошмаром — так же, как мы научились жить при атомной бомбе.

33

Все собрались в том же президентском конференц-зале Белого дома, и мне сразу вспомнилась ночь после обращения Президента к нации. Присутствовали отец, Мэри, Рекстон, Мартинес, а также генерал из лаборатории, доктор Хазелхерст и полковник Гисби. Все следили за электронной картой на стене; прошло уже четыре с половиной дня от начала операции “Лихорадка”, но долина Миссисипи по-прежнему светилась рубиновыми огнями.
Я немного нервничал, хотя в целом заброска обезьян прошла успешно, и мы потеряли только три десантные машины. По расчетам, каждый паразит за исключением тех, может быть, которым по каким-то причинам не довелось за это время вступить в прямые переговоры, должен был заразиться три дня назад, причем двадцать три процента из них от двух и более векторов. Операция планировалась таким образом, чтобы охватить около восьмидесяти процентов титанцев в первые двенадцать часов — в основном, в городах.
Скоро, очень скоро паразиты начнут дохнуть даже быстрее, чем мухи. Если только мы нигде не ошиблись.
Усилием воли я заставил себя сидеть на месте, но мысли сами возвращались к карте. Что там за этими рубиновыми огнями? Несколько миллионов мертвых паразитов или всего две сотни мертвых обезьян? Вдруг кто-то напутал в расчетах? Сболтнул лишнего? Или мы допустили в своих рассуждениях ошибку столь глобальную, что до сих пор этого не понимаем?
Неожиданно на красном поле вспыхнул зеленый огонек. Все встрепенулись. Из динамиков стереовизора пошла речь, хотя изображение так и не появилось.
— Говорит станция Дикси, Литл-Рок, — донесся до нас очень усталый голос; говорил явно южанин. — Нам срочно нужна помощь. Все, кто нас слышит, пожалуйста, передайте это сообщение дальше: в Литл-Роке, штат Арканзас, разразилась ужасная эпидемия. Необходимо поставить в известность Красный Крест. Мы были в руках… — Голос растаял — или от слабости, или что-то случилось со связью.
Я наконец вспомнил, что надо дышать. Мэри тронула меня за руку, и я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как полегчало на душе. Не просто удовольствие, нет, ощущение великой радости. Вглядевшись в карту внимательнее, я заметил, что зеленый огонек вспыхнул не в самом Литл-Роке, а западнее, в Оклахоме. Вскоре вспыхнули еще два: один в Небраске, другой чуть к северу от канадской границы. Из динамиков донесся новый голос — со звонким новоанглийским произношением. И как его угораздило оказаться в красной зоне?
— Как во время выборов под конец дня, да? — пошутил Мартинес.
— Похоже, но обычно мы не получаем сведений из Мексики, — согласился Президент и указал на карту: в штате Чиуауа загорелись сразу несколько зеленых огней.
— А черт, верно! Видимо, когда все это закончится, Госдепартаменту придется утрясать не один конфликт, а?
Президент не ответил, и Мартинес, слава богу, умолк. Я посмотрел на Президента. Тот шевелил губами, словно разговаривал сам с собой, затем заметил мой взгляд и произнес вслух:
На вшах побольше ездят вши поменьше, 
Зовутся паразиты. 
На тех, поменьше, ездят еще мельче 
И так ad infinitum 5. 
Я из вежливости улыбнулся: ситуация — наша, во всяком случае — к веселью не располагала.
Президент отвернулся и сказал:
— Кто-нибудь будет ужинать? У меня впервые за несколько дней разыгрался аппетит.
К двенадцати часам следующего дня зеленого на карте стало гораздо больше, чем красного. Рекстон распорядился установить в зале два монитора с прямым подключением к Новому Пентагону: один показывал сложную диаграмму степени готовности к высадке; другой — расчетное время десантирования. На втором мониторе цифры иногда менялись, но последние два часа время колебалось около 17:43 по Вашингтону.
Рекстон поднялся с места и объявил:
— Я думаю, надо назначить десантирование на 17:45. Господин Президент, если позволите…
— Разумеется, сэр.
Рекстон повернулся к нам со Стариком.
— Если вы, донкихоты, еще не передумали, то пора идти.
Я встал.
— Мэри, ты меня обязательно дождись.
— Где? — спросила она.
Еще раньше мы решили — правда, не без скандала — что Мэри в операции участвовать не будет.
— Может быть, миссис Нивенс подождет вас здесь? — вмешался Президент. — В конце концов, она уже как член нашей семьи.
— Благодарю вас, сэр, — сказал я. Полковника Гисби чуть не перекосило.
Спустя два часа мы были над целью, и дверь уже открылась. Мы с отцом шли последними, за молодыми десантниками, которым, собственно, и доставалась настоящая работа. Руки у меня вспотели, и, видимо, от меня просто несло страхом. А кроме того, я ненавижу прыгать с парашютом.

34

С лучеметом в левой руке и впрыскивателем в правой я перебирался от дома к дому в назначенном мне квартале — старый район Джефферсон-Сити, почти трущобы, застроенные жилыми домами пятидесятилетней давности. Я успел ввести антитоксин двум с половиной десятков больных, и еще десятка три с половиной ампул оставалось, а затем нужно было идти к месту сбора у здания муниципалитета. Но по правде сказать, меня уже начинало мутить.
Я знал, зачем прилетел. Нет, не из любопытства. Я хотел своими глазами увидеть, как подыхают паразиты, хотел увидеть их мертвыми, всех, и эта иссушающая душу ненависть пересиливала все другие чувства. Увидел. Достаточно увидел. Теперь мне хотелось только домой — отмыться и забыть.
Работа была не тяжелая, но монотонная и, в общем, не для слабонервных. Ни одного живого паразита я пока не встретил, зато видел множество мертвых. Прижег собаку, у которой, мне показалось, был горб, хотя, может быть, я и ошибся: высадились мы перед закатом, и вскоре стало совсем темно.
Я закончил проверку дома, покричал на всякий случай — вдруг кто откликнется — и вышел на улицу. Никого. Поскольку все слегли от лихорадки, люди на улицах нам почти не встречались. Но на этот раз я увидел человека — редкое исключение. Он шел на заплетающихся ногах прямо на меня, но его пустые глаза, похоже, ничего не замечали. Я крикнул: “Эй!”.
Человек остановился.
— У меня есть как раз то, что тебе нужно, — сказал я. — Вытяни руку.
Он попытался меня ударить. Я легко увернулся, двинул его несильно по шее, и он повалился лицом вниз. На спине у него краснела сыпь: совсем недавно там сидел паразит. Я выбрал над почками место почище, воткнул впрыскиватель и чуть наклонил, чтобы сломать головку-ампулы. Они были заряжены под давлением, так что больше ничего не требовалось.
На первом этаже следующего дома оказалось семеро больных, большинство из них в таком плохом состоянии, что я, не говоря ни слова, ввел каждому по дозе и пошел дальше. На втором этаже — то же самое.
На самом последнем — три пустые квартиры. Правда, чтобы убедиться в этом, в одной из них пришлось выжечь замок. В четвертой жили — если можно так сказать. На полу кухни лежала женщина с пробитой головой. Паразит все еще сидел у нее на плечах, но уже мертвый. Я не стал их трогать и пошел дальше по квартире.
В ванной комнате, в старинной чугунной ванне, сидел, уронив голову на грудь, мужчина средних лет со вскрытыми венами. Мне показалось, что он мертв, но когда я наклонился, мужчина с трудом поднял голову и тупо произнес:
— Вы пришли слишком поздно. Я убил свою жену.
Или слишком рано, подумал я. Судя по тому, сколько крови натекло на дне ванны, по его серому лицу, пятью минутами позже, было бы лучше. Я смотрел на него, не зная, стоит ли тратить ампулу. Но тут он едва слышно произнес:
— Моя дочь…
— У вас есть дочь? — громко спросил я. — Где она?
Века его дрогнули, но он ничего не сказал и снова уронил голову на грудь. Я прикрикнул на него, надеясь, что он очнется, потрогал подбородок и приложил палец к горлу. Пульса не было.
Его дочь лет восьми или около того я нашел в постели в одной из комнат — если бы не болезнь, очень симпатичная девчушка. Она проснулась, заплакала и назвала меня “папочкой”.
— Да, папочка здесь. Сейчас папочка тебя вылечит, — сказал я, и ввел ей антитоксин в ногу. Она даже не заметила укола.
Я уже собрался идти, но она попросила пить. Пришлось возвращаться в ванную. Когда я держал стакан у ее губ, пронзительно зазвонил мой телефон, и от неожиданности я пролил немного воды.
— Сынок, ты меня слышишь?
Я притронулся к аппарату связи на поясе и включил.
— Да. Что случилось?
— Я сейчас в небольшом парке к северу от тебя. Нужна твоя помощь.
— Иду.
Поставив стакан, я двинулся к выходу, но в нерешительности остановился, затем вернулся. Нельзя же было оставить ее там, чтобы она проснулась и первым делом наткнулась в квартире на своих мертвых родителей. Я взял девочку на руки и отнес на второй этаж, зашел в первую попавшуюся квартиру и положил на диван. Люди в этой квартире сами лежали без движения, но ничего другого мне не оставалось.
— Скорее, сынок!
— Иду! — Я метнулся на улицу и, не тратя лишних слов, бросился бегом. Улица, назначенная отцу, шла параллельно моей и граничила с крохотным парком. Обогнув дом, я не заметил отца и пробежал мимо.
— Сюда, сынок. Я в машине! — Теперь я слышал его и в телефоне, и так, а обернувшись, увидел машину, большой летающий “Кадиллак” вроде тех, что обычно использует Отдел. Внутри сидел человек, но в темноте трудно было разглядеть, кто.
— Слава богу! Я уж думал, куда ты запропастился.
Голос отца.
Забираясь в машину, я пригнулся, и вот тут-то он двинул меня по затылку.
Придя в себя, я обнаружил, что руки и ноги у меня связаны. Я полулежал во втором водительском сиденье, а Старик вел машину, сидя в первом. Руль на моей стороне был убран вверх. Когда до меня дошло, что мы в воздухе, я очнулся окончательно.
Старик повернулся ко мне и спросил довольным тоном:
— Ну как, уже лучше?
— Пожалуй, — ответил я, глядя на сидящего у него на плечах паразита.
— Извини, что пришлось тебя оглушить. Выбора не было.
— Да, наверно.
— Придется оставить тебя пока связанным. Позже мы придумаем что-нибудь получше. — Он улыбнулся своей такой знакомой зловещей улыбкой, и меня поразило, до чего же сильно проглядывает личность Старика в каждом слове, которое произносит паразит.
Я не стал спрашивать, что означает “что-нибудь получше” — не хотел знать. Вместо этого я принялся проверять веревки, но Старик постарался на совесть, ничего не скажешь.
— Куда мы летим?
— На юг, — ответил он, склонившись над приборами. — Далеко на юг. Подожди, я задам колымаге программу и тогда объясню тебе все наши планы. — Он еще несколько секунд работал с автопилотом, затем выпрямился. — Ну вот, этого ей хватит, пока не наберем тридцать тысяч.
Упоминание о такой большой высоте заставило меня еще раз взглянуть на приборную панель. Машина не просто походила на специальную, это и была одна из наших переделанных машин.
— Где ты ее взял? — спросил я.
— Отдел держал ее в тайнике в Джефферсон-Сити. Я проверил, и вот, ее действительно никто не нашел. Повезло, да?
У меня, конечно, на этот счет сложилось свое мнение, но я не стал спорить. Я по-прежнему пытался найти выход, хотя шансы вырисовывались от почти безнадежных до нулевых. Пистолет исчез. Свой он, очевидно, держал с другой стороны, подальше от меня.
— Но это еще не все, — продолжал Старик. — Мне посчастливилось быть пойманным, возможно, единственным во всем Джефферсон-Сити здоровым титанцем. Хотя в удачу я, как ты знаешь, не верю. Короче, мы все-таки победим. — Он усмехнулся. — Это очень похоже на сложную шахматную партию, когда играешь сразу за обе стороны.
— Ты не сказал мне, куда мы летим. — Я ничего не мог предпринять, оставалось только говорить.
Он на секунду задумался.
— Во всяком случае, за пределы Соединенных Штатов. Возможно, что кроме моего хозяина, на всем континенте больше нет ни одного незаболевшего титанца, и я не хочу рисковать. Полуостров Юкатан нас, видимо, вполне устроит — как раз туда я и направил машину. Во второй раз — а мы обязательно вернемся! — мы не сделаем тех же ошибок.
— Может, ты меня развяжешь, пап? У меня и ноги, и руки затекли. Ты же знаешь, что мне можно доверять.
— Подожди, подожди… Всему свое время. Сначала надо запрограммировать автопилот.
Машина все еще поднималась. Даже после доработки в Отделе, ей требовалось время, чтобы набрать тридцать тысяч футов: в конце концов, с конвейера она сошла как обычная серийная модель.
— Похоже, ты забываешь, что я и сам долгое время был под хозяином. Я знаю, что это такое, и могу дать тебе честное слово…
Он только усмехнулся.
— Не учи отца овец воровать. Если тебя развязать сейчас, ты меня убьешь, или мне придется убить тебя. А ты нужен мне живым. Мы с тобой еще погуляем, сынок. Хитрости и решительности нам не занимать, а это как раз то, что нужно.
Я промолчал, и он добавил:
— Кстати, насчет того, что ты знаешь… Почему ты мне ничего не сказал?
— О чем?
— Ты не сказал мне, каково это на самом деле. Я даже не подозревал, сынок, что такое возможно — покой, удовлетворение, благодать. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким счастливым. Разве что… — на лице у него промелькнуло удивленное выражение. — Разве что до того, как умерла твоя мать. Впрочем, сейчас мне даже лучше. Ты напрасно не рассказал мне об этом.
Меня охватило отвращение, и я начисто забыл о тонкой игре, которую пытался вести.
— Может быть, для меня все это совсем не так. Да и для тебя на самом деле тоже, старый ты идиот, только сейчас у тебя на загривке сидит паразит, говорит твоим языком и думает твоим мозгом!
— Не кипятись, сынок, — сказал он мягко, и, черт побери, его голос действительно немного меня успокоил. — Скоро ты сам все поймешь. Поверь, это наша судьба, наше предназначение. Человечество разделено и постоянно воюет, но хозяева сделают его единым.
Я вдруг подумал, что, наверно, и в самом деле есть такие слабоумные, которым эта идея придется по вкусу — добровольно продать душу за обещание мира и безопасности. Однако промолчал.
— Совсем немного уже ждать осталось, — сказал отец, бросив взгляд на приборную панель. — Сейчас я задам ей направление, и все будет в порядке. — Он настроил автопилот и проверил еще раз приборы. — Следующая остановка — Юкатан. А теперь пора к делу.
Отец поднялся с сиденья и наклонился рядом со мной.
— На всякий случай, — сказал он, затягивая ремень безопасности у меня на поясе.
Я резко поднял колени и ударил его в лицо.
Отец отскочил и бросил на меня беззлобный взгляд.
— Нехорошо, нехорошо. Я мог бы обидеться, но хозяева выше этого. А теперь сиди смирно. — Из носа у него текла кровь, но он даже не остановился, чтобы ее стереть, проверил веревки на руках и на ногах и добавил:
— Сойдет. Потерпи еще немного.
Затем сел на свое место и наклонился вперед, упершись локтями в колени. Теперь мне хорошо было видно его паразита.
Несколько минут ничего не происходило, и я, напрягая силы, пытался хоть немного ослабить веревки — ничего другого не оставалось. Старик, казалось, уснул, но я знал, что он может притворяться.
На твердом кожистом покрытии паразита, посередине, вдруг появилась вертикальная линия. Прямо у меня на глазах трещина становилась шире и шире, и вскоре показалось мерзкое переливающееся мутными цветами тело этой твари. До меня наконец дошло, что паразит разделился и теперь высасывает из моего отца жизнь и его плоть, чтобы хватило на двоих титанцев.
И в то же мгновение я понял, что моей собственной свободной жизни мне осталось от силы минут пять. Мой новый хозяин уже родился и вот-вот будет готов перебраться ко мне на спину.
Если бы было возможно разорвать путы усилием человеческой плоти, я бы это сделал, но увы. Старик не обращал на мои потуги никакого внимания. Я даже думаю, что он вообще ничего не замечал. При делении контроль над носителем наверняка ослабевает, и, видимо, паразиты просто парализуют своих рабов. Старик, во всяком случае, сидел совершенно неподвижно.
К тому времени, когда я, обессилев и потеряв всякую надежду вырваться, сдался, по телу самого паразита уже бежала тонкая серебристая линия — верный признак того, что процесс деления вот-вот закончится. Именно это, пожалуй, и заставило меня думать о другом выходе, если то, что происходило у меня в голове, можно охарактеризовать словом “думать”.
Мои руки были связаны за спиной, ноги тоже связаны у лодыжек, и, кроме того, Старик притянул меня за пояс к сидению ремнем безопасности. Но ногам, хотя и связанным вместе, от пояса вниз ничего не мешало. Я сполз по сидению еще ниже, задрал ноги и изо всех сил ударил по приборной панели, включив сразу все стартовые ускорители.
Перегрузка получилась дай бог. Я не знаю, сколько в машине оставалось ускорителей, и поэтому не могу сказать точно, сколько вышло “же”, но, в общем, немало. Нас обоих швырнуло назад. Отца гораздо сильнее, поскольку я был пристегнут ремнем. Его бросило на спинку сиденья, и открывшийся, беззащитный паразит оказался как между молотом и наковальней.
Короче, он буквально брызнул во все стороны.
Отца выгнуло в этом жутком спазме, что я видел уже три раза, и с искаженным лицом, со скрюченными пальцами откинуло вперед на рулевую колонку.
Машина резко пошла вниз.
Я сидел и смотрел, как она падает, если вообще можно “сидеть”, когда висишь привязанный только ремнем у пояса. Если бы тело отца, рухнувшее на приборную панель, не сбило все приборы, я бы еще мог что-то сделать — например, связанными ногами выровнять курс. Пытался, но ничего не вышло. Видимо, управление еще и заклинило.
Альтиметр деловито щелкал. Когда я нашел время взглянуть на прибор, он показывал уже одиннадцать тысяч футов. Затем стало девять… семь… шесть, и мы вышли на последнюю милю.
На высоте полторы тысячи футов включилась радарная блокировка, и один за другим выстрелили тормозные ускорители в носу машины. Каждый раз меня чуть не разрезало ремнем пополам, однако появилась надежда, что теперь машина выровняется, и, может быть, я спасусь. Рассчитывать на это было глупо, поскольку отец по-прежнему лежал на рулевой колонке.
Но когда мы врезались в землю, я все еще надеялся.
В себя я начал приходить, почувствовав какое-то мягкое покачивание. Ощущение раздражало, и в голове крутилась только одна мысль “Когда же это кончится?” Каждое, даже самое легкое движение вызывало нестерпимую боль во всем теле. Я с трудом разлепил один глаз — второй вообще не открывался — и тупо огляделся, пытаясь сообразить, что же вызывает это раздражающее покачивание.
Надо мной был пол машины, но я довольно долго его разглядывал, прежде чем понял, что это такое. К тому времени я начал вспоминать, где нахожусь и что произошло. Вспомнился стремительный полет вниз, удар, и до меня дошло, что мы упали не на землю, а, видимо, в воду. Может быть, в Мексиканский залив? Я не знал наверняка, да и не до того было.
Мысль об отце отозвалась вспышкой боли и отчаянья.
Надо мной болтались два обрывка ремня безопасности. Руки и ноги по-прежнему были связаны, но одну руку я вроде бы умудрился сломать. Второй глаз таки не открывался, дышалось с трудом. Отца у приборной панели не оказалось, и это меня почему-то удивило. Превозмогая боль, я перекатил голову, чтобы взглянуть на другую часть машины здоровым глазом. Отец, весь в крови, лежал совсем рядом; от моей головы до его было всего фута три. Я уже не надеялся, что он жив, но, наверно, целых полчаса потратил, чтобы проползти эти три фута.
Дополз и остановился лицом к нему, почти касаясь щекой его щеки. Никаких признаков жизни, и судя по тому, как он лежал — изломанный, скомканный словно тряпичная кукла — на чудо рассчитывать не приходилось.
— Папа, — хрипло позвал я, затем закричал: — Папа!
Веки его дрогнули, но глаза остались закрытыми.
— Привет, сынок. Спасибо… Я тебе очень благодарен… — прошептал он и умолк.
Мне хотелось встряхнуть его, но я ничего не мог, только кричать.
— Папа! Очнись! Ты жив?
Он снова заговорил, но каждое слово давалось ему с болезненным усилием:
— Твоя мать… просила передать тебе… она очень тобой гордилась…
Отец затих, и его дыхание вдруг стало сухим и хриплым — зловещий предсмертный хрип.
— Папа, — закричал я сквозь слезы, — не умирай! Я не смогу без тебя.
Он открыл глаза.
— Сможешь, сынок, сможешь. — Пауза, хриплый натужный вздох, затем: — Мне так больно… — И глаза закрылись.
Я кричал, но больше ничего не мог от него добиться. Затем просто прижался к нему лицом, и по моим щекам, смешиваясь с кровью и грязью, потекли слезы.

35

А теперь мы вычистим Титан!
Все, кто должен был лететь, пишут такие отчеты. Если мы не вернемся, это будет нашим посланием свободному человечеству — тут все, что мы знаем о титанцах и о том, чего в борьбе с ними надо опасаться. Ибо Келли оказался прав: Шалтая-Болтая уже не собрать. Несмотря на успешное завершение операции “Милосердие”, нельзя успокаиваться и думать, что все титанцы уничтожены. Только неделю назад на Юконе пристрелили медведя с паразитом на спине.
Отныне человечеству предстоит постоянно быть настороже, особенно лет через двадцать пять — если мы не вернемся, а вместо нас прилетят тарелки. Нам пока неизвестно, почему активность титанцев подчиняется двадцатидевятилетнему циклу сатурнианского года, но это факт. Причина, возможно, очень проста: мы и сами во многом подчиняемся циклу, совпадающему с земным годом. Будем надеяться, что титанцы по-настоящему активны только в один из периодов своего года. Если так, операция “Возмездие” пройдет легко и быстро. Впрочем, мы на это не рассчитываем. Меня направили, помоги нам Бог, как “специалиста по прикладной экзопсихологии”, но кроме того, я еще и боевая единица, как любой из нас, от капеллана до повара. Мы раз и навсегда должны показать паразитам, что они совершили крупную ошибку, связавшись с самой живучей, самой коварной, самой опасной, самой непокорной — и самой способной — формой жизни в этом секторе космического пространства, с существами, которых можно убить, но не подчинить.
(Я втайне надеюсь, что мы сумеем спасти тех маленьких эльфов-гермафродитов. С эльфами, мне почему-то кажется, мы поладим.)
Справимся мы с ними или нет, человечеству в любом случае придется теперь поддерживать свою заслуженную по части свирепости репутацию. Цена свободы это готовность вступить в драку — в любое время, в любом месте и с беспредельной храбростью. Если мы не извлечем урок из нашествия паразитов, нам остается только крикнуть: “Эй, динозавры, подвиньтесь-ка! Мы уже готовы вымирать!”
Никому ведь неизвестно, какую еще грязную шутку может сыграть с нами большая вселенная. И паразиты, возможно, покажутся нам простыми, открытыми, дружелюбными парнями по сравнению, скажем, с жителями планет Сириуса. Если это только увертюра, то нам лучше извлечь из нее урок и всерьез приготовиться к первому действию. Мы считали, что вселенная пуста, а нам автоматически отводится роль ее властителей. Даже после “завоевания” космоса мы продолжали заблуждаться, потому что Марс уже умер, а на Венере разум едва зародился. Но если человек претендует на главную роль — или хотя бы на роль уважаемого соседа, — ему придется доказывать себя в борьбе. Перековывать орала обратно на мечи; первый вариант — это бабушкины сказки.
Каждый из участников операции хоть раз, но был в подчинении у паразитов. Только те, кто испытал на себе их власть, знают, как паразиты коварны, как ни на секунду нельзя терять бдительность — и как нужно ненавидеть. Полет, нам сказали, продлится двенадцать лет, так что у нас с Мэри будет долгий медовый месяц. Да, разумеется, Мэри летит. Почти весь экспедиционный корпус состоит из женатых пар, а что касается остальных, то на каждого одинокого мужчину приходится одинокая женщина. Двенадцать лет — не просто долгое путешествие, это часть жизни.
Когда я сказал Мэри, что мы летим к спутникам Сатурна, она ответила лишь: “Хорошо, дорогой”.
Думаю, у нас будет достаточно времени, чтобы вырастить двоих или троих ребятишек. Как говорит отец, раса должна идти дальше, даже если еще не ясно, куда.
Я понимаю, что отчет у меня получился не очень связный. Видимо, перед тем, как сдавать, придется его доработать. Но я все изложил, как видел и чувствовал. Война с инопланетной расой — это война психологическая; техника не играет тут главной роли, и, может быть, то, что я думал и чувствовал, будет гораздо важнее, чем то, что я делал.
Отчет я заканчиваю уже на космической станции “Бета”, откуда мы должны перейти на крейсер “Мститель”. Похоже, у меня не будет времени доработать свое сочинение, так что оставляю его как есть — пусть историки развлекаются. Вчера вечером мы попрощались в Пайкс-Пик-Порт с папой. Он меня сразу поправил:
— Не “прощай”, а “до свидания”. Вы вернетесь, и я собираюсь дотянуть до вашего возвращения, становясь с каждым годом все чудней и ворчливей.
Я сказал, что буду на это надеяться. Он кивнул.
— Вы вернетесь. Ты слишком живуч, чтобы умереть. Я очень верю в тебя и таких как ты, сынок.
С минуты на минуту начнется переброска на крейсер. В душе — волнение и радость. Ну, теперь держитесь, кукловоды — свободные люди летят по вашу душу!
Смерть и разрушение!
1951 
© Перевод А.Корженевского, 1990.

Филип Дик
Вкус уаба

Погрузка заканчивалась. Оптус стоял с мрачным лицом, скрестив руки на груди. Капитан Франко, широко ухмыляясь, лениво спустился по трапу.
— В чем дело? — спросил он. — Разве вам не заплатили за все?
Оптус молча побрел было прочь, но капитан наступил, на край его одежды.
— Минутку! Я, кажется, с вами разговариваю.
— А? — Оптус с достоинством повернулся. — Я возвращаюсь в деревню. — Он посмотрел на загружаемых в космический корабль зверей и птиц. — Нужно готовить новую охоту.
Франко закурил сигарету.
— Что вам стоит? Сходить в лес, и всего-то хлопот. А нам предстоит долгий полет…
Оптус, не говоря ни слова, удалился. Франко подошел к первому помощнику.
— Как дела? — Он взглянул на часы. — Мы заключили недурную сделку.
— Я очень занят, капитан. — Помощник кинул на него неприязненный взгляд и поднялся на корабль. Франко собрался последовать за ним, как вдруг… — Господи!
По тропе шел Петерсон с раскрасневшимся лицом и вел на поводке нечто.
— Что это?!
— Уаб, — смущенно ответил Петерсон. — Купил у аборигена за пятьдесят центов. Говорят, очень необычное животное. Очень уважаемое.
У уаба подкосились лапы, и он тяжело сел на землю. Его глаза были прикрыты, у вздымающихся боков кружились мухи, и он отгонял их хвостом.
— Уважаемое? Вот это? — Франко ткнул уаба ногой. — Это же свинья! Огромная грязная свинья!
— Да, сэр, свинья. Местные называют ее уабом.
— Здоровая тварь. Весит добрых четыре сотни фунтов.
Франко ухватил рукой клок шерсти и дернул. Уаб открыл маленькие влажные глаза, его рот страдальчески скривился, по щекам покатились крупные слезы.
— Может быть, он годится в пищу, — нервно предположил Петерсон.
— Что ж, скоро узнаем, — сказал Франко.
После взлета капитан велел привести уаба, чтобы рассмотреть его поближе.
Уаб вздыхал и постанывал, плетясь по коридорам.
— Ну иди же! — раздраженно прикрикнул Джонс, таща его за веревку. Уаб потерся боком о гладкую хромированную стенку и ввалился в комнату.
— Боже всемогущий! — воскликнул Френч. — Что это?!
— Петерсон говорит — уаб, — сказал Джонс.
— Больной какой-то…
Уаб страдальчески закатил глаза и обвел людей печальным взором.
— По-моему, он хочет пить, — пробормотал Петерсон и вышел. Френч покачал головой.
— Неудивительно, что мы взлетели с таким трудом…
Петерсон вернулся с водой, и уаб жадно стал лакать.
В дверях появился капитан Франко.
— Ну-с, посмотрим… — Он приблизился и сделал недовольную гримасу. — Значит, за пятьдесят центов?
— Да, сэр, — ответил Петерсон. — Ест все что угодно. Я кормил его зерном и картофельным пюре, и молоком, и объедками со стола. Обожает лопать. А как поест, так сразу заваливается спать.
— Ясно… — сказал капитан Франко. — Теперь относительно его вкусовых качеств. Мне кажется, нет нужды откармливать дальше. На мой взгляд, он уже достаточно жирный. Где кок? Пусть придет сюда. Я хочу выяснить…
Уаб прекратил лакать и посмотрел на капитана.
— В самом деле, капитан. Я предлагаю сменить тему разговора.
В комнате воцарилась тишина.
— Что это? — проговорил капитан. — Что это?
— Уаб, сэр, — произнес Петерсон.
Все посмотрели на уаба.
— Что он сказал? Что он сказал?
— Он предложил поговорить на другую тему.
Франко обошел необычное создание вокруг, внимательно разглядывая его со всех сторон.
— Не сидит ли там внутри абориген? — задумчиво произнес он. — Пожалуй, нам следует его вскрыть.
— О! — всхлипнул уаб. — Неужели у вас на уме одни только вскрытия да убийства?!
Франко яростно сжал кулаки:
— Выходи оттуда! Кто бы ты ни был — выходи!
Уаб махнул хвостом и неожиданно икнул.
— Прошу прощения, — пробормотал он.
— Не думаю, что внутри кто-то есть, — тихо сказал Джонс. Люди переглянулись.
В помещение вошел кок.
— Звали, капитан… Что это за тварь?
— Это уаб, — сказал Френч. — Он предназначен в пищу. Надо прикинуть…
— По-моему, назрела необходимость объясниться, — перебил уаб. — Вероятно, нам следует поговорить, капитан. Я вижу, что мы с вами расходимся во взглядах на некоторые основополагающие вопросы.
Капитан долго не отвечал. Уаб благодушно ждал, облизываясь.
— Прошу ко мне в каюту, — наконец промолвил капитан. Он повернулся и вышел из комнаты; уаб поднялся и прошлепал за ним. Члены экипажа ошалело смотрели им вслед.
— Интересно, чем это кончится, — сказал кок — Ну ладно, я буду на камбузе. Дайте мне знать.
— Разумеется, — отозвался Джонс. — Разумеется.
Уаб со вздохом уселся в углу.
— Вы должны простить меня. Боюсь, что я излишне склонен к комфорту. С таким большим телом…
Капитан нетерпеливо кивнул, сел за стол и сложил руки на груди.
— Хорошо, — сказал он. — Давайте начнем. Итак, вы — уаб, не так ли?
Уаб повел плечами.
— Наверное. По крайней мере, так нас называют аборигены.
— И вы говорите по-английски? Вы и прежде общались с землянами?
— Нет.
— Тогда каким образом…
— …я говорю по-английски? Нельзя сказать, что я отдаю себе в этом отчет. Я изучил ваш мозг…
— Мой мозг?
— Его содержимое, особенно семантический склад, если позволите так выразиться…
— Понимаю, — пробормотал капитан. — Телепатия. Конечно.
— Наш народ очень древний. Очень древний и очень тяжеловесный. Нам трудно передвигаться. Вы, очевидно, понимаете, что существа столь медлительные и неповоротливые полностью находятся во власти более проворных и решительных. У нас нет никаких средств защиты. Слишком неуклюжие для бега, слишком пассивные для драки, слишком добродушные, чтобы охотиться на других…
— Что вы едите?
— Растения. Овощи. Мы очень терпимы, очень благожелательны. Живем и даем жить другим… Именно поэтому я в самой категорической форме возражал против того, чтобы меня использовали в пищу. Я видел в вашей голове образ — часть моего тела в холодильнике, немножко в кастрюле, кусочек для вашей любимой кошки…
— Итак, вы читаете мысли? — сказал капитан. — Любопытно. Что еще вы способны делать?
— Всякие пустяки, — рассеянно ответил уаб, оглядывая каюту. — А у вас здесь мило. Я вижу, вы любите чистоту. Я уважаю опрятность как черту характера. Некоторые марсианские птицы весьма опрятны. Выбрасывают мусор из гнезда и убирают…
— Да-да. — Капитан кивнул. — Однако вернемся к теме.
— Совершенно верно. Вы упоминали, что собираетесь меня съесть. На вкус, я слыхал, мы очень хороши. Немного жирноваты, однако мясо нежное. Но как установить прочную связь между нашими народами, если мы опустимся до таких варварских отношений? Съесть меня? Я бы предпочел обсуждать с вами серьезные вопросы: философию, искусство…
Капитан встал.
— Философия… Вам было бы небезынтересно узнать, что у нас возникли трудности с продуктами. Неожиданная порча…
— Знаю. Но разве не более в духе вашей демократии, если мы станем по очереди тянуть соломинки? Или что-нибудь в этом роде? В конце концов, демократия призвана защищать меньшинство. Исходя из предположения, что каждый обладает правом голоса…
Капитан подошел к двери.
— Ну все! — сказал он и отворил дверь. Потом открыл рот. И так и застыл с широко раскрытым ртом, сжимая пальцами ручку двери.
Уаб протиснулся в дверь мимо капитана и вперевалку побрел по коридору, углубившись в размышления.
В комнате стояла тишина.
— Как видите, — говорил уаб, — многие элементы легенд и мифов являются для нас общими. Иштар, Одиссей…
Петерсон молча сидел на стуле и глядел в пол.
— Продолжай, — попросил он. — Пожалуйста, продолжай.
— Я нахожу в вашем Одиссее типаж, общий для многих народов. В моем понимании Одиссей как таковой символизирует идею разлуки с семьей и отчизной. Процесс индивидуализации, обособления.
— Но Одиссей возвращается домой. — Петерсон взглянул в иллюминатор на бесчисленные звезды. — В конце концов он возвращается домой.
— Это долг всех разумных существ. Период разлуки есть период временный, краткое путешествие духа. Странник возвращается на родину…
Распахнулась дверь. Уаб замолчал и повернул голову. В комнату ступил капитан Франко, за ним другие.
— С тобой все в порядке? — спросил Френч.
— Со мной? — удивленно переспросил Петерсон.
Франко достал пистолет.
— Иди сюда, — велел он Петерсону. — Встань и иди сюда.
Наступила тишина.
— Идите, — сказал уаб. — Это не имеет значения.
Петерсон поднялся.
— Я приказываю.
Петерсон подошел к двери, и Френч схватил его за руку.
— Что происходит? Что с вами? — Петерсон со злостью вырвался.
Франко приблизился к уабу. Тот лежал в углу, прижавшись к стене, и глядел на капитана.
— Поразительно, — сказал уаб. — Вы просто одержимы идеей меня съесть. Не могу понять почему.
— Вставай! — велел Франко.
— Как хотите. — Уаб, покряхтывая, поднялся. — Имейте терпение. Мне трудно.
Его бока судорожно вздымались, язык высунулся.
— Стреляй, — сказал Френч.
— Ради бога! — воскликнул Петерсон. К нему резко повернулся Джонс, в глазах которого светился страх.
— Ты не видел капитана — застыл, как статуя, с раскрытым ртом. Если б мы его не нашли, он бы так и стоял!
— Вы боитесь, да? — промолвил уаб. — Разве я сделал вам что-нибудь плохое? Мне претит идея насилия. Я всего лишь пытался защитить себя. Не думаете ли вы, что я с радостью помчусь навстречу своей смерти? Я разумное существо. Мне хотелось посмотреть ваш корабль, познакомиться с вами. Я предложил аборигену…
Пистолет дернулся.
— Видите, — сказал Франко. — Так я и думал.
Уаб присел, тяжело переводя дыхание.
— Здесь жарко. Полагаю, мы находимся недалеко от двигателей. Атомная энергия. Вы многого достигли — в техническом отношении. Очевидно, уровень развития науки не соответствует вашим моральным, этическим…
Франко повернулся к членам экипажа, молча сгрудившимся сзади.
— Я это сделаю. Можете убедиться.
Френч кивнул.
— Целься в голову. Она все равно не годится в пищу. Не стреляй в грудь. Если разлетится грудная клетка, придется потом выковыривать кости.
— Послушайте, — облизав пересохшие губы, выдавил Петерсон. — Ну чем он вам помешал? Я спрашиваю вас!.. В конце концов, он принадлежит мне. Вы не имеете права его убивать.
Франко поднял пистолет.
— Я ухожу, — пробормотал Джонс. Его лицо побелело и покрылось испариной. — Не могу смотреть на это.
— Я тоже, — произнес Френч. Они вывалились за дверь. Петерсон остановился на пороге.
— Мы говорили с ним о мифах. Он никому не причинит зла…
Петерсон ушел.
Франко надвигался на уаба. Тот медленно поднял голову, сглотнул.
— Очень глупо, — проговорил он. — Мне жаль, что вы решились… Вы можете смотреть мне в глаза? Вы способны на это?
— Я могу смотреть тебе в глаза, — сказал капитан. — У нас на ферме были боровы, грязные жирные боровы… Да, я способен на это.
Глядя в сияющие влажные глаза уаба, он нажал на курок.
Вкус был превосходный.
Они удрученно сидели за столом, едва прикоснувшись к пище. Единственным, кто, казалось, получает удовольствие, был капитан Франко.
— Добавки? — предложил он, обводя членов экипажа взглядом. — Может быть, немного вина?
— Спасибо, — произнес Френч. — Пожалуй, я вернусь в штурманскую.
— Я тоже. — Джонс встал, с грохотом отодвинул стул. — Увидимся позже.
Капитан проводил их взглядом. Еще несколько человек извинились и вышли из-за стола.
— Что это они? — спросил капитан у Петерсона. Тот смотрел в свою тарелку — на картошку, на зеленый горошек, на толстый кусок нежного теплого мяса.
Он открыл рот, но не издал ни звука.
Капитан опустил руку ему на плечо.
— Теперь это всего лишь органическое соединение. — Франко с наслаждением пожевал. — Лично я люблю поесть. Это одно из немногих простых удовольствий, доступных живым существам. Еда, отдых, размышления, приятная беседа.
Петерсон кивнул. Еще двое вышли из-за стола. Капитан глотнул воды и вздохнул.
— Что ж, должен признать, обед восхитительный. Дошедшие до меня слухи оказались верны — насчет вкуса уаба. Превосходно.
Он промокнул губы платком и откинулся на спинку стула.
Петерсон мрачно смотрел вниз.
Капитан наклонился вперед.
— Ну ладно, ладно. Взбодрись! Давай лучше побеседуем.
Он улыбнулся.
— Когда нас прервали, я говорил о роли Одиссея в мифах…
Петерсон резко поднял голову.
— Так вот, — продолжал капитан. — Одиссей, как я его понимаю…
1952 

© Перевод В.Баканова, 1990.

Клиффорд Саймак
Пыльная зебра

Ничего в доме нельзя человеку держать. Вечно все теряется, вечно все пропадает, а ты ищешь, перерываешь все вверх дном, на всех орешь, всех расспрашиваешь, подозреваешь.
И так в каждой семье.
Но запомните одно: не старайтесь выяснить, куда пропадают вещи, кто бы это мог взять их. И думать не думайте заниматься расследованием. Себе дороже станет!
Вот послушайте, какой случай был со мной.
Шел я с работы и купил по дороге лист почтовых марок — хотел разослать чеки, оплатить месячные счета. Но только я сел заполнять чеки, как ввалились супруги Мардж и Льюис Шоу. Льюиса я недолюбливаю, да и он меня едва выносит. Но Мардж с Элен добрые подруги; они заболтались, и чета Шоу проторчала у нас весь вечер.
Льюис рассказывал мне, чем он занимается в своей исследовательской лаборатории. Я пытался заговорить о другом, но он все долбил одно и то же. Думает, наверно, что раз сам увлекается, то и другие должны интересоваться его работой. А я в электронике ничего не смыслю, микромодуль от микроскопа не отличу.
Унылый был вечера, и, что хуже всего, мне и заикнуться об этом было нельзя. Элен тотчас бы на меня набросилась, стала бы говорить, что я бирюк.
И вот на следующий день я пошел после обеда в своей кабинет заполнять чеки и, разумеется, обнаружил, что марки пропали.
Я оставил марки на письменном столе, но теперь на столе не было ничего, кроме кубика: хотя юный Билл не интересовался кубиками уже несколько лет, они время от времени все еще оказывались в самых неподходящих местах.
Я окинул взглядом комнату, потом подумал, что марки, вероятно, сдуло со стола, и, стоя на четвереньках обшарил весь пол. Марок нигде не было.
Я пошел в гостиную, где, уютно устроившись в кресле, Элен смотрела телевизор.
— Не видела я их, Джо, — сказала она. — Посмотри у себя на столе.
Именно такого ответа я и ожидал.
— Может, Билл знает, — предположил я.
— Его сегодня почти целый день дома не было. Когда появится, спросишь.
— А где он болтается?
— Занят коммерцией. Меняет тот новый пояс, который мы ему купили, на пару шпор.
— Не вижу в этом ничего дурного. Когда я был мальчишкой…
— Дело не только в поясе, — сказала Элен. — Он меняет все подряд. И хуже всего то, что он никогда не остается в проигрыше.
— Смышленый парнишка.
— Если ты будешь так относиться к этому, Джо…
— Мое отношение тут ни при чем, — сказал я. — Такие отношения существуют во всем деловом мире, Когда Билл вырастет…
— Вырастет и… попадет в тюрьму. Если бы ты видел его за этим занятием, ты бы тоже сказал, что ему прямая дорога в арестанты.
— Ладно, я поговорю с ним.
Я вернулся в кабинет, потому что атмосфера в гостиной была не такой дружественной, как хотелась бы, и потом, мне надо было послать чеки независимо от того, нашел я марки или не нашел.
Я вынул из ящика пачку счетов, чековую книжку и авторучку. Потом протянул руку, чтобы переложить кубик и освободить место для работы. Но, как только он оказался у меня в руке, я понял, что это не детский кубик.
Вес и размеры у этого предмета были, как у кубика, и на ощупь он напоминал пластик, разве что такого гладкого пластика я никогда но встречал. Он был сухой и в то же время как маслом смазанный.
Я положил его на стол и придвинул поближе лампу. Но ничего особенного но увидел. Кубик как кубик.
Вертя его в руке, я старался определить, что это такое. И вдруг увидел на одной из его сторон небольшое продолговатое углубление — совсем маленькое, почти царапину.
Я присмотрелся и увидел, что углубление выточено и на дне его бледная красная полоска. Могу поклясться, что эта красная полоска мерцала. Я поднес предмет поближе к глазам, но мерцание прекратилось.
То ли краска вдруг обесцветилась, то ли мне все померещилось, но уже через несколько секунд я не был уверен, что там была какая-либо полоска.
Я подумал, что эту штуку где-то нашел или выменял Билл. Мальчик как галка — все в дом тащит, но в этом нет ничего дурного, как нет ничего дурного в его коммерции, что бы там ни говорила Элен. Это прекрасные деловые задатки.
Я отложил кубик в сторону и занялся чеками. На следующий день во время перерыва на ленч я снова купил марки. Но целый день я то и дело начинал размышлять над тем, куда могли деться вчерашние.
Я совсем не думал о скользком на ощупь кубике. Возможно, я бы вовсе забыл о нем, если б, вернувшись домой, не обнаружил, что у меня пропала ручка.
Я пошел в кабинет за ручкой и увидел ее на столе, на том самом месте, где оставил вчера вечером. Я не помнил, оставлял я ручку на столе или нет, но, увидев ее, тотчас вспомнил, что забыл положить ее обратно в ящик.
Я взял ручку. И оказалось, что это вовсе не ручка. На вид предмет был похож на пробковый цилиндрик, но для пробки он был слишком тяжелый. Мне вдруг показалось, что это складная удочка, только поменьше и потяжелее.
Представив себе, что это складная удочка, я сделал движение, будто забрасываю ее, и вдруг и в самом деле неизвестный предмет оказался складной удочкой. Она, видимо, была сложена, а затем выдвинулась, как настоящая удочка. Но странное дело, видны были только первые фута четыре, а все остальное растаяло в воздухе.
Я инстинктивно дернул удочку вверх и на себя, чтобы высвободить конец попавший бог знает куда. Удочка было продалась, а потом я вдруг почувствовал, что на конце ее повис какой-то груз. Точно я подсек рыбу, но только рыба эта не билась.
Затем так же быстро это ощущение исчезло. Груз как бы мгновенно сорвался с удочки, она сложилась, и в руке у меня снова был предмет, похожий на авторучку.
Я осторожно положил его на стол, твердо решив не делать больше никаких взмахов, и только тут заметил, что рука у меня дрожит.
Я сел, тараща глаза на предмет, похожий на пропавшую ручку, и на другой предмет, похожий на детский кубик.
И вот тут-то уголком глаза я и увидел посередине стола маленькое белое пятнышко.
Оно было на том самом месте, где сначала лежала мнимая ручка, да и кубик вчера вечером я нашел, пожалуй, именно там. Оно было цвета слоновой кости и, имело в диаметре примерно четверть дюйма. Я ожесточенно потер его большим пальцем, но пятно не стиралось. Я закрыл глаза, чтобы дать возможность пятну исчезнуть, и, тотчас открыв их, с удивлением убедился, что пятно на месте.
Я склонился над столом и стал рассматривать его. У меня было такое впечатление, будто в дерево тщательно вделали пластинку слоновьей кости. Я не мог обнаружить никакого зазора между деревом и пятном.
Прежде его там не было; в этом я совершенно уверен. Если бы оно было, я непременно заметил бы. Более того, его заметила бы Элен, потому что она чистюля, нигде у нее и пылинки нет. Да и где это слыхано, чтобы продавали столы, инкрустированные одной-единственной пластинкой слоновой кости?
Нигде не купишь и вещи, которая похожа на ручку, но превращается в складную удочку, причем тонкий конец ее исчезает и подцепляет что-то невидимое, — ручку, которая в следующий раз, возможно, не потеряет то, что подцепила, а выволочет на свет божий.
Из гостиной послышался голос Элен:
— Джо!
— Да! Что тебе?
— Ты поговорил с Биллом?
— С Биллом? О чем?
— О его коммерции.
— Нет. Забыл как-то.
— Смотри поговори. Он опять взялся за свое. Выторговал у Джимми новый велосипед. Всучил ему всякий хлам. Я заставила его вернуть велосипед.
— Я поговорю с ним, — снова пообещал я.
Но, как помню, тогда мне было не этики поведения моего сына.
Ничего в доме нельзя держать. Вечно теряешь то одно, то другое. Точно знаешь, куда положил вещь, уверен, что она на месте, а хватишься — ее уже нет. И всюду так: вещи теряются, и потом их вовек не сыщешь.
Но другие вещи на их месте не появляются… по крайней мере я сроду о таком не слыхал.
Впрочем, бывали, наверное, случаи, когда человек находил другие вещи, брал их, рассматривал, удивлялся, что это такое, а потом зашвыривал куда-нибудь в угол и забывал.
Может быть, склады утиля в самых разных уголках мира забиты всякими неземными кубиками и сумасшедшими удочками.
Я встал и пошел в гостиную, где Элен настраивала телевизор.
Наверно, она заметила, что я расстроен, и потому спросила:
— Что еще случилось?
— Не могу найти ручку.
Она рассмеялась.
— Прости, Джо, но ты невыносим. Вечно все теряешь.
Ночью, когда Элен уже заснула, я лежал и все думал о пятне на столе. Пятно, казалось, говорило: “Коли ты коммерсант, клади прямо сюда, что у тебя есть, и мы произведем обмен”.
И тут мне в голову пришла мысль; а что будет, если кто-нибудь сдвинет стол?
Долго я лежал, стараясь успокоиться, уговорить себя, что все это чепуха и бред.
Но отделаться от этой мысли я уже не мог.
Наконец я встал и потихоньку, словно вор, а не хозяин дома, выскользнув из спальни, пошел в кабинет.
Закрыв дверь, я включил настольную лампу и поскорее бросился смотреть, не исчезло ли пятно.
Оно было на месте.
Выдвинув ящик стола, я поискал там карандаш, но вместо карандаша под руку мне попался один из цветных мелков Билла. Я стал на колени и тщательно очертил на полу ножку стола, чтобы потом поставить его точно на место, если кто-нибудь его сдвинет.
Затем я как бы машинально положил мелок точно на пятно.
Утром, перед уходом на работу, я заглянул в кабинет: мелок все еще лежал на месте. У меня немного отлегло от сердца, мне удалось убедить себя, что все это игра воображения.
Но вечером, после обеда, я снова пошел в кабинет и обнаружил, что мелок пропал.
На его месте лежало какое-то треугольное устройство с чем-то вроде линз на каждом углу, а посредине треугольника к каркасу из какого-то металла крепилась штука, явно напоминавшая присоску.
Я еще рассматривал ее, когда в кабинет вошла Элен.
— Мы с Мардж идем в кино, — сказала она. — Почему бы тебе не пойти и не выпить с Льюисом пива?
— С этим чванливым болваном?
— Что ты имеешь против Льюиса?
— Ничего, наверно.
Мне было на до супружеских ссор.
— Что это у тебя? — спросила Элен.
— Не знаю. Вот нашел.
— Ты прямо как Билл, всякую дрянь стал в дом тащить. Любому из вас только волю дай, весь дом замусорите.
Я смотрел на треугольник, и, сколько ни думал о нем, в голову все приходило одно: это, наверно, очки. Удерживаются они на лице по-видимому, при помощи той присоски, что посередине, — странный способ носить очки, но, если подумать, такое предположение не лишено основания. Но в таком случае это значит, что у владельца очков три глаза, расположенных на лице треугольником.
Элен ушла, а я все сидел и думал. И думал я о том, что, хоть я и недолюбливаю Льюиса, без его помощи мне не обойтись.
И вот, положив мнимую ручку и треугольные очки в ящик стола, а фальшивый кубик в карман, я отправился в дом напротив.
У Льюиса на кухонном столе была расстелена кипа синек, и он тотчас принялся мне что то объяснять. Я изо всех сил делал вид, что разбираюсь в чертежах. На самом деле я не смыслил в них ни уха ни рыла.
Наконец ее удалось ввернуть словечко; я вытащил из кармана кубик, положил его на стол и спросил:
— Что это?
Я думал, он тут же скажет, что это детский кубик. Но он этого не сказал. Видимо, что-то подсказало ему, что это не простой кубик. Вот что значит техническое образование.
Льюис взял кубик и повертел его в руке.
— Из чего это сделано? — взволнованно спросил он.
Я пожал плечами.
— Я не знаю, что это, из чего это — ничего не знаю. Вот нашел просто.
— Ничего подобного я сроду не видел. — Он заметил углубление на одной из сторон кубика, и я понял, что он клюнул. — Позвольте мне взять это с собой в лабораторию. Постараемся разобраться.
Я, разумеется, знал, что ему надо. Если кубик — какие-нибудь техническое новшество, он хотел воспользоваться случаем… но это меня нисколько не беспокоило. У меня было предчувствие, что слишком больших открытий он не сделает.
Мы выпили еще но нескольку стаканов пива, и я пошел домой. Там я разыскал пару старых очков и положил их на стол как раз на пятно.
Я слушал последние известия, когда вошла Элен. Она обрадовалась тому, что я провел вечер с Льюисом, и сказала, что мне следовало бы сойтись с ним поближе, а уж там он, может быть, мне понравится. Она сказала, что раз они с Мардж такие близкие подруги, то просто стыдно, что мы с Льюисом не дружим.
— Может, подружимся, — сказал я и на этом прекратил разговор.
На следующий день Льюис пришел ко мне на работу.
— Где вы взяли эту штуку? — спросил он.
— Нашел, — сказал я.
— Вы имеете хоть какое-нибудь представление, что это?
— Никакого, — весело сказал я. — Потому-то я и дал ее вам.
— Ее приводит в действие какая-то энергия, и она предназначена для измерения. Выемка на одной из сторон служит для считывания показаний. Индикатором, видимо, является интенсивность цвета. Во всяком случае, цветная полоска в выемке все время меняется. Не сильно, но все же это можно заметить.
— Теперь надо выяснить, что она измеряет.
— Джо, вы не знаете, где нам достать еще одну такую штуку.
— Не знаю.
— Видите ли, в чем дело, — сказал он. — Нам хотелось бы покопаться в ней, чтобы понять, как она действует, но быть вскрыть ее мы никак не можем. Наверно, ее можно взломать, но мы боимся. Вдруг испортим? Или она взорвется? Если бы у нас была еще одна…
— Простите, Льюис, но я не знаю где взять другую.
На этом разговор и кончился.
В тот вечер я шел домой, думая о Льюисе и улыбаясь про себя. Малый завяз в этом деле по самые уши. Он теперь спать не будет спокойно, пока не узнает, что это за штука. И, наверно, на недельку оставит меня в покое.
Я прошел в кабинет. Очки все еще лежали на столе. Я постоял немного, раздумывая, в чем же тут дело. Потом заметил, что стекла имеют розовый оттенок.
Взяв очки, я обнаружил, что стекла заменены на другие — того же сорта, что и в треугольных очках, которые я нашел вчера вечером.
Тут в кабинет вошла Элен, и не успела она еще рта открыть, как я догадался, что она ждала меня.
— Джо Адамс, что все это значит? — громко спросила она.
— Ничего, — ответил я.
— Мардж говорит, что ты совсем расстроил Льюиса.
— Немного же надо, чтобы его расстроить.
— Что-то происходит, — не отставала Элен, — и я хочу знать, что именно.
Я знал, что мни не уйти от ответа.
— Я занимаюсь коммерцией.
— Меняешься! И это после всего того, что я тебе рассказала о Билле!
— Но это совсем другое дело.
— Коммерция есть коммерция.
Билл вошел в парадное, но, видимо, услышав, как мать сказала “коммерция”, выскочил обратно. Я крикнул ему, чтобы он вернулся.
— Садитесь оба и слушайте, что я вам скажу, — приказал я. — Задавать вопросы, высказывать предположения и устраивать мне головомойку будете, когда я закончу.
Мы все трое сели, и заседание семейного совета началось. Убедить Элен мне удалось не сразу: пришлось показать пятно на столе, треугольные очки и собственные очки, которые были присланы мне обратно, после того как в них вставили розовые стекла. В конце концов она была готова признать, что кое-что действительно происходит. Но это не помешало ей дать мне нагоняй за то, что я обвел на полу ножки стола.
Ни ей, ни Биллу ручки-удочки я не показал, потому что боялся. Помашут ею, а потом кто знает что случится…
Билл, разумеется, весь загорелся. Коммерция — это по его части.
Я предупредил, чтобы они не говорили никому ни слова. Билл на сказал бы, потому что его хлебом не корми, а дай поиграть во всякие секреты, шифры и прочее. Но Элен чуть свет побежала бы к Мардж и выложила все по секрету — здесь уж что ни делай, что ни говори, ничего не поможет.
Билл тотчас захотел надеть очки с розовыми стеклами, чтобы посмотреть, отличаются ли они от обычных. Но я ему не позволил. Я и сам хотел надеть эти очки, но, по правде говоря, боялся.
Когда Элен пошла на кухню хлопотать насчет обеда, мы с Биллом занялись стратегией. Для своих десяти лет Билл — человек очень здравомыслящий. Мы порешили, что для ведения своих коммерческих дел нам следует разработать какую-нибудь систему, ибо, как указал Билл, заглазный обмен — предприятие рискованное. Надо бы сообщить тому малому, что он может получить за свои вещи.
Но для того, что бы прийти к взаимопониманию при торговле с кем бы то ни было, надлежало наладить какую-нибудь систему общения. А как общаться с тем о ком вы ничего не знаете, кроме того, что у него, возможно, три глаза?
И тут Билл подал великолепную идею. Он сказал, что нам нужно сделать одно — послать каталог. Если собираешься с кем-нибудь торговать, то само собой понятно, в первую очередь необходимо сообщить, что ты можешь предложить.
Учитывая особые обстоятельства, нужен был каталог иллюстрированный. Впрочем, даже он мог оказаться бесполезным, так как не было никакой уверенности, что Коммерсант, скрывающийся где-то по ту сторону моего письменного стола, поймет, что означает та или иная картинка. Может быть, он вообще понятия не имеет о картинках. Может, он и видит по-другому… не в физическом смысле, хотя и это возможно, а придерживаясь другой точки зрения, руководствуясь чуждым нам мировоззрением.
Но поскольку иного пути не было, мы засели за разработку каталога. Били считал, что нам надо нарисовать его, но ни он, ни я художественными способностями ни отличались. Я предложил вырезать иллюстрации из журналов. Но эта мыслишка тоже была не фонтан, потому что на рекламных картинках товары обычно изображаются приукрашенными, художники заботятся только о том, чтобы привлечь внимание.
И снова Билл подал великолепную идею.
— Ты знаешь тот детский словарь, который мне подарила тетя Этель? Почему бы не послать его? В нем много картинок и почти ничего не написано. И это очень важно: может, они там читать ни любят.
Мы отправились в комнату Билла и в поисках словаря стали перерывать весь тот хлам, который у него накопился. Нам попался старый букварь, по которому Билл когда-то учился читать, и мы решили, что он еще лучше словаря. В букваре были хорошие, простые картинки, а текста почти никакого не было. Вы знаете, о какого рода книжке я говорю — там стоит буква А и нарисован арбуз, буква Б и барабан и так далее.
Мы отнесли букварь в кабинет и положили его на стол, прикрыв им пятно, а сами пошли обедать.
Наутро книга исчезла, и это было немного странно. До сих пор все исчезало только во второй половине дня.
Примерно после полудня мне позвонил Льюис.
— Я иду к вам, Джо. Есть у вас поблизости какой-нибудь бар, где бы мы могли потолковать в глазу на глаз?
Я сказал, что такой бар есть всего в квартале от меня и что мы потратимся там.
Быстренько справившись с делами, я вышел из конторы, рассчитывая прийти в бар пораньше и перехватить рюмочку еще до прихода Льюиса.
Не знаю, как Льюис успел, но он меня опередил и уже сидел в угловой кабине. По-видимому, он мчался так, что нарушил все правила уличного движения.
Он уже заказал две рюмки и сидел с заговорщическим видом. Он все еще не мог отдышаться от спешки.
— Мардж рассказала мне все, — молвил он.
— Я так и думал.
— На этом можно заработать кучу денег, Джо!
— И об этом я уже подумал. Так что я хочу предложить вам десять процентов…
— Да нет же, вы послушайте, — запротестовал Льюис. — Одному вам такое дело не потянуть. Я и пальцем не пошевельну меньше чем за пятьдесят процентов.
— Я принимаю вас в дело, — сказал я, — потому что вы мой сосед. Я в этом техническом бизнесе ни черта не понимаю. У меня есть кое-что, в чем я не разбираюсь, и мне нужна помощь, чтобы выяснить, что это, но я в любое время могу обратиться к кому-нибудь другому…
Мы пришли к соглашению рюмки через три: он получал 35 процентов, я 65.
— Теперь, когда все утряслось, — сказал я, — может, вы мне скажете, что вы там разузнали?
— Разузнал?
— О том кубике, что я вам дал. Вы бы не стали мчаться сюда, заказывать заранее выпивку и ждать, если бы чего-нибудь не разузнали.
— Видите ли, в сущности…
— Погодите-ка минутку, — перебил его я. — Мы запишем это в контракте. В случае неспособности представить полный и подробный анализ…
— Что это еще за контракт?
— Мы заключим контракт, за нарушение которого любой из нас может судебным порядком обобрать другого до нитки.
Чертовски неприятно начинать с этого деловое предприятие, но с таким скользким типом, как Льюис, иначе было нельзя.
И тогда он мне сказал, что разузнал.
— Это прибор для измерения эмоций. Я знаю, что термин этот нескладный, но лучшего придумать не мог.
— А что он делает?
— Он говорит, счастливы или грустны и как сильно ненавидите кого-нибудь.
— М-да, — разочарованно замычал я. — А на кой мне такая штуковина? Мне не нужен прибор, который говорит, что я злюсь или радуюсь.
Льюис до того взбеленился, что даже стал красноречив:
— Разве вы не понимаете, какое значение приобретет этот инструмент для психиатров? Он будет говорить о пациентах такое, чего сами они никогда не отважились бы рассказать. Его можно использовать в психиатрических клиниках, им можно замерять реакцию людей при посещении зрелищ, в политике, при ведении новых законов… где угодно.
— Хватит трепаться! Пускаем в продажу!
— Но все дело в том…
— В чем?
— В том, что производить эти приборы мы не сможем, — с отчаянием в голосе сказал он. — У нас нет нужного сырья, и мы не знаем, как их делать. Придется вам выменивать их.
— Я не могу. То есть могу, но не сразу. Сперва мне надо дать понять тем Коммерсантам, что я хочу получить от них, а затем узнать, что они хотят взамен.
— Какие-нибудь другие вещи у вас есть?
— Есть несколько.
— Отдайте-ка их лучше мне.
— Некоторые из них могут оказаться опасными. В общем все это принадлежит мне. Я дам вам, что захочу и когда захочу…
Мы снова поспорили.
Прения кончились тем, что мы отправились к адвокату. Мы составили контракт, который был, наверно, одним из любопытнейших курьезов в истории юриспруденции.
Адвокат, несомненно, подумал — и до сих пор думает, — что мы оба сумасшедшие, но теперь это беспокоит меня меньше всего.
В контракте говорилось, что мне надлежит вручать Льюису для определения технической и товарной ценности по крайней мере девяносто процентов предметов, источник получения которых контролирую я один, и что в дальнейшем вышеназванный источник остается на вечные времена исключительно под моим контролем. Остальные 10 процентов могут без всяких оговорок не передаваться для обследования, причем первая договаривающаяся сторона принимает единоличное решение в отношении определения тех предметов, которые войдут в вышеупомянутые 10 процентов.
Что же касается 90 процентов предметов, передаваемых второй договаривающейся стороне, то эта последняя обязана подвергать их тщательному анализу — представлять отчеты в письменном виде и давать такие дополнительные объяснения, которые понадобятся для полного понимания со стороны первой договаривающейся стороны, в срок, не превышающий трех месяцев со дня получения предметов, по истечении какового предмет возвращается в единоличное владение первой договаривающейся стороны. Вышеупомянутый срок изучения и определения может быть продлен на любое время лишь по заключении соответствующего соглашения между сторонами, изложенного в письменном виде.
В случае если вторая договаривающаяся сторона скроет от первой договаривающейся стороны какие-либо открытия, связанные с предметами, о которых идет речь в данное соглашении, то такое сокрытие является достаточным основанием для возбуждения дела о возмещении убытков. В случае если будет определено, что некоторые предметы можно пустить в производство, таковые могут производиться в соответствии с условиями пунктов А, В и С раздела XII данного соглашения.
Условия сдачи вышеупомянутых предметов должны быть оговорены и включены в качестве составной части данного соглашения. Любые доходы от вышеупомянутой продажи делятся следующим образом: 65 процентов — первой договаривающейся стороне (мне — это я на случай, если вы уже запутались, что немудрено) и 35 процентов — второй договаривающейся стороне (Льюису); издержки делятся соответственно.
Разумеется, там было еще много всяких подробностей, но суть дела уже ясна.
Глоток мы друг другу не перегрызли и из конторы адвоката отправились ко мне домой, где застали и Мардж. Льюис пошел со мной, чтобы взглянуть на пятно на письменном столе.
По-видимому, Коммерсант получил букварь и был, в состоянии разобраться, для чего его послали, так как на столе лежала картинка, вырванная из книги. Правда, я сказал бы, что ее не вырвали, а скорее, выжгли из книги.
На картинке была буква “З” и рядом зебра.
Льюис с тревогой уставился на нее.
— Ну и задали нам задачу.
— Да-а, — согласился я. — На знаю, сколько она стоит, но, видно, недешево.
— Подумайте сами — расходы на экспедицию, сафари, клетки, перевоз по морю и железной дороге, корм, сторожа. Как вы думаете, нельзя ли заинтересовать его чем-нибудь другим?
— Я не знаю как. Заказ дан.
В кабинет забрел Билл к поинтересовался, что происходит. Когда я с унылым видом сказал ему, в чем дело, он радостно воскликнул:
— О, если тебе хочется обменять плохой складной нож, ты его сбываешь тому, кто не знает, как выглядит хороший. В этом весь фокус коммерции, папа!
Льюис ничего не понял, а я сообразил сразу.
— Правильно! Он не знает, что зебра — животное, он не знает даже, каких она размеров!
— Конечно, — уверенно сказал Билл. — Он видел ее только на картинке.
Было уже пять часов, но мы все трое бросились в магазин. Билл нашел дешевый браслет с брелком-зеброй, которая была размерам с рисунком в книге. Когда речь идет о всякой такой мелочи, мой сынишка точно знает, где что продают и что сколько стоит. Я подумал было сделать его из всякий пожарный случай младшим партнером и дать ему примерно десятипроцентную долю в прибылях (разумеется, из 35 процентов Льюиса), но я был уверен, что Льюис не согласится. Вместо этого я решил платить Биллу жалование один доллар в неделю, но выплату вышеупомянутой суммы начать тотчас после того, как дело станет приносить прибыль.
Итак, с зеброй все было в порядке… при условии что Коммерсант удовлетворится маленькой безделушкой. Я продумал: хорошо еще, что нам не пришлось добывать зефир, который тоже на “З”.
С остальными буквами алфавита дело пошло легче, но я не мог не терзаться сомнениями все то время пока пришлось ждать. Все каталоги, которые можно было послать, плохи, но хуже букваря ничего нет. Однако, пока Коммерсант не познакомился со всем первым списком, другой посылать не стоило, так как я боялся, что он запутается.
Поэтому я отослал ему яблоко, мяч, маленькую куклу вместо девочки, игрушечную кошку и игрушечную собаку и так далее, а потом по ночам все думал, что же Коммерсант будет делать со всем этим добром. Я представлял себе, как он пытается погашаться о назначении резиновой куклы или кошки.
Я отдал Льюису и те и другие очки, но попридержал ручку-удочку, так как все еще боялся ее. Льюис передал прибор для измерения эмоций одному психиатру, чтобы тот провел своего рода полные испытания на больных.
Зная, что мы с Льюисом стали как бы компаньонами, Мардж и Элен были теперь неразлучны. Элен не уставала твердить, как она рада, что я наконец понял, какой надежный человек Льюис. Наверное Мардж говорила то же самое Льюису.
Билла прямо распирало — так ему хотелось похвастаться. Но он был великим маленьким бизнесменом и держал рот на замке. Разумеется, о жалованье я ему сказал.
Льюис всецело стоял за то, чтобы мы сделали попытку расспросить Коммерсанта о приборе для измерения эмоций. Он заказал заводскому чертежнику рисунок прибора и хотел, чтобы я отослал его, показав тем самым, что мы интересуемся прибором.
Но я сказал ему, чтобы он не форсировал событий. Может, сделка с прибором для измерения эмоций и окажется выгодной, но до принятия окончательного решения нам следует ожидать присылки образцов всех товаров, которые может предложить Коммерсант.
Убедившись, по-видимому, в том, что с ним сотрудничают, Коммерсант теперь торговал не в определенный час, а держал лавочку открытой круглые сутки.
Просмотрев список товаров по букварю, он прислал обратно чистые страницы из книги с очень грубо сделанными рисунками, — казалось, он рисовал их крошащимся углем. Льюис изготовил серию картинок, чтобы показать, как пользоваться карандашом, и, отослав их Коммерсанту вместе с пачкой бумаги и сотней отточенных карандашей, мы принялись ждать.
Мы ждали неделю и уже стали выходить из себя, когда вся пачка бумаги вернулась обратно: каждый листок был с обеих сторон покрыт самыми различными рисунками. Для того чтобы Коммерсанту не было скучно, мы послали каталог товаров, которые можно заказать по почте, а сами уселись разгадывать рисунки.
Назначении всех вещей без исключения было совершенно непонятно… даже Льюису. Он всматривался в рисунки, потом вскакивал, метался по комнате, рвал на себе волосы, дергал себя за уши. Затем снова принимался рассматривать рисунки.
Для меня это была комедия и только.
Наконец мы порешили, что на время затею с каталогами надо оставить, и принялись класть на письменный стол все, что попадалось под руку, ножницы, тарелки, перочинные ножи, клей, сигары, скрепки, ластики, ложки. Я знаю, что мы действовали не по-научному, но у нас не было времени придерживаться какой-либо системы. Потом при случае мы выработали бы более разумную программу, а пока не хотели дать Коммерсанту времени опомниться.
И Коммерсант принялся бомбардировать нас вещами в ответ. Мы сидели часами и отправляли товар ему, а он нам, и у нас на полу образовалась куча самого невероятного хлама.
Мы установили кинокамеру и извели уйму пленки на то, чтобы заснять пятно на столе, где происходил обмен. Мы потратили массу времени, просматривая пленку, замедляя чередование кадров и совсем останавливая проектор, но это ничего нам не дало. Когда вещь исчезала или появлялась, то она просто исчезала или появлялась. В одном кадре она была, в другом кадре ее уже не было.
Льюис отложил всю другую работу, и вся его лаборатория только и делала, что занималась разгадкой приборов, которые мы получили. С большинством из них мы так и не справились. Наверно, они для чего-то служили, но этого нам узнать не удалось.
Был там такой флакон с духами, например. Это мы его так называли. Но мы догадывались, что духи в нем не самое главное, что так называемый флакон имеет совсем иное назначение.
Льюис и его ребята, которые изучали флакон в своей лаборатории и старались разобраться, что к чему, нечаянно включили его. Они работали три дня, причем последние два — в масках, пытаясь выключить его. Когда запах стал невыносим и люди начали звонить в полицию, мы отнесли это устройство в поле и закопали. За несколько дней вся растительность в округе завяла. До самого конца лета ребята с агрономического факультета университета носились всюду как угорелые, стараясь выяснить причину.
Была там штука — часы, наверно, какие-нибудь, — впрочем, с таким же успехом она могла оказаться чем угодно. Если это часы, то у Коммерсанта такая система отсчета времени, что от нее впору с ума сойти.
Была там и еще одна вещица — укажешь на что-нибудь пальцем и нажмешь на определенное место (не на кнопку, не на какое-нибудь механическое устройство, а просто на определенную точку) — и тотчас в пейзаже появится большое пустое место — перестанешь нажимать — пейзаж снова станет как был. Мы засунули эту вещицу в дальний угол лабораторного сейфа и привесили к ней большую красную бирку с надписью:
ОПАСНО! НЕ ТРОГАТЬ!
Но с большинством предметов мы просто вытягивали пустой номер. А предметы все поступали и поступали. Я забил ими гараж и начал уже сваливать кучей в подвале. Некоторые меня пугали, и я их из кучи изымал.
Тем временем Льюис мучился с прибором для определения эмоций.
— Он работает, — говорил Льюис. — Психиатр, которому я давал его, в восторге. Но, по-видимому, пустить его в продажу будет почти невозможно.
— Если он работает, — возразил я, передавая ему банку с пивом, — то его должны покупать.
— Покупали бы в любой другой области, кроме медицины. Прежде чем пускать что-либо в продажу, надо представить чертежи, теоретические обоснования, результаты испытаний и тому подобное. А мы не можем этого сделать. Мы не знаем, как он работает. Не знаем принципа действия. А пока мы этого не узнаем, ни одна почтенная фирма, торгующая медицинскими приборами, не пустит его в продажу, ни один порядочный медицинский журнал не станет его рекламировать, ни один врач-практик не будет применять.
— Значит, на него надеяться нечего, — сказал я довольно уныло, потому что это была единственная вещь, применение которой нам было известно.
Льюис кивнул, выпил пива и стал мрачнее обычного. Я теперь вспоминаю с улыбкой, как мы нашли устройство, которое принесло нам богатство. В сущности, это не Льюис, а Элен нашла его.
Элен — хорошая хозяйка. Она вечно возится с пылесосом и тряпкой и моет рамы и подоконники с таким остервенением, что нам приходится красить их каждый год.
Однажды вечером мы сидели в гостиной и смотрели телевизор.
— Джо, ты вытирал пыль в кабинете? — спросила Элен.
— Пыль в кабинете? С чего бы это?
— Видишь ли, кто-то вытер. Может, это Билл?
— Билла никакими силами не заставишь взять тряпку в руки.
— Тогда я ничего не понимаю, Джо, — сказала она. — Я пошла вытирать пыль, а там совершенно чисто. Все блестит.
По телевизору показывали что-то очень забавное, и я не обратил тогда на слова Элен никакого внимания.
Но на следующий день и вспомнил об этом и уже не мог выкинуть из головы. Я бы ни за что не стал вытирать пыль в кабинете, а Билл и подавно, и все же кто-то сделал это, раз Элен говорит, что там было чисто.
В тот же вечер я вышел с ведром на улицу, наложил в него пыли и принес в дом.
Элен перехватила меня в дверях.
— Ты что это делаешь?
— Экспериментирую, — сказал я.
— Экспериментируй в гараже.
— Это невозможно, — возразил я. — Я должен выяснить, кто вытер пыль в кабинете.
Я знал, что если мой номер не удастся, то меня притянут к ответу, потому что Элен пошла следом и стала в дверях, приготовившись обрушиться на меня.
На столе лежало много предметов, полученных от Коммерсанта, а в углу валялось еще больше. Я убрал все со стола, и тут вошел Билл.
— Что ты делаешь, папа? — спросил он.
— Твой отец сошел с ума, — спокойно объяснила Элен.
Я взял горсть пыли и посыпал ею стол.
Через мгновение она исчезла. На столе не было ни пятнышка.
— Билл, — сказал я, — отнеси-ка один из этих приборов в гараж.
— Который?
— Любой.
Он унес один из приборов, а я сыпанул еще горсть пыли, и она тоже исчезла.
Билл вернулся, и я послал его с другим прибором.
Это продолжалось довольно долго, и Билл уже начал выражать недовольство. Но наконец я посыпал стол пылью и она не исчезла.
— Билл, — сказал и, — ты помнишь, какую штуку ты выносил последней?
— Конечно.
— Ну, тогда иди и принеси ее обратно.
Он принес ее — и только появился на пороге кабинета, как пыль исчезла.
— Вот оно, — сказал я.
— О чем ты? — спросила Элен.
Я показал на устройство, которое держал Билл.
— Об этом. Выбрось свой пылесос. Сожги тряпки. Закинь куда-нибудь швабру. Достаточно одной такой штуки в доме и…
Она бросилась ко мне в объятия…
— О, Джо!
И мы с ней сплясали джигу.
Затем я сел и стал ругать себя на все корки за то, что связался с Льюисом. Я подумал: а нельзя ли теперь как-нибудь разорвать контракт, раз уж я нашел что-то без его помощи? Но я помнил все эти пункты, которые мы понаписали. Да и что толку — Элен уже побежала в дом напротив рассказать все Мардж.
Я позвонил Льюису, и он мигом примчался.
Мы начали полевые испытания.
В гостиной не было ни пятнышка, потому что Билл прошел через нее с прибором, да и гараж, где прибор оставался ненадолго, тоже был как вылизанный. Хоть мы и не проверяли, но я представляю себе, что на полосе, параллельной дорожке, по которой Билл нес прибор от гаража до двери дома, не осталось ни пылинки.
Мы отнесли прибор вниз и вычистили подвал. Пробрались на задний двор к соседу, где, как мы знали, было много цементной пыли, — и тотчас вся цементная пыль исчезла. Остались одни комочки, но комочки, я полагаю, пылью считать нельзя.
Этого только нам и надо было.
Вернувшись домой, я стал открывать бутылку шотландского виски, которую до того хранил, а Льюис примостился за кухонным столом и нарисовал прибор.
Мы выпили, потом пошли в кабинет и положили рисунок на стол. Рисунок исчез, а мы ждали. Через несколько минут появился еще один прибор. Мы подождали еще, но ничего не случилось.
— Надо втолковать ему, что нам надо много приборов, — сказал я.
— Мы никак не сможем это сделать, — сказал Льюис. — Мы не знаем его математических символов, а он не знает наших, и верного способа изучить его тоже нет. Он не знает ни единого слова нашего языка, а мы — его.
Мы вернулись в кухню и выпили еще.
Льюис сел и нарисовал поперек листа ряд приборов, а позади набросал верхушки множества других, так что казалось, будто приборов сотни.
Мы послали листок.
Пришло пятнадцать приборов — ровно столько, сколько было нарисовано в первом ряду.
Коммерсант явно не имел никакого представления о перспективе. Черточки, которыми Льюис обозначил другие приборы, стоящие за первым рядом, для него ничего не значили.
Мы вернулись в кухню и выпили еще.
— Нам нужны тысячи этих штук, — сказал Льюис, хватаясь руками за голову. — Не сидеть же мне здесь целыми сутками, рисуя их.
— Возможно, придется посидеть, — со злорадством сказал я.
— Но ведь должен быть другой выход.
— Почему бы не нарисовать целую кучу их, а потом не заготовить копии на мимеографе? — предложил я. — Копии можно посылать ему пачками.
Не хотелось мне говорить это, так как я уже увлекся мыслью, что засажу Льюиса куда-нибудь в уголок, и он будет приговорен к пожизненному заключению и рисованию одного и того же снова и снова.
— Может быть, что-нибудь из этого и получится, — сказал возмутительно обрадовавшийся Льюис. — И так просто…
— Скажите лучше — дельно, — отрезал я. — Если бы это было просто, вы бы сами придумали.
— Меня такие частности не интересуют.
— А надо бы!..
Мы успокоились только тогда, когда прикончили бутылку.
На следующий день мы купили мимеограф и Льюис нарисовал трафарет с двадцатью пятью приборами. Мы отпечатали сотню листов и положили их на стол.
Все вышло, как было задумано, и несколько часов мы занимались тем, что убирали со стола приборы, хлынувшие потоком.
По правде говоря, у нас из головы не шла мысль о том, что захочет получить Коммерсант в обмен на свои пылесосы. Но в ту минуту мы были взволнованы и совсем забыли, что это коммерческая сделка, а не дар.
На следующий день вернулись обратно все мимеографические листки, и на обороте каждого Коммерсант нарисовал по двадцать пять зебр-брелков. И тут мы оказались перед необходимостью срочно достать две с половиной тысячи этих дурацких зебр.
Я бросился в магазин, где был куплен браслет с таким брелком, но у них в запасе было всего штук двадцать. В магазине сказали, что, наверно, не смогут заказать еще одну партию. Производство, сказали, прекращено.
Название компании, которая выпускала их, было отштамповано на внутренней стороне браслета, и, едва добравшись до дому, я заказал междугородный разговор.
В конце концов я добрался до заведующего производством.
— Вы знаете браслеты, которые выпускаются у вас?
— Мы выпускаем миллионы браслетов. О каком вы говорите?
— О том, что с зеброй.
Он задумался на мгновение.
— Да, выпускали такой. Совсем недавно. Больше не выпускаем. В нашем деле…
— Мне нужно по меньшем мере две с половиной тысячи штук.
— Две с половиной тысячи браслетов?
— Нет, только зебр.
— Слушайте, вы не шутите?
— Не шучу, мистер, — сказал я. — Мне нужны зебры. Я заплачу за них.
— На складе нет ни одной.
— Вы могли бы их изготовить?
— Две с половиной тысячи не сможем. Слишком мало для специального заказа. Тысяч пятьдесят — это еще разговор.
— Ладно, — сказал я. — Сколько будет стоить пятьдесят тысяч?
Он назвал сумму, и мы немного поторговались, но я был не в состоянии долго торговаться. В конце концов мы сошлись на цене, которая, по-моему, была слишком высока, если учесть, что весь браслет с зеброй и прочими висюльками в розничной торговле стоил всего 39 центов.
— И не закрывайте заказа, — сказал я. — Может потребоваться новая партия зебр.
— Ладно, — сказал он. — Погодите… позвольте задать вопрос, а для чего вам пятьдесят тысяч зебр?
— Не позволю, — сказал я и повесил трубку.
Наверно, он подумал, что у меня шариков не хватает, но мне было наплевать на то, что он думает.
До прибытия пятидесяти тысяч зебр прошло десять дней, и покоя мне не было ни минуты. А потом, когда они прибыли, надо было найти помещение, потому что, к вашему сведению, пятьдесят тысяч зебр, даже если они брелки к браслетам, занимают много места.
Но прежде всего я взял две с половиной тысячи и послал их через стол.
За десять дней, прошедших со времени получения пылесосов, мы ничего не посылали, а Коммерсант ничем не выражал своего нетерпения. Я бы нисколько не удивился, если бы он, например, прислал нам своей эквивалент — бомбы, для того чтобы выразить свое разочарование по поводу медленной доставки заказанных им зебр. Мне часто приходило в голову: а что он думает по поводу задержки, не подозревает ли нас в том, кто мы его обманули?
Все это время я без конца курил и грыз ногти, а Льюис, как мне казалось, был озабочен не меньше моего, выискивая возможности сбыта пылесосов.
Когда я упомянул об этом, он смущенно посмотрел на меня.
— Видите ли, Джо, меня очень тревожит одна вещь.
— Нам теперь беспокоиться не о чем, — сказал я, — кроме сбыта пылесосов.
— Но ведь пыль должна же куда-нибудь деваться, — раздраженно проговорил он.
— Пыль?
— Да, пыль, которую собирают эти штуки. Помните, как исчезла целая куча цемента? И я хочу знать, куда она делась. В приборе цемент поместиться не мог. В него не войдет даже недельная залежь пыли из дома средних размеров. Куда все это девается — вот что меня тревожит.
— А мне все равно куда. Лишь бы девалась.
— Деляческий подход, — сказал он презрительно.
Узнав, что Льюис палец о палец не ударил, чтобы обеспечить сбыт, я взялся за это дело сам.
Но передо мной встали те же препятствия, что и при попытке наладить сбыт приборов, измеряющих эмоции.
Пылесос не был запатентован и не имел фабричной марки. На нем не было красивой таблички с именем фабриканта. И я ничего не мог сказать, когда меня спрашивали, как он работает.
Один оптовик согласился взять партию за такую мизерную цену, что я рассмеялся ему в лицо.
В тот вечер мы с Льюисом сидели за столом на кухне и пили пиво. Настроение у нас было не слишком лучезарное. Я предчувствовал тьму неприятностей со сбытом пылесосов. Льюис, по-видимому, все еще тревожился о том, куда девается пыль.
Он разобрал пылесос и узнал только одно: внутри действует какое-то слабое силовое поле… Слабое-то оно слабое, а все электрические вещи в лаборатории и все их чудесные измерительные приборы словно с ума посходили. Льюис сразу сообразил, к чему идет дело, и побыстрее захлопнул крышку пылесоса, так что все обошлось. Оказывается, кожух пылесоса экранировал силовое поле.
Пыль, по-видимому, вышвыривается в другое измерение, — сказал Льюис; своим видом он напомнил мне гончую, потерявшую след енота.
— А может, и нет. Может, она возносится вверх в виде пыльного облака, вроде тех, что виднеются далеко в космосе.
Льюис покачал головой.
— Не хотите ли вы сказать, — продолжал я, — что Коммерсант такой дурак, что продал нам прибор, который швыряет ему пыль в лицо.
— Вы ничего не поняли. Коммерсант действует из другого измерения. Иначе и быть не может. Но если есть два измерения — его и наше, — то, возможно, есть и другие. Коммерсант, по-видимому, пользовался этими пылесосами сам — но для той цели, для которой собираемся использовать их мы, но, наверно, он тоже отделывается от чего-то ненужного. А следовательно, то, от чего он отделывается, выбрасывается не в его измерение, а в другое.
Мы выпили еще пива, и я стал ломать себе голову над этим делом с разными измерениями. И никак не мог сообразить, что к чему. Наверно, Льюис был прав, когда говорил, что у меня деловом подход. Разве можно поверить в другое измерение, если его нельзя увидеть, потрогать и даже представить себе? Я на такое не способен.
Поэтому я снова заговорил о сбыте пылесосов, и в тот же вечер мы порешили, что нам остается только торговать ими вразнос. Мы даже установили цену двенадцать долларов пятьдесят центов. Зебры нам обходились по четыре цента каждая, своим коммивояжерам мы собирались платить десять процентов комиссионных, и от продажи каждого пылесоса нам оставалось 11 долларов 21 цент чистой прибыли.
Я поместил в газете объявление о найме коммивояжеров, и на следующий день явилось несколько человек. Мы отправили их в пробный рейс.
Пылесосы расхватывали, как горячие пирожки, и мы поняли, что наше дело выгорело!
Я ушел с работы и занялся торговлей, а Льюис вернулся в лабораторию и принялся за гору того хлама, который мы получили от Коммерсанта. Когда проводишь массовую распродажу, хлопот бывает полон рот. Надо распределять районы между коммивояжерами, получать разрешения в торговой инспекции, брать на поруки своих людей, если их сажают в кутузку за нарушение какого-нибудь постановления, принятого властями забытой богом деревеньки. Вы себе не представляете, сколько тут всяких беспокойств.
Но месяца через два дела пошли в гору. Мы наладили торговлю в своем штате и стали создавать отделения в других штатах. Я заказал дополнительно пятьдесят тысяч зебр и пообещал заказать еще. На моем письменном столе кипела работа. В конце концов я дошел до того, что нанял трех человек, которые работали посменно круглые сутки, и платил им большие деньги, чтоб держали язык за зубами. Восемь часов мы посылали зебр, затем восемь часов убирали со стола пылесосы, следующие восемь часов снова клали на стол зебр…
Если Коммерсанту и было тошно от того, что происходило, он этого не показывал. Его, видно, вполне устраивал такой обмен.
Соседи сперва сгорали от любопытства и нервничали, но потом привыкли. Если бы я мог переехать в какое-нибудь другое место, я бы так и сделал, потому что дом был теперь больше похож на учреждение и семейной жизни у нас, в сущности, не стало. Но поскольку нам не хотелось терять наш бизнес, мы вынуждены были сидеть на месте, так как контакт с Коммерсантом мог осуществляться только здесь.
Деньги текли к нам рекой, и все финансы я передал в ведение Элен с Мардж. Сборщики подоходного налога задали нам жару за то, что мы не указывали производственных расходов, но, так как мы не собирались спорить и платили, что положено, они ничего не могли поделать.
Льюис в своей лаборатории вымотал себя так, что превратился в щепку, но не нашел ничего такого, что бы мы могли использовать.
И по-прежнему время от времени тревожился о том, куда же девается вся пыль. И, наверно, впервые в жизни он оказался прав.
Однажды, года через два после того, как мы начали продавать пылесосы, я возвращался из банка, где улаживал всякие финансовые дела, которые Элен с Мардж запутали до невозможности. Только я свернул на дорожку, ведущую к дому, как из него вылетела Элен.
Она была покрыта пылью, все лицо в грязных полосах, сроду не видал такой замарашки.
— Сделай что-нибудь с этим, Джо! — закричала она.
— С чем?
— С пылью! Она валит в дом!
— Откуда?
— Отовсюду!
Тут я увидел, что Элен растворила все окна и из них столбом валит пыль. Я выскочил из машины и посмотрел, что делается на улице. Во всех домах квартала окна были открыты, из них клубами валила пыль, всюду сновали злые, визжащие женщины.
— Где Билл? — спросил я.
— За домом.
Завернув за угол, я крикнул Билла, и он тут же примчался.
Из дома напротив пришла Мардж. Она рассвирепела от этой пыли еще почище Элен.
— Садитесь в машину, — сказал я.
— Куда мы поедем? — спросила Мардж.
— За Льюисом.
Наверно, по моему тону они поняли, что я шутить не намерен, и забились в машину. Я повел ее на полной скорости.
Дома, заводы, магазины, купившие у нас пылесосы, извергали столько пыли, что не видно было ни черта.
Чтобы добраться до кабинета Льюиса, мне пришлось проложить себе путь через двухфутовый слой пыли, лежащий на полу лаборатории. Прикрыв нос платком, я едва спасся от удушья.
В машине мы вытерли лица и отхаркали пыль, забившую глотки. Только тут я увидел, что Льюис втрое бледнее обычного, впрочем, по правде сказать, он всегда был бледной немочью.
— Это все натворили существа из того, третьего, измерения, испуганно проговорил он. — Из того места, куда мы отправляли всю пыль. Им чертовски надоело, что она валится на них. Они сообразили, что надо делать, и теперь качают ее обратно.
— Успокойтесь. Может, это вовсе и не из-за наших пылесосов.
— Я проверил, Джо. Из-за наших. Пыль валит во всех тех местах, где есть наши пылесосы. И ниоткуда больше.
— Значит, нам остается только отправить ее обратно.
Льюис покачал головой.
— Не выйдет. Пылесос работает теперь только в одну сторону — от них к нам. — Он закашлялся и посмотрел на меня безумными глазами. — Подумайте только! Два миллиона этих приборов собирали пыль в двух миллионах домов, магазинов, заводов… некоторые из них функционировали целых два года! Джо, как нам теперь быть?
— Спрячемся где-нибудь, пока это все не… гм, не развеется.
Имея мерзкую склонность к сутяжничеству, он, верно, тогда еще предвидел, что на нас обрушатся бесчисленные судебные иски. Лично я больше боялся, что разъяренные женщины устроят над нами самосуд.
Но теперь все это в прошлом. Мы прятались, пока люди немного не успокоились и не стали требовать своих денег обратно через суд. У нас было много денег, и мы смогли заплатить большинству из них. С нас еще должны взыскать несколько сот тысяч. Но мы можем расплатиться довольно быстро, если нападем на что-нибудь столь же доходное, как сбыт пылесосов.
Льюис упорно трудится над этим, но ему пока не везет. Да и Коммерсант наш исчез. Как только мы осмелились вернуться домой, я тотчас отправился в кабинет и взглянул на стол. Пятно исчезло. Я пытался класть всякие предметы на то место, где оно прежде было, но ничего из этого не получилось.
Что спугнуло Коммерсанта? Много бы я отдал, что бы знать. Впрочем, кое-какие коммерческие перспективы у нас есть.
Возьмите, например, розовые очки, которые мы называем очками счастья. Наденьте их — и будете рады-радешеньки. Почти всякий человек на земле хотел бы иметь такие, чтобы на время забывать о заботах. С таким бизнесом мы бы, наверно, разорили всех торговцев спиртным.
Беда только в том, что мы не знаем, как их делать, а Коммерсант исчез. Теперь мы не можем добывать их.
Но одно меня продолжает тревожить. Я понимаю, беспокоиться не стоит, на все равно это дело никак не идет из головы.
Ну, что сделал этот Коммерсант с теми двумя миллионами зебр, которые мы послали ему?
1954 

© Перевод Д.Жукова, 1966.

Клиффорд Саймак
Необъятный двор

Хайрам Тэн проснулся и сел в постели.
Таузер лаял и скреб лапами пол.
— Цыц! — прикрикнул на него Тэн.
Нелепые уши Таузера поднялись торчком, а затем собака снова принялась лаять и царапать пол.
Тэн протер глаза, провел рукой по спутанным, давно не стриженным волосам. Потом снова лег и натянул на голову одеяло.
Но разве уснешь под этот лай?
— Ну что с тобой? — сердито спросил он собаку.
— Гав, — ответил Таузер, продолжая скрести пол.
— Если тебе надо выйти, открой дверь. Ты ведь знаешь, как это делается. Первый раз, что ли? — сказал Тэн.
Таузер перестал лаять, уселся и стал смотреть, как хозяин встает с постели.
Тэн надел рубаху и брюки, но с ботинками возиться не стал.
Таузер проковылял в угол, приложился носом к плинтусу и принялся его шумно обнюхивать.
— Мышь? — спросил Тэн.
— Гав!.. — с чувством ответил Таузер.
— Что-то я не припомню, чтобы ты раньше поднимал столько шуму из-за мышей, — озадаченно произнес Тэн. — Совсем уже спятил.
Стояло ясное летнее утро. Окно было раскрыто настежь, и солнце заливало комнату.
“Неплохой денек для рыбной ловли”, — подумал Тэн, но тут же вспомнил, что ничего не выйдет. Надо ехать смотреть ясеневую кровать с пологом, о которой ему говорили по дороге на Вудмен. Похоже, что за нее заломят двойную цену. Вот так и получается — честным путем и доллара не заработаешь. Нынче все стали разбираться в старинных вещах.
Тэн встал с постели и вошел в гостиную.
— Пошли! — сказал он Таузеру.
Таузер медленно поднялся и двинулся за хозяином, по пути останавливаясь и обнюхивая все углы.
— И что тебя так беспокоит? — спросил Тэн.
“Может быть, крыса, — подумал он. — Дом постепенно разрушается”.
Он открыл затянутую сеткой дверь и выпустил Таузера.
— Брось ты сегодня своего сурка, — посоветовал ему Тэн. — Гиблое дело. Все равно тебе его не достать.
Тэн обошел вокруг дома. Что-то произошло с вывеской, висевшей на столбе около подъездной дорожки: одна из цепей была снята с крюка, и табличка повисла.
Тэн пересек площадку и, ступая босыми ногами по траве, еще мокрой от росы, подошел к столбу, чтобы поправить вывеску. Она была невредима видно, просто цепь соскочила с крюка. Может быть, здесь разгулялся ветер или какой-нибудь озорной мальчишка? Хотя вряд ли. Тэн был в прекрасных отношениях с ребятами, они не досаждали ему, как другим жителям поселка. Особенно доставалось от них Бейнкеру Стивенсу. Они его буквально изводили.
Тэн отошел немного назад, чтобы проверить, ровно ли висит табличка.
Наверху большими буквами было написано:
МАСТЕР НА ВСЕ РУКИ
а ниже помельче:
Чиню все подряд
и еще ниже:
Продажа старинных вещей.
Не хотите ли вы что-нибудь обменять?
“Может, — подумал он, — следовало бы сделать две вывески: одну насчет мастерской, а вторую — об обмене и продаже вещей”. Он решил, что как-нибудь на досуге напишет два новых объявления и повесит их по обе стороны дорожки. Так будет эффектнее.
Тэн обернулся и посмотрел на дорогу, которая вела к Тернерс Вудс. “Великолепный вид, — подумал он. Удивительно, что сохранился такой кусок леса на краю поселка. Надежное прибежище для птиц, сурков, кроликов и белок. Кроме того, в нем полно крепостей, построенных несколькими поколениями мальчишек из Уиллоу Бенда”.
Можно не сомневаться, что в самом недалеком будущем какой-нибудь ловкий делец купит этот участок и понастроит здесь стандартные дома. “Когда это произойдет, — подумал Тэн, — большой кусок детства уйдет из моей жизни”.
Из-за угла появился Таузер. Он двигался боком, ежеминутно останавливаясь и обнюхивая нижнюю часть тесовой обшивки дома: от любопытства уши у него стояли торчком.
— Ты, псина, совсем рехнулся, — сказал Тэн и направился к дому.
Шлепая босыми ногами, он прошел на кухню, налил в чайник воды и поставил на плиту. Затем он включил приемник, совершенно забыв, что тот не работает, и, только услышав шум, вспомнил и с раздражением выключил. “Так всегда бывает, — подумал он. — Другим чинишь всякий хлам, а на себя не хватает времени”.
Тэн пошел в спальню, надел туфли и убрал постель.
Вернувшись, он увидел, что плита остыла. Сняв чайник, он двинул плиту ногой. Потом подержал над ней ладонь и тут же почувствовал тепло.
“Слава богу, работает”, — подумал он.
Тэн знал, что рано или поздно ее придется разобрать. Возможно, где-то плохой контакт.
Он снова поставил чайник на плиту.
Снаружи послышался шум, и Тэн вышел на крыльцо узнать, что случилось.
Бизли, парень, который служил у Хортонов одновременно дворником, шофером, садовником и выполнял еще много других обязанностей, развернув на дорожке дребезжащий грузовик, подкатил к крыльцу. Рядом с ним в кабине восседала Эби Хортон, жена Генри Хортона, самого влиятельного жителя поселка, а в кузове, обвязанный веревками и наполовину укутанный в ослепительно полосатое, красно-розовое одеяло, стоял громадный телевизор. Он был хорошо знаком Тэну.
Уже лет десять, как этот телевизор вышел из моды, но все еще оставался самым дорогим из всех, что украшали дома жителей Уиллоу Бенда.
Эби выпрыгнула из грузовика. Это была энергичная, шумная женщина с властным голосом.
— Доброе утро, Хайрам, — сказала она. — Вы сможете починить мой телевизор?
— Я еще не видал вещи, которую не мог бы починить, — ответил Тэн, неприязненно оглядывая телевизор. Ему не раз приходилось его ремонтировать, и он знал, сколько предстоит возни.
— Боюсь, что починить его обойдется дороже, чем купить новый, — заметил он. — Вам и в самом деле нужно купить новый. Этот уже устарел и…
— Генри говорит то же самое, — резко перебила его Эби. — Он хочет купить один из самых новомодных цветных телевизоров. Но я не желаю расставаться с моим. Ведь здесь есть все — и радио, и проигрыватель, а кроме того, дерево и фасон подходят к моей мебели.
— Я знаю, — сказал Тэн.
Он уже не раз все это слышал.
“Бедняга Генри, — подумал он. — Что за жизнь? С утра он крутится на своем заводе счетных машин, и еще дома эта ведьма”.
— Бизли, — приказала Эби голосом сержанта, проводящего учение, полезай наверх и распакуй телевизор.
— Хорошо, мэм.
Бизли был высокий, неуклюжий парень с туповатым выражением лица.
— Смотри, осторожно. Не поцарапай его.
— Хорошо, мэм, — ответил Бизли.
— Я помогу тебе, — предложил Тэн.
Они вдвоем влезли в кузов и начали разматывать одеяла.
— Он тяжелый, — предупредила Эби. — Будьте осторожны.
— Хорошо, мэм, — сказал Бизли.
Телевизор и впрямь был очень тяжелым. Бизли и Тэн с трудом распеленали его и по черному ходу перенесли в подвал под лестницей.
Эби глазами хищной птицы следила за тем, чтобы они не поцарапали ценное дерево.
В подвале Тэн устроил мастерскую и одновременно выставку мебели. В одном углу стояли скамьи, станок, и весь пол был заставлен ящиками с гвоздями, проволокой, инструментами. В другом — разместилось собрание ветхих стульев, покосившиеся спинки кроватей, старинные высокие комоды и не менее древний низкий шкафчик, старый ящик для угля, железные каминные решетки и еще много всякого хлама, купленного по случаю.
Они осторожно опустили телевизор на пол. Эби следила за ними сверху.
— У вас новый потолок, Хайрам? — взволнованно спросила она. — Теперь здесь стало совсем хорошо.
— Что? — поинтересовался Тэн.
— Потолок, я сказала. Вы сделали потолок?
Тэн поднял голову и увидел, что над ним был потолок, которого он никогда не делал.
Он проглотил слюну и на минуту опустил голову. Когда он снова поднял глаза, ничего не изменилось — потолок был на месте.
— Это не панельная обшивка, — с восхищением отметила Эби. — Совсем не видно швов. Как вам это удалось, Хайрам?
Тэн снова проглотил слюну, прежде чем обрел дар речи.
— Как-то придумал, — произнес он слабым голосом.
— Вы должны прийти к нам и сделать то же самое у нас в подвале. У нас прекрасный подвал. Бизли сделал потолок в бильярдной, но вы сами знаете, чего стоит работа Бизли.
— Да, мэм, — виновато проговорил Бизли.
— Я вам тоже сделаю, когда будет время, — пообещал Тэн. Он готов был пообещать все что угодно, лишь бы скорее их выпроводить.
— У вас было бы куда больше времени, если бы вы без конца не таскались по округе и не скупали всякую рухлядь, которую вы зовете старинной мебелью, — сказала Эби ледяным тоном. — Вы еще можете надуть горожан, которые сюда приезжают, но не меня.
— На некоторых вещах я иногда зарабатываю кучу денег, — спокойно ответил Тэн.
— И теряете последнюю рубашку на всем остальном.
— У меня здесь есть старый фарфор. Это то, что вам нужно, — предложил Тэн. — Я нашел его несколько дней назад и заплатил недорого. Могу вам уступить.
— Я не собираюсь ничего покупать, — процедила Эби, поджав губы. Она повернулась и стала подниматься по лестнице.
— Она сегодня не в духе, — заметил Бизли. — Встала с левой ноги. Если заведется с утра, то так всегда и бывает.
— Да не обращай на нее внимания, — посоветовал Тэн.
— Я пытаюсь, но это очень трудно. Тебе случайно не нужен помощник? Ты можешь мне платить совсем немного.
— К сожалению, не нужен, Бизли. Знаешь, старина, приходи как-нибудь вечерком, сыграем в шашки.
— Приду, Хайрам. Знаешь, ты первый человек, который меня пригласил. Все остальные только кричат на меня или смеются надо мной.
Сверху донесся сердитый голос Эби.
— Где ты застрял, Бизли? Целую вечность готов стоять и чесать языком, а ковры еще не выбиты.
— Да, мэм, — сказал Бизли и стал подниматься по лестнице.
Уже сидя в грузовике, Эби громко спросила:
— Тэн, вы скоро почините телевизор? Без него как-то пусто в доме.
— В два счета сделаю, — откликнулся Тэн.
Он стоял и смотрел, как они отъезжали, потом оглянулся, ища Таузера, но пса нигде не было видно. “Снова сидит у норы в лесу за дорогой, — подумал Тэн. — Убежал голодный”.
Когда Тэн вернулся на кухню, чайник прыгал на плите. Тэн насыпал в кофейник кофе и залил его кипятком. Потом спустился вниз.
Потолок был на месте. Тэн включил все лампы и, не сводя с него глаз, обошел подвал.
Потолок был сделан из какого-то блестящего белого материала, на вид полупрозрачного, просвечивающего изнутри, но не насквозь. Самое удивительное, что на нем не было ни одного шва: обшивка аккуратно охватывала водопроводные трубы и весь свод.
Тэн встал на стул и постучал костяшками пальцев по перекрытию. Раздался звон, словно постучали по тонкому бокалу.
Он слез и долго стоял, качая головой. Все это было совершенно непонятно. Вчера он провозился здесь целый вечер, чинил садовую косилку Бейнкера Стивенса. И готов поклясться, что перекрытия не было.
Тэн порылся в ящике и нашел дрель, потом отыскал самое маленькое сверло и вставил его в патрон. Затем всунул вилку в розетку, снова взобрался на стул и приставил сверло к потолку. Жужжащая сталь скользнула по поверхности, не оставив на ней и следа. Он выключил дрель и внимательно осмотрел потолок. Ни одной царапины. Тэн снова пробовал сверлить, изо всех сил нажимая на дрель. Вдруг раздался треск — кончик сверла отскочил и ударился о стену.
Тэн спрыгнул со стула, нашел новое сверло, вставил его и стал медленно подниматься по лестнице, пытаясь обдумать все спокойно, но мысли путались. Если он, Тэн, еще не окончательно спятил, он мог чем угодно поклясться, что не делал этого потолка.
Вернувшись в гостиную, он отогнул конец старого выцветшего ковра, включил дрель и, став на колени, начал сверлить пол. Сверло легко прошло сквозь старый дубовый паркет и остановилось. Тэн надавил сильнее, но инструмент крутился на месте.
Но ведь под этим деревом ничего нет, ничего, что могло бы задержать сверло. Пройдя паркет, оно попадает в пустое пространство между балками.
Тэн выключил дрель и отложил ее в сторону. Потом пошел на кухню. Кофе уже вскипел. Но прежде чем налить себе, Тэн выдвинул ящик стенного шкафа и достал оттуда карманный фонарь. Затем вернулся в комнату и осветил высверленную в полу дыру. На дне ее что-то блестело.
Тэн снова вернулся в кухню, нашел вчерашние черствые пышки и налил в чашку кофе.
Сидя за кухонным столом и жуя пышки, Тэн пытался спокойно все обдумать. Он понимал, что сейчас бессилен что-либо сделать, даже если весь день будет ходить и гадать, что же произошло под лестницей. Его душа янки и бизнесмена восставала против такой бессмысленной траты времени. Нужно еще посмотреть ясеневую кровать с пологом, пока ее не зацапал какой-нибудь беспардонный городской маклер. Такая штука, если все сложится удачно, должна пойти по хорошей цене. Можно заработать кучу денег, если все делать с головой.
“Не исключено, — подумал Тэн, — что эту кровать удастся еще и обменять на что-нибудь. Получил же я в прошлом году настольный телевизор за пару коньков. Эти люди в Вудмене рады будут получить в обмен на кровать отремонтированный телевизор. Телевизор совсем как новый. А на этой кровати никто не спит. Вряд ли они догадываются об ее истинной стоимости”.
Тэн торопливо доел пышку, выпил еще чашку кофе, потом сложил на тарелку остатки еды для Таузера и выставил ее за дверь. Затем спустился в подвал, достал телевизор и погрузил его в свой пикап. Подумав, он сунул в машину отремонтированное охотничье ружье, еще вполне пригодное для охоты, если не стрелять из него большими зарядами, а также кое-какие мелочи для обмена.
Вернулся Тэн поздно: день был трудный, хотя закончился вполне удачно. В машине, помимо кровати с пологом, находились еще качалка, экран для камина, кипа старых журналов, старинная маслобойка, комод орехового дерева и кресло семнадцатого века, которое незадачливый реставратор покрыл слоем бледно-зеленой краски. За все это Тэн отдал телевизор, охотничье ружье и еще приплатил пять долларов. Но забавнее всего то, что там, в Вудмене, сейчас, очевидно, покатываются со смеху, вспоминая, как ловко они его надули.
Ему стало стыдно — они славные люди и так хорошо его приняли, и даже оставили обедать. А потом сидели и разговаривали с ним, показывали ферму и приглашали заходить, если он будет в их краях.
На это ушел весь день, и Тэну было жаль времени. Но он тут же подумал, что, может быть, стоит убить день и заработать репутацию человека, который страдает разжижением мозгов и не понимает, что такое доллар. Это поможет ему когда-нибудь провернуть еще не одно дельце в этих местах.
Открыв заднюю дверь, он услышал громкие и ясные звуки. Телевизор… С чувством, близким к панике, Тэн спустился по лестнице в подвал. После того, как сегодня был продан настольный телевизор, внизу оставался только телевизор Эби, а он — уж это Тэн знал наверняка — не работал.
Это был действительно телевизор Эби. Он стоял на том же месте, куда они с Бизли поставили его утром, и на экране виднелось… цветное изображение.
Цветное изображение!
Тэн остановился на нижней ступеньке и, чтобы не упасть, оперся на перила.
Экран прекрасно передавал цвет.
Тэн осторожно приблизился к телевизору, обошел его кругом. Кто-то снял заднюю стенку и прислонил ее к скамье. Внутри телевизора перемигивались веселые огоньки.
Тэн присел на корточки и стал разглядывать светящиеся детали. Все они были какие-то диковинные. Тэн много раз чинил этот телевизор и полагал, что знает, как он выглядит изнутри. Теперь все было по-другому, но что именно изменилось, Тэн не мог сказать.
На лестнице раздались тяжелые шаги, и дружелюбный голос пробасил:
— Хайрам, я вижу, вы уже починили телевизор.
Тэн выпрямился от неожиданности и застыл в напряженной позе, совершенно утратив дар речи.
Наверху, широко расставив ноги и весело улыбаясь, стоял Генри Хортон. Вид у него был довольный.
— Я говорил Эби, что вы еще не могли закончить ремонт. Но она велела мне зайти. Послушайте, Хайрам, это что — цвет? Как вам это удалось это сделать, старина?
Тэн слабо улыбнулся.
— Я только кончил возиться.
Генри, тяжело ступая, спустился с лестницы и остановился перед телевизором. Заложив руки за спину, он смотрел на экран властным взглядом человека, привыкшего отдавать приказания. Затем медленно покачал головой.
— Я никогда бы не подумал, что это возможно, — сказал он.
— Эби упомянула в разговоре, что вы хотите цветной.
— Да, конечно. Безусловно, я говорил. Но я не думал о моем старом телевизоре. Никак не ожидал, что его можно переделать на цветной. Как вам это удалось, Хайрам?
— Я не смогу вам точно сказать, — пробормотал Тэн.
И это было чистейшей правдой.
Под одной из скамеек Генри заметил бочонок с гвоздями, выкатил его и поставил перед своим допотопным телевизором. Потом осторожно опустился на бочонок и, усевшись поудобнее, с наслаждением стал смотреть на экран.
— Обычная история, — заметил он. — Вот есть такие люди, как вы, янки-ремесленники. Правда, они не так уж часто встречаются. Вечно возятся с чем-то, хватаются то за одно, то за другое, а потом глядишь — что-то придумали, хотя часто и сами толком не понимают, что и как у них получилось.
Он сидел на бочонке и смотрел на экран.
— Чудесная вещь, — продолжал он, — по цвету куда лучше, чем телевизоры, которые я несколько раз видел в Миннеаполисе. Скажу вам честно, Хайрам, ни один из них этому и в подметки не годится.
Тэн вытер лоб рукавом. Он весь взмок. Здесь внизу становилось жарковато.
Генри достал из кармана большую сигару и протянул ее Тэну.
— Нет, спасибо. Я не курю.
— Вероятно, умно делаете. Отвратительная привычка.
Хортон сунул сигару в рот и стал ее жевать.
— Каждому свое, — торжественно произнес он, — и когда требуется сделать этакое, вы именно тот человек, который нужен. Вы мыслите механическими и электронными схемами. А я в этом ни черта не понимаю. Сам занимаюсь счетными машинами, а ничего в них не смыслю. Я подбираю людей, которые знают в этом толк, а сам не умею распилить доску или вытащить гвоздь. Но зато я могу организовать дело. Помните, Хайрам, как все веселились, когда я начал строить завод?
— Помню. Во всяком случае, некоторые.
— Они неделями ходили, отворачивая физиономии, чтобы не расхохотаться. Разве не говорили: “О чем думает Генри, когда строит завод счетных машин здесь, в глуши? Не собирается ли он конкурировать с большими заводами на Востоке?” Замолчали они только тогда, когда я продал полторы дюжины приборов и получил заказы на два года вперед.
Генри вынул из кармана зажигалку и осторожно зажег сигару, не сводя глаз с экрана.
— Это дело может оказаться очень денежным, — рассудительно произнес он. — Любой телевизор можно приспособить, если его немного переделать. Коли вы эту развалину сделали цветной, значит, можно наладить любой телевизор. — Не выпуская изо рта сигары, он громко хмыкнул. — Если бы в “Радио корпорейшн” знали, что здесь происходит в эту минуту, они не выдержали бы и перерезали себе глотку.
— Но я и сам не знаю, как я это сделал, — сказал Тэн.
— Отлично, — обрадовался Генри. — Я завтра же возьму приемник на завод и дам его ребятам. Пусть разберутся, что вы тут наворотили.
Он вынул изо рта сигару и внимательно посмотрел на нее, потом сунул обратно.
— Как я вам уже говорил, Хайрам, разница между нами в том, что вы умеете что-то делать руками, но не используете своих возможностей. Я же в отличие от вас ничего не в состоянии сделать, но зато могу все устроить после того, как вещь готова. Вот увидите, стоит нам взяться за это дело, и вы будете утопать в долларах.
— Но я не знаю, должен ли…
— Не беспокойтесь. Предоставьте это мне. У меня есть завод и необходимые средства. Мы договоримся.
— Это очень любезно с вашей стороны, — машинально ответил Тэн.
— Ну, что вы? Не стоит говорить об этом, — снисходительно сказал Генри. — Это мне должно быть неудобно лезть в ваши дела, но когда пахнет большими деньгами, во мне просыпается хищник.
Он сидел на бочонке, курил и следил за цветным изображением.
— Знаете, Хайрам, — проговорил он. — Я часто думаю об одном деле, но все руки не доходят. У меня на работе есть старая счетная машина. Мы все равно должны будем ее списать, чтобы освободить помещение. Это одна из наших ранних и неудачных экспериментальных моделей. Ясно, что сейчас она уже ничего не стоит. Это довольно сложная штука. И никто ничего из нее так и не смог сделать. Несколько раз мы пытались к ней подступиться, но, видно, так и не нашли верного решения. А может быть, и правильно делали, да нет хорошего специалиста. Она и стоит в углу все эти годы. Давно бы надо выкинуть ее на свалку, но что-то мешало мне это сделать. И вот я подумал — не могли бы вы с ней повозиться?
— Не знаю, — ответил Тэн.
— Я не требую никаких обязательств, — великодушно заявил Генри. Выйдет — хорошо. Возможно, что и вы ничего не сделаете, и, откровенно говоря, я был бы удивлен, если бы что-нибудь получилось. Но попытка не пытка. Вы можете, если понадобиться, разобрать машину и использовать детали для ремонта. Там одного оборудования на несколько тысяч долларов. Вам могут пригодиться части.
— Да, это интересно, — без особой радости откликнулся Тэн.
— Вот и прекрасно, — весело подхватил Генри, вложив в это “прекрасно” весь запас недостающего Тэну энтузиазма. — Я завтра пришлю своих парней с грузовиком. Эта штука тяжелая, нужно много рабочих. Они помогут выгрузить машину и перенести ее в подвал.
Генри осторожно поднялся и стряхнул с колен пепел.
— А заодно попрошу ребят забрать и телевизор, — произнес он. — Скажу Эби, что вы его еще не починили. Если я притащу телевизор домой, она тут же в него вцепится.
Тэн видел, как Генри тяжело поднялся по ступенькам, затем хлопнула дверь.
Он стоял в темноте и смотрел, как Генри пересек двор вдовы Тейлор и исчез за соседним домом. Глубоко вдохнув свежий ночной воздух, он помотал головой, надеясь, что хоть немного прояснится в мозгу. Но это не помогло голова по-прежнему гудела. Слишком много событий за один день, слишком много — сперва потолок, а теперь телевизор. Может быть, когда он выспится хорошенько, то будет в состоянии разобраться во всем.
Из-за угла вышел пес и, ковыляя, медленно взобрался по ступенькам и встал рядом с хозяином. С головы до кончика хвоста он весь был забрызган грязью.
— Видно, и у тебя тоже был хороший денек, — заметил Тэн. — Все как по-писаному — никакого сурка ты не поймал.
— Гав, — печально ответил Таузер.
— Ничем ты от нас не отличаешься. Точь-в-точь, как мы с Генри, да и все остальные тоже. Вот ищешь и думаешь, будто знаешь, что ищешь. А на самом деле и понятия не имеешь, за чем ты охотишься, — мрачно заключил Тэн.
Таузер вяло ударил хвостом по крыльцу. Тэн открыл дверь, посторонился и, пропустив пса вперед, вошел за ним следом.
Он пошарил в холодильнике и отыскал там пару ломтиков мяса, засохший кусок сыру и полкастрюли вареных макарон. Сварив кофе, Тэн разделил ужин с Таузером.
После еды Тэн спустился вниз и выключил телевизор. Затем достал лампу с рефлектором, вставил вилку в штепсельную розетку и осветил внутренность телевизора. Присев на корточки с лампой в руках, Тэн пытался понять, что же произошло с этой развалиной. Теперь она выглядела совсем по-другому, но определить, в чем заключалась разница, было нелегко. Что-то произошло с лампами — они странным образом изогнулись. Кроме того, кто-то вставил в схему маленькие белые металлические кубики. Они, казалось, были расположены без всякой системы. Монтаж схемы тоже изменился, появились какие-то новые цепи. Чувствовалось, что все это было сделано наспех. Кому-то понадобилось как можно быстрее включить телевизор, и этот “кто-то” починил его на скорую руку.
“Кто-то”, — подумал Тэн. — Но кто же этот “кто-то”? Тэн обошел помещение, заглядывая во все углы, и вдруг почувствовал, как мурашки забегали у него по спине.
Шкафчик был снят со стены и придвинут к скамейке. Шурупы, которыми была привинчена крышка, лежали аккуратно в ряд на полу. Собрав телевизор на скорую руку, неизвестные мастера сделали все намного лучше, чем было прежде.
“Если это называется на скорую руку, можно себе представить, что бы они сделали, будь у них время”, — подумал Тэн.
Но, конечно, у них не было времени. Они испугались, заслышав его шаги, и не успели поставить крышку на место.
Тэн встал: ноги были как деревянные.
Утром потолок, а теперь телевизор Эби.
И потолок, коли вдуматься хорошенько, не был простым перекрытием. Еще одна прокладка, если эту штуку можно назвать прокладкой, оказалось, была положена под пол, там, где между балками было пустое пространство. Именно на эту вторую прокладку и наткнулся Тэн, когда пытался сверлить пол.
Интересно, всюду ли такая прокладка?
Было ясно только одно — в доме, кроме него и Таузера, находился кто-то посторонний.
Таузер услышал, учуял — ощутил его присутствие и потому так яростно царапал пол у двери, как будто перед ним была нора сурка.
Но теперь Тэн знал наверняка — это был не сурок.
Он убрал лампу и поднялся наверх.
Таузер лежал, свернувшись калачиком, на ковре у качалки и при виде хозяина приветливо застучал хвостом. Тэн остановился и посмотрел на пса. Таузер ответил ему сытым сонным взглядом, вздохнул и закрыл глаза.
Если утром Таузер что-то слышал или чуял, то сейчас ничто не тревожило его сон.
Тут Тэн вдруг вспомнил: днем он налил чайник, чтобы вскипятить воду для кофе, включил плиту, и впервые она зажглась без фокусов — ее даже не пришлось толкать ногами.
Он проснулся утром — кто-то сжал его ноги. Он испуганно сел. Но это был только Таузер, который ночью забрался к нему в постель и устроился в ногах. Пес тихонько заскулил, его задние лапы дернулись, как будто он во сне гнался за кроликом.
Тэн высвободил ноги и протянул руку за одеждой. Было еще рано, но он вспомнил, что вся мебель, привезенная накануне, так и осталась на грузовике. Нужно было стащить ее вниз и уже потом приступать к реставрации.
Таузер продолжал спать.
Тэн прошел на кухню и выглянул в окно. На крыльце у черного хода, скорчившись, сидел Бизли, “универсальный” слуга Хортонов.
Тэн открыл дверь, чтобы узнать, в чем дело.
— Я ушел от них, Хайрам, — сказал Бизли. — Она все время ругала меня. Я никак не мог ей угодить. Плюнул и ушел.
— Ну, заходи, — предложил Тэн. — Надеюсь, ты не откажешься от завтрака и кофе?
— Я все думаю, Хайрам, не остаться ли мне на несколько дней здесь у тебя, пока я не найду место.
— Там будет видно, — заметил Тэн. — Сначала давай позавтракаем.
Все это ему не нравилось, очень не нравилось. Через час прилетит Эби, устроит скандал и будет обвинять его в том, что он сманил Бизли. Ведь Бизли, несмотря на свою тупость, делал всю черную работу и безропотно сносил ругань и придирки. В поселке не найдется другого человека, который стал бы работать у Эби Хортон.
— Твоя матушка всегда угощала меня печеньем, — сказал Бизли. — Она была очень хорошая женщина, Хайрам.
— Это правда, — согласился Тэн.
— Моя мать говорила, что вся ваша семья — это настоящие люди, не чета тем, кто больше всех в поселке задирает нос. Она говорила, что вы были среди первых поселенцев. Это правда, Хайрам?
— Не самые первые, но этот дом стоит здесь почти сто лет. Мой отец любил говорить, что не было ночи, когда хотя бы один Тэн не ночевал под его крышей. Мне кажется, все это имело большое значение для моего отца.
— Должно быть, приятное чувство. Ты можешь гордиться своим домом, Хайрам.
— Не то слово. Я как-то очень сроднился с этим домом. Даже не могу представить себя в другом месте.
Тэн включил плиту, подошел к крану и налил в чайник воды. Потом он пнул ногой плиту, но спираль и без того начала краснеть.
“Второй раз подряд включаю, и она действует, — подумал Хайрам. — Сама исправилась”.
— Какой у тебя шикарный приемник, Хайрам, — сказал Бизли.
— Он никуда не годится. Не работает. Все нет времени починить.
— А по-моему, работает, Хайрам. Я только включил, и он сразу же начал нагреваться.
— Нагреваться? А ну-ка пусти! — закричал Тэн.
Бизли не ошибся — из приемника послышалось легкое потрескивание, затем прорвался голос, который все усиливался по мере того, как нагревались лампы.
Слов он не мог разобрать.
— А по-какому они говорят? — спросил Бизли.
— Не знаю, — с отчаянием ответил Тэн.
Сначала телевизор, потом плита, а теперь приемник.
Он начал яростно крутить ручку, но стрелка не побежала, а поползла по шкале. В эфире быстро сменялись голоса, музыка.
Тэн подстроился к какой-то станции — говорили на незнакомом языке. И вдруг он словно прозрел: да это же всеволновый супер, один из тех, что рекламируют на обложках модных журналов, стоит перед ним на кухонном столе, на месте его дешевенького приемника.
Поднявшись, Тэн предложил Бизли:
— Поищи, может, поймаешь что-нибудь на английском, пока я поджарю яичницу.
Он включил вторую горелку, достал с полки сковородку, поставил ее на плиту и вынул из холодильника мясо и яйца.
Бизли поймал наконец какой-то джаз.
— Ну, как? — спросил он.
— Превосходно, — ответил Тэн.
Таузер вышел из спальни, зевая и потягиваясь. Он направился к двери, всем своим видом показывая, что хочет выйти. Выпуская его, Тэн посоветовал:
— На твоем месте я плюнул бы на сурка. Тебе придется обшарить весь лес, чтобы найти его.
— А он ищет не сурка, Хайрам, — заметил Бизли.
— Ну, кролика.
— И не кролика. Я вчера улизнул, когда Эби думала, что я выбиваю ковры. Из-за этого-то она и разошлась.
Тэн проворчал что-то, выливая яйца на сковородку.
— Так вот, я смылся и пошел на то место, где рыл Таузер. Я с ним поговорил, и он сказал мне, что это и не сурок, и не кролик, а что-то другое. Я залез в яму и помог ему копать. Он выкопал там какую-то штуку, похожую на старый бак. Кто-то зарыл ее здесь, в лесу.
— Таузер не мог откопать бак. Его интересуют только кролики и сурки.
— Он трудился вовсю, — настаивал Бизли. — И был очень взволнован.
— Может быть, сурок выкопал себе нору под этим баком?
— Может, и так, — сказал Бизли.
Он покрутил приемник — послышалась дикая музыка, ее сопровождал голос комментатора.
Тэн разложил мясо и яичницу по тарелкам, поставил их на стол, налил по большой чашке кофе и стал намазывать гренки маслом.
— Ну, нажимай, Бизли, — предложил он.
— Я очень благодарен тебе, Хайрам, за твою доброту, я сразу же уйду, как только найду работу.
— Но я ведь еще ничего не обещал…
— Знаешь, временами, когда мне кажется, что у меня на свете нет ни единого друга, я вспоминаю твою матушку. Она всегда была добра ко мне.
— Ну ладно, хватит об этом, — бросил Тэн, чувствуя, что сдается.
Он поставил на стол новую порцию хорошо поджаренных гренок и банку с вареньем и, наконец, сел к столу и начал есть.
— Может быть, я могу тебе чем-нибудь помочь? — спросил Бизли, стирая тыльной стороной ладони остатки яичницы с подбородка.
— Там у меня на дороге стоит куча мебели. Помоги снести ее под лестницу.
— С радостью, — откликнулся Бизли. — Ведь я здоровый и сильный и никакой работы не боюсь. Я только не люблю, когда меня пилят.
После завтрака они стащили мебель под лестницу.
С креслом семнадцатого века им пришлось повозиться, оно было очень громоздким.
Когда они, наконец, кончили, Тэн внимательно осмотрел кресло. “Человек, заляпавший краской чудесное вишневое дерево, должен был бы ответить за это”, подумал он.
Он сказал Бизли:
— Придется снять краску, причем очень осторожно. Нужно взять растворитель, обмотать шпатель тряпкой и просто протирать поверхность. Хочешь попробовать?
— Конечно, Хайрам. А что у нас будет на ленч?
— Не знаю, — ответил Тэн. — Что-нибудь соорудим. Неужели ты голоден?
— Думаешь, легко таскать эти вещи?
— Там в кухне на полке банка с печеньем, — заметил Тэн. — Пойди и возьми.
Когда Бизли поднялся наверх, Тэн медленно обошел подвал. Потолок был на месте. Все остальное тоже.
А может быть, телевизор, плита и радио — просто “их” способ расплатиться со мной за квартиру? “Если это так, — подумал он, — пусть бы они пожили здесь подольше”.
Он посмотрел вокруг и не обнаружил ничего подозрительного, затем поднялся наверх и позвал Бизли.
— Пойдем в гараж. Поищем какой-нибудь растворитель, и я покажу тебе, как им пользоваться.
Бизли с запасом печенья в руках покорно поплелся за ним. Свернув за угол, они услышали приглушенный лай Таузера. Тэн прислушался, и ему показалось, что пес охрип.
“Третий день, а может быть, даже четвертый. Если не принять мер, этот дурак совсем изведется”, — подумал он.
Тэн зашел в гараж и вернулся оттуда с двумя лопатами и киркой.
— Пошли, — бросил он Бизли. — Нужно кончать, а то покоя не будет.
Таузер произвел в лесу настоящие раскопки. Пса почти не было видно из вырытой им ямы торчал лишь самый кончик хвоста, который, как всегда, подрагивал.
Бизли сказал правду: эта странная штука действительно напоминала бак. Часть его выглядывала из ямы.
Таузер выбрался наверх и сел, тяжело дыша — на усах налипла грязь, язык свисал набок.
— Он говорит, что пора нам принять участие в этом деле, — произнес Бизли.
Тэн обошел яму и стал на колени. Затем попытался рукой стряхнуть землю с выступающей из ямы части бака, но прилипшая глина затвердела и плохо поддавалась. На ощупь казалось, что бак был сделан из какого-то тяжелого металла.
Тэн взял лопату и стукнул ею по баку. Раздался звон металла.
Они дружно взялись за работу, снимая лопатами слой почвы над баком. Бак оказался больше, чем они думали, и понадобилось немало времени, чтобы откопать его. Но это было далеко не все: нужно было очистить всю поверхность от приставшей к ней земли.
— Я голоден, — пожаловался Бизли.
Тэн взглянул на часы. Почти час.
— Беги домой, — предложил он Бизли. — И найди себе что-нибудь в холодильнике. Там есть молоко.
— А ты, Хайрам, — ты разве не голоден?
— Ну, принеси мне сэндвич и посмотри, нет ли там мастерка.
— А для чего тебе мастерок?
— Я хочу соскрести грязь с этой штуки и посмотреть, что это такое.
Он опустился на колени рядом с выкопанным предметом и смотрел, как Бизли исчез в лесу.
— Таузер, — заметил он, — это самая странная штука из всех, которые ты когда-либо выкапывал.
“Когда от страха места себе не находишь, остается только одно. Обратить все в шутку”, — подумал Тэн.
Бизли, конечно, не испугался. У него недоставало воображения, чтобы бояться непонятных вещей.
Тэн осмотрел бак: он был овальной формы, не менее семи метров в высоту и четырех в поперечнике. “Целая комната, — подумал он. — В Уиллоу Бенде никто сроду не видывал такой штуки”.
Он вынул из кармана складной нож и очистил от глины кусочек поверхности. Бак был сделан из какого-то диковинного материала, неизвестного Тэну, похожего на стекло.
Тэн продолжал соскребать грязь с бака, пока не очистил кусок величиной с ладонь.
Теперь Тэн почти не сомневался: все же это был не металл, а полупрозрачное вещество, скорее напоминавшее стекло, из которого делают кубки и вазы. Тэн вечно за ними охотился — любители сходят с ума по такому стеклу и платят бешеные деньги.
Тэн закрыл нож, спрятал его в карман и присел на корточки, чтобы получше рассмотреть находку Таузера.
В нем росла уверенность: существа, поселившиеся в его доме, прибыли именно в этой штуке, откуда бы они не явились — из космоса или из какого-нибудь другого времени. Он сам удивился своим мыслям — раньше он ни о чем таком не думал.
Тэн взялся за лопату. На этот раз он стал копать глубже, подрывая закругленный край незнакомого предмета, все еще крепко сидящего в земле.
Он спрашивал себя — что ему говорить обо всем этом и говорить ли вообще. Может быть, самое правильное — засыпать всю эту штуку землей, чтобы ни одна живая душа не узнала?
Бизли, конечно, будет болтать. Но кто обращает внимание на то, что несет Бизли? Все в Уиллоу Бенде знали, что Бизли тронутый.
Наконец, вернулся Бизли. В старой газете он принес три неумело сделанных сэндвича и почти полную бутылку молока.
— Да ты, как я вижу, не очень торопился, — без раздражения заметил Тэн.
— А мне было интересно.
— Что именно?
— Приехали три больших грузовика и привезли какие то тяжелые вещи. Два или три больших шкафа и еще кучу всякого барахла. Они все поставили в подвал. Ты знаешь телевизор Эби? Они его забрали. Я им говорил, чтобы они не брали, а они все равно взяли.
— Совсем забыл, — спохватился Тэн. — Генри предупреждал, что пришлет счетную машину, а я забыл.
Он съел сэндвичи, разделив их с Таузером, который в порыве благодарности измазал его маслом.
Покончив с едой, Тэн поднялся и взял в руки лопату.
— А теперь за работу, — предложил он. — Мы должны кончить.
— Но в подвале-то все так и стоит.
— Подождет, — ответил Тэн. — Нужно развязаться с этим делом.
Когда они кончили копать, было совсем темно. Тэн устало оперся на лопату.
Четыре метра на семь в поперечнике и три в высоту — и все из матового стекла, звенящего от прикосновения лопаты. “Должно быть, они совсем маленькие, — подумал Тэн. — Иначе как бы они уместились в этом ящике, особенно если их много. Неизвестно, какой путь им пришлось проделать. Но все же они как-то разместились. Значит, все у них было предусмотрено. Не будь они такими крошечными, они не смогли бы забраться в щели между балками пола (при условии, что они вообще реально существуют и все это не сплошная чушь)”.
Если они и побывали в доме, то ясно, что сейчас их там нет. Таузер чуял или слышал что-то утром, а сейчас он был совсем спокоен.
Тэн вскинул лопату на плечо и прихватил с собой кирку.
— Двинулись, Бизли, — кивнул он. — День был длинный и тяжелый.
Пройдя напрямик через кустарник, они вышли на дорогу. В ночной тьме то там, то здесь мелькали светлячки, уличные фонари покачивались от легкого летнего ветерка. Звезды были яркие и четкие.
“Возможно, они еще в доме, — подумал Тэн. — Наверное, поняли, что Таузер их учуял, и что-нибудь сделали, чтобы он больше не ощущал их присутствия”.
“Вероятно, они хорошо приспосабливаются. Похоже, что так. С какой легкостью они устроились в человеческом жилье”, — подумал он мрачно.
Они с Бизли шли в темноте по усыпанной гравием дорожке, ведущей в гараж. Нужно было положить инструменты. Но странное дело — гаража не оказалось.
Не было гаража, не было и фасада дома: дорожка резко обрывалась, и за ней не было ничего; в том месте, где кончался гараж, стена изгибалась.
Они подошли ближе к стене и остановились в темноте, еще не веря своим глазам.
Не было ни гаража, ни порога, ни фасада дома. Будто кто-то взял противоположные углы фасада, свел их вместе, и вся передняя стена дома оказалась внутри кривизны.
Теперь Тэн стал владельцем дома с завернутым внутрь фасадом. И хотя это выглядело просто, на самом деле все оказалось сложнее — кривизна была не такой, какой следовало бы ожидать в подобном случае — длинная линия, изящно изогнутая и очень нечеткая, будто фасад совсем убрали, а оставшаяся часть дома расположилась так, чтобы как-то замаскировать это исчезновение.
Тэн выронил кирку и лопату — они со стуком ударились о твердую дорожку. Он провел рукой по глазам, будто снимая с них невидимую пелену.
Когда он убрал руку, ничего не изменилось.
Фасада по-прежнему не было.
Он несколько раз обежал вокруг дома, едва сознавая, что делает, и внутри у него рос страх.
Задняя стена была на месте. С ней ничего не произошло.
Он поднялся на крыльцо, Бизли и Таузер последовали за ним. Распахнув дверь, Тэн ворвался в переднюю, пронесся по лестнице, в три прыжка пересек кухню и бросился в гостиную, чтобы снова посмотреть, что же произошло с фасадом.
Остановившись в дверях и ухватившись за косяк, Тэн ошалело уставился в окно. Он отлично знал, что на дворе ночь, прекрасно видел светлячков в кустах и в камышах, фонари на улице, звезды в небе. Но в окна его комнаты лился поток солнечного света, а за домом лежала какая-то незнакомая страна, ничем не напоминающая Уиллоу Бенд.
— Бизли, — крикнул он. — Погляди в окно!
Бизли поднял голову.
— Интересно, что это за местность? — спросил он.
— Я и сам бы хотел это знать, — откликнулся Тэн.
Таузер нашел свою миску и, подталкивая носом, начал возить ее по всей кухне, давая этим понять Тэну, что его пора кормить.
Тэн прошел через комнату и открыл наружную дверь. Гараж был на месте. Пикап стоял, упираясь носом в открытую дверь гаража, а легковая машина, как всегда, находилась внутри.
Фасад тоже был в полном порядке, но остальное…
В двух футах от грузовика дорожка обрывалась и за ней не было ни двора, ни леса, ни дороги, а просто пустыня, покрытая галькой и песком, плоская уходящая вдаль пустыня, ровная, как пол, с редкими пятнами камней и кустами чахлой зелени. Огромное слепящее солнце висело прямо над горизонтом, который виднелся где-то очень далеко. Но самое удивительное заключалось в том, что солнце находилось на севере, где ему было совсем не место. Кроме того, оно сияло ослепительно белым светом.
Бизли вышел на порог, и Тэн увидел, что он дрожит, как испуганный пес.
— Может быть, тебе лучше вернуться и состряпать нам ужин? — мягко спросил Тэн.
— Но как же, Хайрам… — начал было Бизли.
— Все в порядке, — успокоил его Тэн. — Все будет в порядке.
— Ну, если ты так говоришь, Хайрам…
Он вошел в дом, хлопнув дверью, и через минуту Тэн услышал, как он гремит посудой на кухне.
Не удивительно, что Бизли так перепугался. Хоть кого свалит такая штука: выйти из своей парадной двери и очутиться в незнакомой стране.
Конечно, человек может и не к такому привыкнуть, но все же на это нужно время.
Тэн спустился с крыльца, прошел мимо грузовика за гараж. Огибая его, он почти надеялся увидеть знакомые дома Уиллоу Бенда — ведь когда он входил через заднюю дверь, поселок еще стоял на месте.
Но Уиллоу Бенда не было. Перед ним лежала пустыня, бесконечная пустыня.
Он обошел дом вокруг и теперь не нашел задней стены. Задняя часть дома представляла собой то же, что фасад, когда Тэн впервые увидел его, те же сведенные вместе углы. Он пошел дальше, но повсюду расстилалась пустыня. Фасад был на месте, и все оставалось по-прежнему. На обрезанной дорожке стоял грузовик, дверь гаража была открыта и внутри виднелась машина.
Тэн прошел в глубь пустыни, наклонился и зачерпнул горсть гальки. Галька была самая обыкновенная. Он присел на корточки и начал пропускать камешки сквозь пальцы.
В Уиллоу Бенде была задняя дверь его дома, а фасад исчез. А здесь, правда, непонятно как, все было наоборот: передняя дверь осталась, но отсутствовала задняя стена.
Он встал, выбросил оставшиеся камни и вытер ладони о брюки.
Уголком глаза он уловил какое-то движение на пороге — они были здесь.
Отряд крошечных зверьков, — если их вообще можно так назвать — строем спустился с лестницы. Все они были не выше десяти сантиметров и передвигались, опираясь на четыре конечности, хотя было ясно видно, что их передние конечности — не ноги, а руки. Их крысиные мордочки с длинными острыми носами отдаленно напоминали человеческие лица. Казалось, что зверьки покрыты чешуей, так как их тела при движении блестели и переливались. Хвосты зверьков, очень похожие на те проволочные закругленные хвостики, какие бывают на заводных игрушках, торчали вверх и подрагивали на ходу.
Они сошли со ступенек четким шагом, сохраняя дистанцию в полфута и держась прямо, как по линейке, двинулись в пустыню. В них чувствовалась железная целеустремленность, и тем не менее было видно, что они не очень торопятся.
Тэн насчитал шестнадцать зверьков. Он долго стоял, провожая их взглядом, пока они не растворились в пустыне.
“Вот они, мои новые жильцы, — подумал Тэн. — Это они обили потолок, починили телевизор, исправили плиту и приемник. И похоже, что они путешествовали в этом странном сосуде из матового стекла, который лежит там, в лесу. Но даже если они прибыли на Землю в этой штуке, то все равно непонятно, откуда они появились”.
Тэн поднялся на крыльцо, открыл дверь и увидел, что его гости прорезали в дверной сетке круг диаметром в пятнадцать сантиметров. “Иначе бы им не выйти, — подумал он и тут же мысленно отметил: — Как-нибудь надо выбрать время и заделать дыру”. Он вошел в дом, громко хлопнув дверью.
— Бизли! — закричал он.
Ответа не было.
Таузер выполз из под кушетки и виновато заскулил.
— Все в порядке, дружок, — сказал Тэн. — Эта компания меня тоже напугала.
Он пошел на кухню. Неяркий свет, лившийся с потолка, отражался в перевернутом кофейнике, в осколках чашки посреди пола и в опрокинутой миске с яйцами. Разбитое яйцо расплылось на линолеуме бледно-желтым пятном.
Поднявшись по лестнице, Тэн увидел, что дверь, ведущая на черный ход, почти уничтожена — ржавая металлическая сетка разорвана на куски, и рама, на которой она была натянута, расколота.
Тэн посмотрел на дверь не без восхищения.
— Вот дурни, — изумился он, — прошли сквозь дверь и даже открыть не попытались.
Он зажег свет и стал спускаться по лестнице. Но на полпути остановился в изумлении: слева от него была стена, сделанная из того же материала, что и потолок.
Перегнувшись через перила, Тэн увидел, что стена делила его мастерскую пополам — она шла от пола до потолка, перерезая подвал.
Что же осталось в мастерской?
Он вспомнил, что там стояла счетная машина, которую утром прислал Генри. Три грузовика, сказал Бизли. Три грузовика деталей попали прямо к ним в лапы.
Тэн устало опустился на ступеньки.
Должно быть, они считают его своим союзником. Не иначе, как они решили, что Тэн знает об их существовании и действует заодно с ними. Или, может быть, они решили, что он таким образом расплатится за ремонт телевизора, плиты и приемника.
Но если рассуждать последовательно — зачем они починили плиту, телевизор и приемник? Что это — своего рода плата за постой? Или просто знак дружеского расположения? А может быть, пришельцы решили попрактиковаться — проверить, смыслят ли они что-либо в технике чужого мира, посмотреть, как можно применить свои знания в условиях вновь открытой планеты?
Тэн постучал костяшками пальцев по стене у перил — белая гладкая поверхность зазвенела.
Приложив ухо к стене, он внимательно прислушался — ему показалось, что там слышен приглушенный гул, но он не был в этом совершенно уверен.
За стеной осталась садовая косилка Бейнкера Стивенса и еще много разного хлама, который нужно было чинить. “Ведь хозяева с меня шкуру сдерут, — подумал Тэн, — особенно Бейнкер Стивенс. Это ведь известный жмот”.
Бизли, наверное, совсем одурел от страха. Когда он увидел, как эти типы поднимаются по лестнице, у него последний разум отшибло, и он полез в дверь, даже не открыв ее. А теперь он, очевидно, носится по поселку и трезвонит обо всем каждому, кто захочет его слушать.
Правда, обычно никто не обращает внимания на болтовню Бизли. Но если он заладит без конца одно и то же, да еще в таком возбужденном состоянии, не исключено, что кто-нибудь да и прислушается. И тогда они ворвутся сюда, все обыщут, всюду сунут нос и, в конце концов, кто-нибудь из них зацапает все в свои руки.
А это уже их совсем не касается, повторял Тэн, чувствуя, что в нем заговорил старый бизнесмен. Сразу же за его двором начинались огромные неосвоенные пространства, и путь к ним лежал только через его дом. И вся эта земля по праву принадлежала ему. Может быть, она ни на что не годна. Ведь это пустыня. Но прежде чем ее отдать, он должен сам все посмотреть и во всем убедиться.
Он вышел из подвала и направился к гаражу.
Солнце по-прежнему находилось на севере, над самым горизонтом, и вокруг все было спокойно. Тэн нашел в гараже молоток, гвозди, несколько коротких дощечек и принес их в дом. Он заметил, что Таузер, воспользовавшись паникой, уснул на кресле с парчовой обивкой, но не стал его трогать.
Закрыв черный ход, Тэн прибил на дверь несколько платок, затем запер кухню, закрыл окна в спальне и тоже забил их досками.
Это хоть ненадолго задержит жителей поселка, сказал он себе, когда они примчатся поглазеть на то, что здесь происходит.
Он достал из шкафа свое охотничье ружье, коробку патронов, бинокль и старую флягу, которую наполнил водой из крана, и положил в мешочек продукты на дорогу для себя и Таузера, так как времени на еду уже не оставалось.
Потом Тэн прошел в комнату и согнал Таузера с кресла.
— Пошли, Тауз, — сказал он. — Пойдем сами все поглядим.
Проверив бензин — бак был почти полный, — он влез в машину и положил ружье на сиденье, рядом с собой. Таузер прыгнул вслед за ним. Затем, дав задний ход, Тэн развернулся и поехал на север через пустыню.
Машина шла легко. Почва была ровная, как пол. Иногда она становилась ухабистой, но не более чем проселочные дороги, по которым он мотался в поисках мебели.
Ландшафт оказался на редкость однообразным. Повсюду расстилалась плоская пустыня, и лишь кое-где выступали низкие холмы. Тэн все время ехал на север, держа курс по солнцу. Несколько раз он пересекал песчаные полосы — песок был твердый, хорошо спрессованный, и колеса шли легко.
Через полчаса он поравнялся с отрядом своих гостей. Шестнадцать зверьков все так же неторопливо шли строем по пустыне.
Тэн сбавил скорость и некоторое время ехал параллельно с ними. Но толку от этого не было никакого — зверьки придерживались строго определенного направления, не обращая на Тэна никакого внимания.
Увеличив скорость, Тэн обогнал их.
Солнце по-прежнему неподвижно стояло на севере. Это было очень непривычно. Может быть, подумал Тэн, этот мир вращается вокруг своей оси гораздо медленнее, чем Земля, поэтому и день здесь длиннее. Судя по тому, что солнце так долго стоит на одном месте, намного длиннее.
Согнувшись за рулем и всматриваясь в бесконечную пустыню, он впервые обратил внимание на необычность пейзажа.
Несомненно, это был другой мир. Другая планета вращалась вокруг другой звезды, и никто на Земле не знал, какое место она занимает в космосе. Но из-за странных действий шестнадцати существ, шагавших строем по пустыне, новая планета начиналась сразу же за парадной дверью его дома.
Вдалеке маячил довольно высокий холм. По мере того как Тэн приближался к холму, он начал различать на его вершине какие-то блестящие предметы. Вскоре он остановил грузовик и взялся за бинокль.
Тэн с удивлением увидел, что блестящие предметы — баки из молочно-белого стекла, точно такие же, как тот, что он нашел в лесу. Он насчитал их восемь штук. Они лежали в углублениях из серого камня и ослепительно ярко блестели на солнце. Некоторые гнезда пустовали. Тэн опустил бинокль и стоял, размышляя, стоит ли взбираться на холм, чтобы получше разглядеть их. Потом покачал головой — успеется. Сейчас лучше проехать как можно дальше. Ведь это еще не серьезная исследовательская экспедиция, а лишь предварительная разведка.
Он влез в машину и двинулся дальше, все время посматривая на указатель уровня бензина. Когда стрелка дойдет до середины шкалы, ему придется повернуть обратно, Впереди, над темной линией горизонта, Тэн заметил неясное белое облачко. Он присмотрелся внимательнее. Временами облако рассеивалось, потом снова появлялось. Из-за большого расстояния трудно было разобрать, что это такое.
Он взглянул на указатель уровня — тот показывал чуть больше половины. Тэн остановил машину и снова взялся за бинокль.
Когда он вышел, то с удивлением почувствовал, что ноги точно налиты свинцом. Он сообразил, в чем дело — ему давно следовало быть в постели. Часы показывали два. Это означало, что там, на Земле, было два часа ночи и он уже больше двадцати часов на ногах, причем большую часть времени провел в страшном напряжении, выкалывая эту странную штуку в лесу. Тэн снова поднес к глазам бинокль — белая неясная линия оказалась цепью гор. Огромная синяя скалистая гряда со сверкающими от снега вершинами высилась над пустыней. Горы были очень далеко и даже в мощный бинокль выглядели голубой туманной полосой. Тэн медленно обвел биноклем линию горизонта: по ней тянулись и тянулись горы.
Повернувшись, Тэн стал рассматривать в бинокль пустыню. Все та же плоская земля, те же одиночные холмы, та же чахлая растительность.
И дом.
Когда он опустил бинокль, руки его дрожали. Затем он снова поднес его к глазам и посмотрел еще раз. Сомнений не было — перед ним находился самый настоящий дом, очень странного вида. Он стоял у подножия холма, скрытый в тени, и поэтому его нельзя было разглядеть невооруженным глазом.
Дом был небольшой, с заостренной конусообразной крышей, и казался крепко прижатым к земле, так что чудилось, будто он, пригнувшись, ползет по пустыне. Тэн разглядел овальную дыру, должно быть, дверь, но не увидел никаких окон.
Опустив бинокль, Тэн оглянулся. “Пять или шесть километров, — подумал он. — Пикап дотянет, и если и не хватит бензина, последние несколько километров до Уиллоу Бенда можно пройти пешком”.
“Интересно, что дом только один”, — подумал Тэн. На протяжении всего пути не было видно никаких признаков жизни, не считая шестнадцати маленьких крысоподобных существ, шеренгой шагавших по пустыне: никаких искусственных сооружений, кроме этих восьми странных белых штук, лежащих в своих каменных ложах.
Тэн сел в машину и нажал на педаль акселератора. Через десять минут он подъехал к фасаду дома, стоящего в тени холма.
Он вышел из пикапа и достал ружье. Таузер прыгнул на землю, внезапно зарычал, и шерсть у него встала дыбом.
— Что случилось, дружище? — спросил Тэн.
Таузер в ответ снова зарычал.
Дом стоял безмолвный, казалось, хозяева давно покинули его.
Стены были сложены из грубых неотесанных камней, наспех скрепленных каким-то похожим на глину веществом. Крыша первоначально была покрыта дерном. Странно, откуда он взялся — во всей пустыне не существовало ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего дерн. Хотя еще можно было разглядеть места, где соединялись полосы дерна, но казалось, что это просто обожженная солнцем земля.
Дом был какой-то безликий, без всяких украшений. Видно, никто даже не пытался смягчить его суровую неуютность и сделать пригодным для жилья. Такой дом могли сложить скотоводы-кочевники. Время оставило на нем свои следы: камень расслоился и начал крошиться.
Взяв ружье под мышку, Тэн двинулся к домику. Он подошел к двери и заглянул внутрь — там было темно и тихо.
Тэн обернулся, ища Таузера. Пес забился под машину и выглядывал оттуда, тихо рыча.
— Не ходи далеко, — сказал Тэн. — Не убегай, слышишь? — Выставив ружье, он шагнул во мрак, постоял немного, чтобы глаза привыкли к темноте.
Теперь он мог разглядеть комнату, в которой находился: совсем простая, с грубой каменной скамьей вдоль одной стены. На другой темнели какие-то странные ниши, а в углу стоял деревянный предмет, но Тэн так и не понял его назначения.
“Старое покинутое жилище, давным-давно заброшенное”, — подумал он.
Может быть, в какие-то далекие времена, когда пустыня была богатой и цветущей, здесь жило пастушье племя.
В углу была еще одна дверь. Распахнув ее, Тэн услышал слабый приглушенный стук и еще какой-то звук — будто шум падающего дождя. Из открытой двери, ведущей куда-то вглубь, потянуло морским воздухом, и Тэн так и застыл в изумлении посреди комнаты.
Еще один дом, ведущий в другой мир!
Он медленно вышел в открытую дверь и попал в туманный, пасмурный день. Потоки дождя низвергались на землю из бешено мчавшихся облаков. А в полукилометре, за полем, где в беспорядке громоздились серо-стальные валуны, лежало беспокойное море. Оно свирепо билось о берег, и фонтаны яростных брызг вздымались в воздух.
Тэн вышел из дома и взглянул на небо — дождь больно захлестал по его лицу. Воздух был промозглый и холодный, и все это место казалось каким-то таинственным, сверхъестественным. Мир, выхваченный из старой сказки о привидениях и эльфах.
Он оглянулся — ничего не было видно. Дождь заштриховал мир, который простирался за прибрежной полосой. Тэну вдруг почудилось что-то за дождем. Задохнувшись от страха, он повернулся и, спотыкаясь, бросился обратно в дом.
Новый мир отделял его от Уиллоу Бенда, а теперь появился и второй. Расстояние в два мира — это больше, чем может выдержать обыкновенный человек. Ему стало не по себе при мысли о том, как страшно одинок он сейчас, и, почувствовав, что не может дольше оставаться в этом заброшенном доме, Тэн выбежал наружу.
Солнце светило по-прежнему ярко, было тепло и приятно. Одежда Тэна промокла, и капли влаги лежали на стволе ружья.
Тэн оглянулся, ища Таузера, но собаки не было видно. Он не нашел ее и под машиной. Пес исчез.
Хозяин позвал его, но Таузер не отозвался. Голос Тэна одиноко прозвучал в окружающей пустоте и безмолвии.
В поисках собаки он обошел дом. Теперь второй двери снаружи не было. Сложенные из грубого камня стены закруглялись, изгибаясь так же странно, как и фасад его дома, а задней стены и вовсе не было.
Но Тэна это сейчас мало трогало и ничуть не удивляло — он искал пса и ни о чем больше не желал думать. Он понимал, что отъехал слишком далеко от дома, и чувствовал, как внутри у него все леденеет от страха.
Потратив на поиски три часа, он вернулся в дом, но Таузера не было и там. Тэн снова вышел в другой мир и безуспешно искал пса среди хаотического нагромождения камней. Затем пошел обратно в пустыню и направился к холму. Взобравшись наверх, он поднес к глазам бинокль. Вокруг простиралась безжизненная равнина.
Падая от усталости, спотыкаясь и засыпая на ходу, Тэн вернулся к машине.
Прислонившись к кузову, он попробовал собраться с мыслями. Продолжать поиски в таком состоянии было бесполезно. Он должен хоть немного поспать. Нужно вернуться в Уиллоу Бенд, наполнить бак, взять запас бензина, чтобы расширить радиус поисков.
Он не мог оставить пса здесь — это было немыслимо. Необходимо все обдумать и действовать разумно. Чем он поможет Таузеру, шатаясь по пустыне в таком состоянии?
Тэн завел машину и двинулся обратно к Уиллоу Бенду, ориентируясь по едва заметным следам шин на песчаных участках и все время борясь с острым желанием немедленно заснуть.
Проезжая мимо горы, на которой виднелись белые стеклянные баки, Тэн на минуту остановил машину и вышел поразмяться — иначе бы он заснул за рулем. На этот раз только семь баков лежало в гнездах. Но все это не имело значения. Главное — побороть усталость, которая все сильнее овладевала им, удержать в руках руль и дотянуть до Уиллоу Бенда. А там можно поспать немного и вновь приняться за поиски Таузера.
Примерно на полпути он увидел, что к нему приближается машина, и стал следить за ней в немом изумлении, ибо его грузовик и машина в гараже были единственным транспортом по эту сторону дома.
Он резко затормозил и вышел. Легковая машина подъехала, и из нее выпрыгнули Генри Хортон, Бизли и незнакомый человек со служебным знаком на груди.
— Ну, слава богу, нашелся! — закричал Генри, бросаясь к нему.
— А я и не терялся, — возразил Тэн. — Я возвращаюсь домой.
— Он валится с ног, — заметил незнакомец.
— Это шериф Хансон, — сказал Генри. — Мы ехали по вашим следам.
— Я потерял Таузера, — пробормотал Тэн. — Мне пришлось его оставить. Пустите. Мне нужно искать Таузера. Я сам доберусь до дома…
Тэн пошатнулся и ухватился за дверцу машины, чтобы не упасть.
— Вы взломали дверь, — обратился он к Генри. — Вы ворвались в мой дом и взяли машину.
— Мы вынуждены были это сделать, Хайрам. Мы боялись — а вдруг с вами что-нибудь случилось. Бизли все расписал так, что у нас волосы на голове стали дыбом.
— Вы лучше пересадите его в машину, — предложил шериф, — а я отведу назад грузовик.
— Но мне нужно искать Таузера.
— Прежде всего вам надо отдохнуть.
Генри схватил его под руку и повел к машине. Бизли придерживал дверцу.
— Вы знаете эти места? — прошептал Генри тоном заговорщика.
— Понятия не имею, — пробормотал в ответ Тэн. — Может быть, какой-то другой…
Генри ухмыльнулся.
— Да это, по-моему, не имеет значения. Что бы тут ни было, но нас с вами уже засекли. Мы попали в последние известия и заголовки газет. В городе полно репортеров и кинооператоров, ждут приезда начальства. Я уверен, Хайрам, это выдвинет вас…
Но Тэн уже ничего не слыхал. Он заснул раньше, чем опустился на сиденье.
Проснувшись, Тэн некоторое время лежал неподвижно. В комнате было прохладно и спокойно, шторы опущены.
“Хорошо проснуться в знакомой комнате, где провел всю свою жизнь, в доме, который принадлежит твоей семье почти столетие”, — подумал он.
Затем Тэн вдруг все вспомнил и сел на постели. И тотчас же услышал шум за окном. Он спрыгнул с кровати, отогнул угол шторы и выглянул в окно. Солдаты сдерживали толпу, заполнившую задний двор его дома и дворы соседних домов.
Тэн бросил штору и принялся искать туфли. Он так и спал — одетым. Очевидно, Генри и Бизли положили его в постель, сняв с него только башмаки. Должно быть, он еще в машине, как только Генри втолкнул его на заднее сиденье, заснул мертвым сном.
Тэн нашел башмаки на полу и, сев на кровать, принялся надевать их, лихорадочно обдумывая, что же делать дальше.
Он должен добыть где-нибудь бензин, наполнить бак и на всякий случай взять одну или две запасные канистры. Кроме того, нужно прихватить с собой воду, еду и, может быть, спальный мешок. Он твердо решил, что не вернется, пока не разыщет собаку.
Надев башмаки и завязав шнурки, Тэн вышел в гостиную. Там никого не было, но на кухне слышались голоса. Он выглянул в окно — такая же пустыня, как и прежде. Правда, солнце поднялось выше, но во дворе перед его домом все еще было утро.
Тэн посмотрел на часы. Они показывали шесть, да и по тени, на которую он обратил внимание, выглянув в окно спальни, легко было определить, что сейчас шесть часов. Должно быть, Тэн проспал около суток. Ему стало не по себе. Он не собирался столько спать и оставлять Таузера так долго одного.
Он направился в кухню. Там сидели трое — Эби, Генри Хортон и какой-то военный.
— Вот и вы, — весело воскликнула Эби. — А мы гадаем, когда вы проснетесь.
— Вы сварили кофе, Эби?
— А как же, целый кофейник. Я сейчас вам что-нибудь приготовлю.
— Только гренки, — попросил Тэн. — Некогда. Я должен ехать искать Таузера.
— Хайрам, — сказал Генри, — это полковник Райан из Национальной гвардии. Его ребята там, на улице.
— Да, я видел их из окна.
— Это было необходимо сделать, — объяснил Генри.
— Совершенно необходимо. Шериф не мог справиться. Здесь бы все разнесли на куски. Я позвонил губернатору.
— Тэн, присядьте, пожалуйста. Я хочу с вами поговорить, — объявил полковник.
— Я понимаю, — сказал Тэн, придвигая стул. — Простите, полковник, но я очень спешу, у меня пропала собака.
— То, что здесь происходит, — заметил полковник, — куда важнее любой собаки.
— Полковник, ваши слова доказывают только, что вы не знаете Таузера. Он самый лучший пес из всех, каких мне довелось держать, а уж поверьте, у меня их перебывало немало. Я его взял щенком, и все эти годы он был мне хорошим другом.
— Ну и прекрасно, — произнес полковник. — Я понимаю, он ваш друг. Но тем не менее я должен с вами поговорить.
— Сядьте и выслушайте полковника, Хайрам, — велела Эби. — Я сейчас сделаю оладьи. Генри принес с фермы какую-ту колбасу.
Дверь черного хода отворилась, и, сопровождаемый ужасным металлическим звяканьем, пошатываясь, вошел Бизли. Он нес три пустые пятигаллонные канистры в одной руке и две в другой — все они гремели и дребезжали.
— Послушайте, — закричал Тэн, — что здесь происходит?
— Успокойтесь, Тэн, — отвечал Генри. — Вы даже не знаете о проблемах, которые здесь возникли. Мы хотели принести сюда большой бак для бензина, но он не прошел. Потом пытались разобрать стену кухни и не смогли.
— Пытались что сделать?
— Разобрать стену кухни, — спокойно повторил Генри. — Через обычную дверь невозможно внести эти большие бензобаки, но как только мы начали пилить, убедились, что весь дом изнутри проложен тем же материалом, который вы использовали для потолка под лестницей. Когда мы хотели разрубить стену, топор сразу же затупился.
— Но, Генри, это мой дом, и никто не имеет права его ломать.
— Экстренный случай, — сказал полковник. — Мне хочется знать, Тэн, что это за материал, который мы так и не смогли пробить?
— Не волнуйтесь, Хайрам, — предупредил Генри. — За дверью нас ждет огромный новый мир.
— Он ждет совсем не вас. И вообще это никого не касается! — заорал Тэн.
— Но мы должны исследовать его, а для этого нам требуются огромные запасы бензина. И поскольку мы не можем внести большой бак, бензин приходится носить в канистрах. Позже мы пропустим через дом бензопровод.
— Но послушайте, Генри!..
— Мне бы хотелось, — твердо заявил Генри, — чтобы вы перестали прерывать меня и выслушали все, что я хочу сказать. Вы даже не представляете, с какими трудностями мы столкнулись в связи с организацией снабжения. Мы связаны по рукам и ногам размерами двери, мы должны запастись горючим и организовать транспорт. Легковые машины и грузовики были бы совсем не лишними. Мы должны их разобрать и протащить их по частям. Но вот самолет — проблема уже почти неразрешимая.
— Послушайте, Генри. Я не позволю тащить сюда самолет. Этот дом почти сто лет принадлежит моей семье. Я здесь хозяин, и вы не имеете права самовольно являться сюда и всем распоряжаться, да еще протаскивать через мой дом всякую дрянь.
— Ну поймите, Тэн, — плаксивым голосом произнес Генри, — нам до зарезу нужен самолет. Ведь, имея самолет, можно обследовать сразу огромную территорию.
Бизли, гремя канистрами, прошел через кухню в гостиную.
Полковник вздохнул.
— Я надеялся, мистер Тэн, что вы войдете в наше положение. Мне казалось естественным, что сотрудничество с нами в этом деле вы сочтете своим патриотическим долгом. Правительство, конечно, может воспользоваться своим правом верховной власти и конфисковать ваше владение. Но оно предпочло бы этого не делать. Я говорю сейчас неофициально, но я думаю, было бы правильным предупредить вас заранее, что власти предпочли бы прийти к дружескому соглашению.
— Сомневаюсь, — сказал Тэн наудачу, хотя сам толком ничего не знал, — что в этом случае можно применить право высшей власти. Вот если бы мой дом стоял на дороге…
— А это и есть дорога, — спокойно возразил полковник. — Прямая дорога через ваш дом в другой мир.
— Во-первых, — продолжал Тэн, — правительство еще должно доказать, что все это делается в интересах общества и что отказ владельца передать право владения государству равносилен вмешательству в действия правительства. А во-вторых…
— Мне кажется, — перебил его полковник, — правительство сможет доказать, что это делается в общественных интересах.
— Боюсь, что мне придется обратиться к адвокату, — сердито заметил Тэн.
— Если вам действительно понадобится очень хороший юрист, а я в этом уверен, то я смогу рекомендовать вам фирму, которая будет прекрасно защищать ваши интересы, притом за умеренную плату, — предложил Генри, всегда готовый прийти на помощь.
Полковник в негодовании поднялся.
— Вам придется держать ответ перед властями, Тэн. Правительство пожелает задать вам много вопросов. Во-первых, оно заинтересуется тем, как вам удалось здесь все так ловко устроить. Вы готовы ответить на этот вопрос?
— Нет, — признался Тэн. — Пожалуй, что нет.
Он с тревогой подумал — они считают, что я сделал все это сам, и накинутся на меня, как стая волков, чтобы узнать секрет. Он представил себе ФБР, государственный департамент, Пентагон и, даже не вставая со стула, почувствовал, что коленки у него дрожат.
Полковник повернулся и строевым шагом вышел из кухни.
Слышно было, как громко хлопнула задняя дверь.
Генри задумчиво посмотрел на Тэна.
— Вы и в самом деле так думаете? — спросил он. — Вы собираетесь тягаться с ними?
— Я обозлился, — ответил Тэн. — Они не имеют права являться сюда и распоряжаться в моем доме без спросу. Мне наплевать, как они к этому отнесутся. Это мой дом, я здесь родился, прожил всю жизнь, мне нравится это место и…
— Ну, конечно, — перебил его Генри. — Прекрасно понимаю ваши чувства.
— Я знаю, что это мальчишество. Коли уж они пришли, я бы ничего не имел против, если бы видел, что они хотят сесть, поговорить по-человечески и посвятить меня в свои планы. Но их даже не интересует мое мнение. Поверьте, Генри, все обстоит не так просто, как вам кажется. Независимо от того, что думают в Вашингтоне, вряд ли можно прийти и сразу захватить эту новую страну. Здесь могут произойти самые неожиданные события, и нужно все время быть начеку…
— Сидя здесь, — опять перебил его Генри, — я подумал о том, что ваша позиция очень похвальна и вы заслуживаете всяческой поддержки. Не по-соседски сидеть сложа руки и не прийти вам на помощь. Мы можем нанять целый штат блестящих юристов и выиграть дело. Потом оформить право на землю и организовать компанию по ее освоению. Нужно все сделать так, чтобы этот ваш новый мир был использован должным образом. И для меня естественно, Хайрам, поддержать вас в этом деле, стоять плечом к плечу с вами. Мы ведь уже и так компаньоны по выпуску телевизоров.
— А как насчет моего телевизора? — визгливым голосом спросила Эби, шлепнув на стол перед Тэном тарелку с оладьями.
— Эби, — терпеливо сказал Генри. — Я уже тебе объяснил, что он остался внизу за перегородкой, и сейчас трудно сказать, когда его можно будет вытащить оттуда.
— Да, я знаю, — ответила Эби. Она принесла блюдо с сосисками и разлила кофе по чашкам.
Вскоре опять появился Бизли и, громыхая канистрами, пошел к выходу.
— И вообще, как мне кажется, — заметил Генри, воспользовавшись паузой, — я в этом деле не посторонний наблюдатель. Сомневаюсь, могло ли у вас хоть что-то получиться без счетной машины, которую я вам прислал.
“Опять начинается, — подумал с тоской Тэн. — Даже Генри считает, что это сделал я”.
— Неужели Бизли вам не говорил?
— Бизли много болтал, но вы же знаете Бизли.
Предположения Тэна оправдывались. Для жителей поселка — это лишь еще одна побасенка Бизли, еще одна придуманная им небылица. Ведь не найдется никого, кто бы всерьез поверил хотя бы одному слову Бизли.
Тэн взял чашку и маленькими глотками принялся отхлебывать кофе, стараясь выиграть время для ответа. Но ничего не приходило на ум. Если он расскажет им все как есть, это будет звучать не правдоподобней, чем любая ложь.
— Мне-то вы можете признаться, Хайрам. Ведь в конце концов мы с вами компаньоны.
“Он считает меня дурачком, — подумал Тэн. — Генри воображает, что может обвести вокруг пальца любого, кого он изволит причислить к дуракам или простачкам”.
— Вы все равно не поверили бы мне, Генри, если бы я рассказал вам правду.
— Ну хорошо, — процедил Генри и поднялся с обиженным видом. — Я понимаю, с этим можно повременить.
Снова, гремя жестянками, через кухню прошел Бизли.
— Мне нужно немного бензина, чтобы ехать искать Таузера, — попросил Тэн.
— Сейчас все устрою, — мгновенно согласился Генри. — Пришлю Эрни с бензином. Можно будет пропустить шланг через дом. Я узнаю, не поедет ли кто-нибудь с вами.
— Это лишнее. Я поеду один.
— Если бы у нас был передатчик, мы могли бы с вами поддерживать связь.
— Но ведь у нас его нет, Генри, а я не могу больше ждать. Таузер где-то там совсем один.
— Понимаю. Я знаю, как вы к нему относитесь, Хайрам. Поезжайте и ищите его, если считаете это необходимым, а я пока займусь другими делами. Подыщу адвокатов, и мы составим бумаги на право освоения земель.
— Послушайте, Хайрам, — вмешалась Эби, — у меня к вам просьба.
— Да, пожалуйста.
— Не поговорите ли вы с Бизли? Глупо вести себя так. Не было никакого повода все бросать и уходить от нас. Может быть, иногда я и бываю с ним резка, но его тупость выводит из себя. Он убежал и полдня помогал Таузеру выкапывать какого-то сурка, а после…
— Хорошо, я поговорю с ним, — ответил Тэн.
— Спасибо, Хайрам. Он вас послушает. Вы единственный человек, которого он слушается. Мне так хотелось, чтобы вы починили мой телевизор, да тут началась эта заваруха. Он мне очень нужен. И комнате будто чего-то не хватает. Он очень подходит к моей мебели. Вы помните?
— Да, помню, — сказал Тэн.
— Ну так ты идешь, Эби? — спросил Генри уже в дверях. Он поднял руку и с видом заговорщика махнул Тэну.
— Увидимся позже, Хайрам. Я все устрою.
“Нисколько не сомневаюсь”, — подумал Тэн.
После их ухода он подошел к столу и тяжело опустился в кресло.
Наружная дверь хлопнула и, задыхаясь от волнения, вбежал Бизли.
— Таузер вернулся, — заорал он. — Он пришел и привел с собой большущего сурка. Ты такого еще никогда не видел.
Тэн вскочил.
— Сурка? Но ведь это не Земля. Здесь не водятся сурки.
— Иди посмотри сам, — крикнул Бизли и выбежал из комнаты. Тэн выскочил за ним.
Зверь на самом деле был похож на гигантского сурка из детской книжки. Он был ростом с человека и шел на задних лапах, пытаясь сохранить достоинство, но то и дело с опаской поглядывал на Таузера.
Таузер следовал за ним в ста шагах, видимо, предпочитая на всякий случай держаться в приличном отдалении. У него был вид хорошо обученного пастушьего пса. Настороженно пригнув голову, он готов был в любую минуту броситься на чужака.
Сурок подошел к самому дому и остановился. Потом оглянулся, посмотрел на пустыню и сел на задние лапы. Вскинув свою большую голову, он стал наблюдать за Бизли и Тэном — выразительный взгляд его темных глаз был похож на человеческий.
Тэн подбежал к Таузеру, схватил его на руки и крепко прижал его к груди. Пес завертел головой и лизнул хозяина мокрым языком прямо в лицо.
Тэн стоял с собакой в руках и глядел на гигантского сурка с чувством облегчения и благодарности.
“Все теперь стало на место, — подумал он, — раз Таузер вернулся”. Он поднялся на крыльцо и пошел на кухню.
Там он опустил Таузера на пол, достал миску, налил в нее воды из крана. Таузер стал жадно лакать, разбрызгивая воду по линолеуму.
— Спокойнее, — предупредил Тэн, — не надо сразу так налегать.
Он пошарил в холодильнике, вынул остатки какой-то еды и положил в миску Таузеру. Тот замахал хвостом, выражая свое одобрение.
— По-настоящему следовало бы взять веревку и отстегать тебя за то, что ты удрал, — заметил Тэн.
Топоча ногами, вошел Бизли и объявил:
— Этот сурок — славный парень. Он кого-то ждет.
— Ну и прекрасно, — ответил Тэн, не вслушавшись в то, что сказал Бизли.
Он взглянул на часы.
— Половина восьмого. Мы можем послушать известия. Ты не хочешь включить радио, Бизли?
— С удовольствием, Хайрам. Я знаю, как ловить того парня, который всегда говорит из Нью-Йорка.
— Именно его и надо поймать, — заявил Тэн.
Он вошел в комнату и посмотрел в окно — огромный сурок сидел на том же месте, прислонившись к стене, и глядел на дорогу, по которой пришли Тэн и Таузер.
— Он кого-то ждет, — сказал Бизли.
Тэн посмотрел на сурка, у которого был такой вид, будто он и впрямь кого-то ждал. Но что только не взбредет в голову Бизли?
“Ну, а если сурок на самом деле ждет, — подумал Тэн. — Кого он может ждать? Впрочем, весть о том, что пробита дверь еще в один мир, очевидно, уже разнеслась по планете. Интересно, сколько таких дверей было распахнуто за прошедшие века”.
Генри говорил, что огромный неизведанный мир только и ждет, чтобы жители Земли пришли и завоевали его. Но здесь дело не только в этом. Ведь дорога вела в обе стороны.
Голос диктора ворвался в комнату обрывком фразы:
“…и наконец стали действовать. Сегодня вечером московское радио сообщило, что советская делегация завтра собирается внести в ООН предложение об интернационализации вновь открытого мира, а также ведущей к нему дороги.
Из дома, через который осуществляется связь с новым миром, больше не поступало никаких сведений. Дом принадлежит человеку по имени Хайрам Тэн. Все держится в строжайшей тайне, кордон войск плотным кольцом окружил дом, сдерживая толпы людей. Все попытки связаться с домом по телефону потерпели неудачу. Резкий голос отвечает, что вызовы по этому номеру не принимаются. Сам Тэн из дома не выходит”.
Тэн пошел на кухню и сел за стол.
— Это он про вас говорит, — с гордостью заявил Бизли.
“Сегодня утром прошел слух, что Тэн, скромный деревенский механик и маклер по продаже старинных вещей, до вчерашнего дня мало кому известный, наконец вернулся из путешествия в неведомую страну. Нашел ли он там что-нибудь — пока остается тайной. Мы больше не имеем никаких сведений о новом мире и знаем только, что это — пустыня, в настоящий момент безжизненная.
Паника вчера вечером была вызвана тем, что в лесу, через дорогу от дома, нашли странный предмет. Вся местность оцеплена, и до сих пор полковник Райан, командующий войсками, не сообщил нам, что именно было найдено.
Непонятную роль во всем этом деле играет некий Генри Хортон, единственное неофициальное лицо, имеющее доступ в дом Тэна. Хортон не ответил почти ни на один из вопросов, заданных ему сегодня утром, но при этом с видом заговорщика упомянул о том, что они с Тэном компаньоны в каком-то таинственном деле. Кроме того, он недвусмысленно намекнул, что они сотрудничают в открытии нового мира.
Интересно отметить, что Хортон — директор небольшого завода, выпускающего счетные машины. Как стало известно из осведомленных источников, Хортон недавно передал Тэну машину или какой-то прибор, назначение которого он пытается сохранить в тайне. Ходят слухи, что эта машина создавалась в течение шести или семи лет.
Очевидно, ответить на вопрос о том, что же все-таки происходит в Уиллоу Бенде, мы сможем лишь после того, как приступит к работе группа ученых, которая вылетела сегодня из Вашингтона после длительного совещания в Белом доме. В совещании участвовали руководители Пентагона, Государственного департамента, ФБР и Комитета по новым видам вооружения.
Эффект, произведенный вчерашними сообщениями об Уиллоу Бенде, можно сравнить только со взрывом атомной бомбы двадцать лет назад. Многие наблюдатели склонны считать, что последствия событий в Уиллоу Бенде должны потрясти мир сильнее, чем Хиросима.
По вполне понятным причинам Вашингтон настаивает на невмешательстве, полагая, что это — сугубо внутреннее дело, и правительство намерено действовать в интересах нации.
Однако во всем мире поднялось движение за то, чтобы сделать планету достоянием всего мира, а не одной страны.
По непроверенным сведениям, наблюдатель ООН срочно вылетает в Уиллоу Бенд. Франция, Англия, Боливия, Мексика, Индия уже просили у Вашингтона разрешения прислать своих наблюдателей к месту событий, и не приходится сомневаться, что и другие страны последуют их примеру.
Сегодня вечером весь мир как на иголках в ожидании вестей из Уиллоу Бенда”.
Тэн протянул руку и выключил радио.
— Если верить тому, что они говорят, — сказал Бизли, — мы должны ждать нашествия иностранцев.
“Да, — подумал Тэн, — нашествия иностранцев. Но не в том смысле, в каком понимает Бизли. Значение этого слова явно устарело. Скоро ни одного жителя Земли нельзя будет назвать иностранцем, — потому что рядом, буквально за дверью, нас встретит чужая жизнь. Кто эти обитатели каменного дома?”
Речь идет не об одной планете. Он нашел только одну дверь, а таких дверей может быть великое множество, и неизвестно, каково их назначение и в какие миры они ведут.
Неведомый “некто” или “нечто” нашел способ проникать на новые планеты через бездны пространства, нашел более простой и короткий путь, чем полет через космические океаны. После того как дверь была открыта, попасть из одного мира в другой стало так же легко, как перейти из одной комнаты в другую.
Лишь одно не укладывалось у него в сознании — как движутся по орбитам и вращаются вокруг своей оси соединившиеся планеты? Ведь невозможно, размышлял он, создать прочные связи между объектами, если каждый из них движется сам по себе.
Еще два дня назад мысль, что он будет ломать голову над такими проблемами, показалась бы ему фантастичной. Тем не менее это был совершившийся факт, а если произошло одно невероятное событие, то может случиться и второе.
Зазвонил звонок. Тэн пошел открыть дверь. Это был Эрни, торговец бензином.
— Генри говорил, что вам нужен бензин. Я пришел предупредить вас, что до утра ничего нельзя сделать.
— Это неважно, — ответил Тэн. — Бензин мне больше не нужен.
Он быстро захлопнул входную дверь и еще долго стоял, прижавшись к ней спиной, пытаясь привести в порядок мысли. Все равно когда-нибудь придется встретиться с людьми. Нельзя же навеки запереться от целого мира. Рано или поздно жители Земли и он, Тэн, должны будут взглянуть правде в глаза.
Он злился на себя за эти мысли, но ничего не мог поделать.
У него за дверью находилось нечто очень важное для человечества, то, в чем люди нуждались или по крайней мере думали, что нуждались.
Но в конечном счете он один был за все в ответе. Это произошло в его владениях, в его доме. И быть может, он как-то невольно способствовал этому.
“Земля и дом принадлежат мне, — подумал он со злостью. — И весь этот мир, как бы велик он ни был, лишь продолжение моего двора”.
Тэн вернулся обратно в комнату. В кресле с парчовой обивкой, свернувшись клубком, тихонько посапывал Таузер. Тэн решил не прогонять его. Пес заработал себе право спать там, где ему хочется.
Осторожно обойдя кресло, Тэн подошел к окну — пустыня простиралась до горизонта, а прямо перед окном спиной к дому сидели рядом и глядели на пустыню огромный сурок и Бизли. Казалось естественным, что они мирно сидят бок о бок, и Тэну пришло в голову, что они во многом схожи.
Это было хорошее начало — человек и существо из другого мира, дружески сидящие рядом.
Тэн попытался представить себе симбиоз двух соединенных вместе планет, одной из которых была Земля. Сердце лихорадочно застучало, когда он подумал, какие возможности таятся в таком сближении.
Что может принести Земле ее контакт с другими мирами?
И вдруг оказалось, что контакт уже установлен в такой спокойной, такой будничной обстановке, что никто даже не воспринял это событие как величайшую в истории человечества встречу. Сурок и Бизли там под окном и воплощали собой этот контакт. Если все будет продолжаться так и дальше, нет оснований волноваться.
И ведь это не случайность, подумал он. Все было спланировано и проделано с ловкостью и сноровкой, которые даются лишь долгой практикой. Конечно, это не первый мир, открытый ими для контактов, и нет оснований думать, что последний.
Маленькие крысоподобные существа пересекли космическое пространство, — и даже трудно представить, сколько световых лет они преодолели в корабле, который он откопал в лесу. Они запрятали свой корабль, как дети прячут игрушки в песок. Пришельцы выбрали именно дом Тэна для установки своей аппаратуры, с помощью которой превратили его в связующее звено между двумя мирами и навсегда покончили с необходимостью еще раз пересекать космос. Нужно только однажды проделать долгий путь, чтобы навсегда связать планеты.
После того как все было закончено, крысоподобные существа удалились, убедившись, что ворота, соединяющие планеты, крепки и могут противостоять всем попыткам разрушить их. Они обшили дом изнутри каким-то диковинным материалом, который не поддается топору и способен выдержать удары любой силы.
Четким тренированным маршем они прошли к холмам, где в гнездах лежало восемь воздушных кораблей. И теперь там, на холме, осталось только семь кораблей, а существа, похожие на крыс, ушли, и, кто знает, может быть, в будущем они высадятся на другой планете, и тогда откроется дверь еще в один новый мир.
“И ведь это гораздо больше, чем простое сближение планет, — подумал Тэн. — Это сближение жителей новых миров”.
Маленькие зверьки были пионерами и исследователями, открывателями новых планет, похожих или непохожих на планету Земля. И существо, которое ждет кого-то под окном, сидя рядом с Бизли, тоже служит какой-то цели и, может быть, в недалеком будущем той же цели станет служить человек.
Тэн отошел от окна и оглядел комнату. Она была такая, какой он помнил ее с незапамятных времен, и, несмотря на бурные события за стенами дома, оставалась неизменной.
“Это — реальность, — подумал Тэн. — Это единственная реальность. Неизвестно, что впереди, но пока я еще стою здесь, в комнате с почерневшим от времени камином, с книгами, захватанными пальцами, качалкой на старом потертом ковре, по которому много лет ступали ноги любимых и близких”.
Но он знал, что это спокойствие — лишь затишье перед бурей.
Еще немного — и начнут прибывать ученые, правительственные чиновники, военные, наблюдатели из разных стран, сотрудники ООН.
Тэн понимал, что безоружен перед всеми этими людьми и не сможет сопротивляться, что бы он ни говорил. Он не может вступить в единоборство со всем миром.
Сегодня дом Тэнов доживал свой последний день. Он простоял почти столетие, и теперь его ждет другая судьба. Впервые за все эти годы ни один Тэн не будет спать под его крышей.
Тэн посмотрел на камин, на книжные полки; ему почудилось, что по комнате бродят старые бледные привидения. Он нерешительно поднял руку, как бы прощаясь с призраками и комнатой, но тотчас же опустил ее.
“Какой смысл”, — подумал он.
Тэн вышел на крыльцо и уселся на ступеньках. Бизли, услыхав его шаги, обернулся.
— Хороший он парень, — заметил Бизли, похлопав сурка по спине. Совсем как большой плюшевый медведь.
— Это верно, — сказал Тэн.
— И больше всего мне нравится, что я могу с ним разговаривать.
— Да, понимаю.
Тэн вспомнил, что Бизли разговаривал и с Таузером. Он подумал, что хорошо бы пожить какое-то время в уютном, незатейливом мире Бизли.
Но все же почему крысоподобные существа, прибывшие в космическом корабле, остановили свой выбор именно на Уиллоу Бенде и его доме? Каким образом они узнали, что найдут здесь все необходимое, чтобы быстро и легко наладить свою аппаратуру? Сейчас уже не приходится сомневаться, что они разрушили счетную машину и использовали детали. Тут, пожалуй, Генри оказался прав. Сейчас, думая об этом, Тэн понимал, что Генри все же сыграл в этой истории известную роль. Но как они сумели предвидеть, что именно на этой неделе и в этом самом доме появится возможность быстро и без особого труда осуществить то, ради чего они проделали далекое путешествие?
Неужели они, помимо высоких технических знаний, обладают еще даром предвидения?
— Кто-то идет, — проговорил Бизли.
— Я никого не вижу.
— И я не вижу. Но сурок сказал мне, что он видит.
— Сказал тебе?
— Я же тебе объяснял, что мы с ним разговариваем. А теперь и я вижу.
Они были еще далеко и шли очень торопливо — три маленькие точки быстро двигались по пустыне в сторону дома.
Тэн сидел и смотрел, как они приближались. “Нужно пойти за ружьем”, подумал он, но не тронулся с места. Все равно без толку. Бесполезно хвататься за оружие, а в данном случае просто глупо. Лучшее, что может сейчас сделать человек, — это встретить пришельцев из другого мира с чистым сердцем и чистыми руками.
Они подъехали ближе, и Тэну показалось, что они сидят в каких-то невидимых седлах, которые быстро движутся по воздуху.
Теперь Тэн уже видел, что их трое и что они похожи на людей.
Они подкатили как-то неожиданно и резко остановились в ста шагах от крыльца.
Тэн сидел на ступеньках и молча глядел на них, едва удерживаясь от смеха. Эти трое были, пожалуй, ниже его ростом и черные, как пиковый туз. Их одежда состояла из узких, обтягивающих ноги небесно-голубых брюк и таких же жилетов, которые были им несколько велики. Но это еще полбеды. Самое удивительное, что пришельцы прибыли в обыкновенных седлах со стременами, к которым сзади было привязано нечто вроде скатанного одеяла.
Седла плавали, в них легко и грациозно сидели незнакомые всадники и во все глаза смотрели на Тэна.
Наконец, он поднялся и сделал шаг им навстречу. И сразу же все трое спешились и тоже двинулись к нему, а седла так и остались неподвижно висеть в воздухе.
Путешественники остановились шагах в шести от Тэна.
— Они тебя приветствуют, Хайрам, — произнес Бизли. — Говорят, что рады тебя видеть.
— Ну, хорошо, тогда передай им… Но, послушай, Бизли, а как ты это узнал?
— Сурок сказал мне, о чем они говорят, а я — тебе. Ты скажи мне, я ему, а он передаст им. Так можно разговаривать. Для этого он и пришел сюда.
— Ну, хорошо, я попробую, — сдался Тэн. — Так ты на самом деле можешь с ними разговаривать?
— Я же тебе все время про это толкую, — возмущенно ответил Бизли. — Я же тебе говорил, что могу разговаривать с Таузером, но ты считал меня сумасшедшим.
— Это телепатия, — сказал Тэн. — Оказывается, на самом деле все обстоит гораздо сложнее. Выходит, похожие на крыс существа знают не только про дом, но и про Бизли тоже.
— Ты что-то сказал, Хайрам?
— Да нет, ничего, — ответил Тэн. — Попроси своего друга передать им, что я рад их видеть, и узнай, чем я могу быть полезен.
Тэн стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на гостей. Он увидел у них на куртках множество карманов, набитых, вероятно, тем, что заменяло им табак, носовые платки, перочинные ножи и прочую ерунду.
— Они говорят, что хотят маклачить.
— Маклачить?
— Да. Ну, как бы торговать. — Бизли тихонько хмыкнул. — Угодили прямо в лапы к маклеру-янки. Так про вас говорит Генри. Он еще говорит, что вы любого облапошите.
— Генри здесь ни при чем, — резко ответил Тэн. — Может быть, хотя бы здесь мы обойдемся без Генри.
Он сел на землю, и те трое тоже уселись напротив нет.
— Спроси их, чем они хотят торговать.
— Идеями, — перевел Бизли.
— Идеями? Что за бред!
Но он уже понимал, что это не так. Идеи были самым лучшим товаром, который могли предложить пришельцы, наиболее ценным и ходким, но не требующим специальных складов и не подрывающим экономики, во всяком случае на первое время. Кроме того, торговля реальными товарами меньше способствует развитию цивилизации.
— Спроси их, что они хотят в обмен на идею седел, на которых они приехали? — поинтересовался Тэн.
— Они спрашивают, что вы можете предложить.
Вот в этом-то и заключалась загвоздка. Ответить на такой вопрос было нелегко.
Машины и грузовики, двигатель внутреннего сгорания, очевидно, не годятся. У них уже есть седла. С точки зрения этих существ, Земля далеко отстала от них в развитии транспорта.
Строительство? Вряд ли это подойдет. Он вспомнил про дом в пустыне. Значит, они знают, как строить дома. Может быть, одежда? Но на них была одежда.
“Краска, — подумал Тэн. — Краска — вот то, что им нужно”.
— Спроси, не интересует ли их краска, — обратился он к Бизли.
— Они спрашивают, что это такое. Объясни им, пожалуйста.
— Сейчас. Дай подумать. Краска — это защитный слой, которым можно покрыть любую поверхность. Она компактна, что важно для хранения и перевозки; применять ее несложно. Кроме того, она предохраняет предметы от непогоды и коррозии. Имеет декоративное значение. Существуют краски любых цветов. Изготовление их стоит недорого.
— Они обмозговывают эту идею, — передал Бизли. — Кажется, заинтересовались. Но им хочется узнать подробнее. Расскажи им что-нибудь еще.
“Ну, это уже на что-то похоже”, — подумал Тэн. Он почувствовал себя в родной стихии.
Усевшись поудобнее и слегка наклонившись, он всматривался в три черных и плоских, как сковорода, лица, пытаясь понять, что делается в мозгу у пришельцев.
Наконец-то все стало на свои места.
Но лица пришельцев были непроницаемы.
Внутренний голос подсказывал Тэну, что среди этой троицы он найдет себе достойных партнеров. И это тоже радовало его.
— Скажи им, что я не совсем уверен, хорошо ли они меня поняли. Я говорил слишком быстро. Ведь краска — очень ценная идея.
— Они говорят, что были бы очень благодарны, если бы ты им еще что-нибудь рассказал: они заинтересовались.
“Зацепило, — подумал Тэн. — Только бы провести все на уровне”.
И он с азартом принялся маклачить.
Через несколько часов появился Генри в сопровождении типичного горожанина с внушающим уважение чемоданчиком в руке.
Оба они в изумлении застыли на пороге: Тэн сидел на корточках, а перед ним лежала доска, по которой он водил кистью. Незнакомцы внимательно следили за его движениями. Судя по пятнам на их лицах и одежде, было видно, что они уже пробовали красить. Вокруг были разбросаны вымазанные краской доски и штук двадцать банок.
Тэн поднял голову и посмотрел на Генри и гостя.
— Я все время надеялся, что кто-нибудь появится, — сказал он.
— Хайрам, — начал Генри, и в голосе у него было еще больше важности, чем обычно. — Я хочу познакомить вас с мистером Ланкастером. Он специальный представитель Организации Объединенных Наций.
— Рад познакомиться с вами, сэр, — ответил Тэн. — Вот я думаю, не могли бы вы мне…
— Мистер Ланкастер, — прервал его Генри, — не мог пробиться сквозь кордон, и я предложил ему свои услуги. Я уже объяснил, каков наш общий интерес в этом деле.
— Да, это было очень любезно со стороны мистера Хортона, — вставил Ланкастер. — Там был такой дурак сержант.
— К людям надо уметь подходить, — произнес Генри. Это изречение, как заметил Тэн, не было должным образом оценено представителем Объединенных Наций.
— Могу я узнать, мистер Тэн, чем вы занимаетесь в данный момент? — спросил Ланкастер.
— Маклачу.
— Маклачите? Что за странный способ выражать свои мысли?
— Старинное слово с некоторой модификацией. Когда вы торгуете с кем-нибудь, то происходит обмен товарами, а когда вы маклачите, это значит, что вы хотите содрать три шкуры.
— Очень интересно, — сказал Ланкастер. — Как я вас понял, вы собираетесь освежевать этих господ в голубых жилетах?
— Хайрам, — с гордостью заявил Генри, — лучший маклер в здешних местах. Он торгует старинными вещами, и поэтому ему приходится все время здорово ловчить.
— А не скажете ли вы мне, для чего здесь эти банки с краской? — спросил Ланкастер, совершенно не обращая внимания на Генри. — Эти джентльмены покупают краску?
Тэн отбросил доску и с раздражением вскочил.
— Заткнетесь вы оба когда-нибудь? — закричал он. — С той самой минуты, как вы появились, я не могу вставить ни одного слова. А это очень важно, поверьте мне.
— Хайрам! — в ужасе воскликнул Генри.
— Ничего, ничего, не беспокойтесь, — сказал представитель ООН. — Мы действительно мешаем своей болтовней. В чем же дело, мистер Тэн?
— Понимаете, я зашел в тупик, — признался Тэн. — И мне нужна помощь. Я продал этим голубчикам идею краски, но я об этой самой краске ровным счетом ничего не знаю. Словом, я понятия не имею, из чего и как она делается и на что идет.
— Мистер Тэн, но вы ведь продаете им краску. И какая вам разница…
— Да я не продаю краску! — закричал Тэн. — Вы что, не понимаете? Им не нужна краска. Им требуется идея краски. Принцип краски, они об этом никогда не думали и потому заинтересовались. Я предложил им идею краски в обмен за седла и почти договорился.
— Седла? Вы говорите об этих штуках, которые висят в воздухе?
— Да. Бизли, не попросишь ли ты наших друзей продемонстрировать седла?
— Отчего же нет, — ответил Бизли.
— Ничего не понимаю, — сказал Генри. — Какое отношение ко всему этому имеет Бизли?
— Бизли — переводчик. Если угодно, можете называть его телепатом. Помните, как он всегда говорил, что может разговаривать с Таузером?
— Но Бизли всегда хвастается.
— На этот раз все оказалось правдой. Он передает мои слова этому смешному чудовищу, похожему на сурка, а сурок переводит пришельцам. А они говорят ему, он Бизли, а Бизли — мне.
— Весело! — фыркнул Генри. — Да у Бизли никогда в жизни не хватит сообразительности стать этим… как вы говорите?
— Телепатом, — подсказал Тэн.
Один из гостей взобрался на седло, проехался на нем взад и вперед по воздуху, потом спрыгнул и снова уселся на землю.
— Чудеса! — изумился представитель ООН. — Какое-то автоматическое антигравитационное устройство! Мы действительно могли бы его использовать.
Он почесал подбородок.
— И вы хотите обменять идею краски на идею седла?
— Вот именно, — откликнулся Тэн. — Но мне нужна помощь. Мне нужен химик или специалист по производству красок, или еще какой-нибудь знаток, чтобы объяснить, как ее делают. И еще мне нужен какой-нибудь профессор или вообще человек, который разберется в том, что они будут говорить о принципе устройства седла.
— Все ясно, — изрек Ланкастер. — Да, задача трудная. Мистер Тэн, вы мне кажетесь человеком проницательным.
— Вы не ошиблись, мистер Ланкастер, — вмешался Генри. — Хайрам человек исключительной проницательности.
— Тогда, я думаю, вы понимаете, — заметил представитель ООН, — что вся процедура в некотором роде необычна.
— Ничего подобного! — воскликнул Тэн. — Это их метод работы. Они открывают новую планету и выменивают идеи. Они уже очень давно торгуют с вновь открытыми мирами. И им нужны идеи, новые идеи, потому что только таким путем они развивают свою технику и культуру. И у них, сэр, есть множество идей, которыми человечество могло бы воспользоваться.
— Вот тут-то и зарыта собака, — сказал Ланкастер. — Это, пожалуй, самое важное событие за всю историю человечества. За какой-нибудь год мы получим столько идей и сведений, что сможем в своем развитии, по крайней мере теоретически, продвинуться на тысячу лет вперед. Это дело огромной государственной важности, и нужно, чтобы оно попало в руки людей опытных и знающих.
— Но где вы найдете человека, который мог бы торговаться лучше, чем Хайрам? — возмутился Генри. — Когда он берется за дело — тут только держись. Почему не предоставить это ему? Он будет работать для вас. Вы можете создать комиссию специалистов и группу по планированию, а Хайраму поручить практическую сторону. Эти существа уже с ним освоились, и видно, что у них с Хайрамом налажен контакт. Что вы еще хотите? Ему нужна только небольшая помощь.
Подошел Бизли и уставился на представителя ООН.
— Я ни с кем больше работать не буду, — объявил он. — Если вы выгоните Хайрама, я уйду с ним. Хайрам — единственный, кто обращался со мной по-человечески.
— Вот видите, — с торжеством в голосе произнес Генри.
— Постойте, Бизли, — сказал представитель ООН. — Мы можем договориться. Я представляю себе, что переводчик в такой ситуации, как эта, может заработать кучу денег.
— Деньги для меня ничего не значат, — ответил Бизли. — Друзей я не куплю, а люди все равно будут смеяться надо мной.
— Он не шутит, мистер Ланкастер, — произнес Генри. — Нет человека, который бы переупрямил Бизли. Я это хорошо знаю. Ведь он у нас работал.
Вид у представителя ООН был растерянный и несчастный.
— И вы не скоро найдете нового телепата, по крайней мере такого, который сможет разговаривать с ними, — заявил Генри.
Казалось, что представителю ООН не хватает воздуха.
— Сомневаюсь, — признался он, — можно ли на всем земном шаре найти другого.
— Ну, хорошо, — безжалостно произнес Бизли. — Давайте решать. Я не могу стоять здесь весь день.
— Уговорили! — воскликнул представитель ООН. — Вы двое идите и продолжайте работу. Вы согласны, Хайрам? Это случай, который нельзя упускать. И скажите, пожалуйста, чем я могу быть полезен? Могу я что-нибудь для вас сделать?
— Можете, — ответил Тэн. — Скоро сюда понаедут всякие шишки из Вашингтона и из других стран. Держите их всех от меня подальше.
— Я им все объясню. Они вам не будут мешать.
— А мне нужен химик и еще какой-нибудь специалист, который сможет понять все про седла. И очень срочно. Я могу еще немного задержать этих голубчиков, но ненадолго.
— Через несколько часов я вам доставлю любого эксперта, какого угодно, — заверил представитель ООН. — А через день или два сотни специалистов будут дежурить здесь, чтобы явиться по вашему первому зову.
— Сэр, — заговорил Генри елейным голосом. — Это прекрасное решение. Оба мы, Хайрам и я, очень вам благодарны. А сейчас, поскольку все решено, нам надо идти, нас ждут репортеры. Они заинтересованы в нашем интервью, мистер Ланкастер.
Представитель ООН, казалось, ничего не имел против, и они с Генри затопали по лестнице.
Тэн обернулся и посмотрел на пустыню.
— Ведь все это — мой собственный необъятный двор, — сказал он вслух.
1958 
© Перевод А.Ставиской, 1965.

Эдмонд Гамильтон
Дети Солнца

Все в старом доме осталось таким же, как и давным-давно, при деде. Но теперь здесь было пусто — ни людей, ни их голосов.
Хью Келлард прошел в гостиную, где у окна по-прежнему стоял дедов письменный стол. Окно выходило на север, к береговым утесам Калифорнии. Океанские волны буйствовали среди огромных каменных глыб, а на восток от обрыва, за дорогой, начинались большие, поросшие лесом холмы, уже одетые в цвета осени. Как и прежде, здесь было пустынно — ни одного человека на многие мили кругом, и ни одного здания, кроме этого серого, одинокого дома, вот уже сотню лет открытого всем морским ветрам.
Келлард вернулся в холл. На стенах, как и годы назад, висели в узорчатых рамках старые фотографии, которыми дед так дорожил. Келларды. Прадед, и двоюродная прабабка, и все остальные. Никто ни к чему не прикасался — таково было условие дедова завещания. “Сохранять старый дом. Когда-нибудь кто-нибудь из семьи вернется сюда”.
Старик оказался прав. Один из семьи вернулся — тот, кто странствовал дольше и дальше, чем кто-либо из землян. Вернулся навсегда…
Но не ошибка ли это? “Нет, — устало подумал Келлард. — Меркурий отбил у меня всякую охоту. Я так решил, и забудем об этом”.
Он вышел из дома. Через дорогу, мимо ветхих сараев, потом вверх по травянистому склону, где паслись когда-то дедовы скакуны. За лугами начинался сосновый лес. Келлард поднимался все выше, с наслаждением вдыхая воздух, насыщенный смолистым ароматом. Этого запаха он не забывал никогда, а однажды встретился с другим, очень похожим — далеко отсюда, вдали от Земли…
ЗАБУДЬ ЭТО, КЕЛЛАРД.
Вокруг теснились деревья, и он шагал по пятнам света и тени. Впереди промелькнул олень; из-под ног вырвалась перепелка. Келлард помнил: еще выше росли совсем старые сосны — они с дедом поднимались туда когда-то, старик и мальчик. Давно ли? Келларду было тогда пятнадцать, сейчас тридцать два. Значит, семнадцать лет назад… Сосны сохранились — леса давно уже не рубили. Корявые, темные гиганты высились на почтительном удалении один от другого, и он опустился на хвою, прислонившись спиной к могучему стволу.
“Странно, — подумал он. — Когда мальчиком я сидел здесь, мечтая о будущем, я не мог предположить, что хоть что-то останется неизменным. А это дерево так и стояло, когда человек впервые достиг Луны и Марса, и Венеры, но оно об этом не знает; оно не изменилось от этого”.
Келлард сидел долго, вслушиваясь в далекий ропот моря, потом поднялся и двинулся назад. Он вернулся в дом, разогрел еду, поел, вышел и встал в воротах, глядя, как Солнце спускается в обширный, золотой простор Тихого океана. Он думал о маленькой, невидимой отсюда точке около Солнца — о странном, страшном ущелье, где погибли Морзе и Бинетти.
Потом он вернулся в дом и включил свет. Предки внимательно смотрели на него из узорчатых рамок.
— Смотрите, Келларды, — сказал он. — Ваш блудный сын — или правнук — вернулся домой. Вам повезло — знаете ли вы об этом? Ведь в ваше время у людей были надежда, и мечта, и путь в бесконечность — от победы к победе. Но этот путь завершился тупиком, и он всегда вел в тупик, хотя я единственный, кто знает об этом…
Лица предков глядели на него, и он читал упрек в их неподвижных глазах.
На следующее утро он варил кофе, когда вдруг со стороны крыльца послышался стук старомодного деревянного кольца. Значит, кого-то прислали.
Но Келлард не ожидал увидеть того, кто стоял в дверях. На Хофриче не было формы, хотя в Разведке он занимал один из высших постов. Это был крупный мужчина, медлительный в движениях, а его голубые глаза показались бы кроткими каждому, кто не знал его в деле.
— Заходите, — помедлив, произнес Келлард.
Хофрич прошел в гостиную, сел. Некоторое время с любопытством разглядывал старую мебель.
— Давайте поговорим на чистоту, — сказал он потом. — Почему вы подали в отставку, Келлард? Из-за той аварии на Дневной стороне, не так ли?
— Да. Бинетти и Морзе погибли. Я устал от этой работы. Почувствовал, что не смогу больше.
— Но у вас и раньше бывали аварии. Вы и раньше видели, как умирают люди. Вы что-то скрываете, Келлард.
— Допустим. Но я хочу уйти. Какая вам разница — почему?
— Разница есть, — мрачно проговорил Хофрич, — Я помню вас еще по Академии, Келлард. И не помню никого, кто был бы так помешан на Космосе. Все эти годы вы не менялись. А сейчас изменились.
Келлард не ответил. Он смотрел в окно, на длинные волны, разбивающиеся об утесы.
— Что вы видели на Дневной стороне, Келлард?
— А что там можно увидеть? Что еще, кроме вулканов и раскаленных камней? Что, кроме пекла?.. Почитайте мой отчет — там все это есть.
Хофрич смотрел на него бесстрастно, словно судья. И говорил, будто произносил приговор:
— Вы увидели там что-то еще, Келлард, и хотели скрыть это от нас. Пленку автоматической кинокамеры вы уничтожили, но не знали, что показания радара тоже записываются. Теперь эта запись у нас.
Келларду стало зябко, но он сумел взять себя в руки.
— Радарная запись с Дневной стороны не стоит бумаги, на которой сделана. Радиационные бури, чудовищные помехи. Радар там практически бесполезен.
Хофрич пристально смотрел на него.
— Не совсем так. Анализ записи показал, что вы выходили из корабля после аварии, отошли от него примерно на тысячу ярдов и что там к вам приближались какие-то неопознанные объекты. Эти всплески записаны слабо, но они записаны. — Он помолчал. — Кого — или что — вы видели там, Келлард?
Келлард ответил презрительно:
— И кого же я мог встретить на Дневной стороне? Прекрасных дев в прозрачных одеждах? Вы же знаете, там 400 по Цельсию, практически нет атмосферы, вообще нет ничего, кроме излучения, раскаленных камней и вулканов. Радарная запись! Перестаньте фантазировать. Возвращайтесь к себе в Мохаве и оставьте меня в покое!
Хофрич смотрел на него тем мягким, пытливым взглядом, который показывал, что дружба в данный момент не значит для него ничего, а интересы Разведки — многое. Потом встал.
— Хорошо. Я вернусь на базу. Но вы пойдете со мной.
— Нет, — возразил Келлард. — Я в отставке. Вы не можете мне приказывать.
— Ваша отставка не принята, — холодно произнес Хофрич. — Вы еще в Разведке и подчинены ее дисциплине. Вы будете повиноваться или предстанете перед военным судом.
— Вот как?
— Да, — кивнул Хофрич. — Мне бы этого не хотелось, мы старые друзья. Но… Когда один из моих лучших офицеров бежит с переднего края, не объясняя причин, то будь я проклят, если не вырву ответ. То, что вы нашли на Меркурии, Келлард, принадлежит не вам; оно принадлежит нам, и оно у нас будет.
Минуту Келлард молча смотрел на него. Потом произнес тихо:
— Ладно, пусть будет по-вашему. Я вернусь с вами на базу. Но я рассказал все, добавить мне нечего.
— В таком случае, — сказал Хофрич, — мы отправимся на Дневную сторону и вы полетите с нами.
Через несколько дней экспериментальный рейдер У-90, снабженный тройной теплозащитой, стартовал из Мохаве. Келлард молчал. С ними летел биофизик Моргенсон; похоже, он тоже не был в восторге от экспедиции. Остальные трое в экипаже были совсем юны, лет по двадцать. Они смотрели на Хофрича и Келларда как на легендарных героев. Когда У-90, проникнув глубоко внутрь орбиты Венеры, готовился к маневру сближения с Меркурием, один из этой тройки, навигатор по имени Шэй, решился заговорить с Келлардом.
— Ведь это вы первым высадились на Ганимед, сэр, не правда ли?
Келлард кивнул:
— Да.
— Здорово! — восхитился Шэй. — То есть я имею в виду — быть первым.
— Это было здорово, — безучастно сказал Келлард.
— Может, и я… когда-нибудь… — начал Шэй, замялся и продолжал: — То есть если звездные двигатели появятся так скоро, как говорят, я тоже смогу стать одним из первых…
— Возможно, — сказал Келлард. — Кто-то должен быть первым. Звезды ждут нас. Нам нужно лишь полететь и не останавливаться, и звезды будут нашими, как все эти планеты. Нашими во веки веков. Аминь.
Шэй озадаченно взглянул на него, потоптался и вышел. Хофрич спросил:
— Зачем было обижать мальчика?
Келлард пожал плечами:
— А что я такого сказал? Просто повторил то, что сейчас ощущает каждый. Победа над Космосом и все такое.
Он смотрел в иллюминатор, как Меркурий медленно приближается — тонкий белый серп, трудноразличимый рядом с Солнцем. Солнце здесь было чудовищем: окаймленное пламенем, оно заливало пространство своими губительными лучами.
Келларду вспомнилось — в тот раз Бинетти цитировал Блейка: “Стремленье бабочки к огню”. Да, это про нас. Три мотылька, летящие в огненную ночь, и вернулся один. Вернулся оттуда, а теперь вновь возвращаюсь туда…
Потом печь закрылась черной заслонкой. У-90 мчался над ночной стороной планеты, над мрачными скалами и пропастями, никогда не видевшими Солнца, а потом горизонт впереди вспыхнул яростным светом, и они очутились на Дневной стороне.
В старину Меркурий называли “луной Солнца”; планетка действительно напоминает Луну: те же безжизненные каменистые равнины, те же гребни и трещины, острые как клыки вершины — здесь никогда не было ни дождя, ни ветра, чтобы сгладить их. Но на Луне холодно и тихо, а Дневная сторона Меркурия словно кипит от скрытого в недрах огня. Вулканы извергают пепел и лаву, а с неба низвергаются потоки излучения, от которых все вокруг трепещет в мерцающей дымке…
У-90 снижался. Температура обшивки достигла уже 400ºC. А впереди открывалось обширное ущелье, которое Келлард не раз видел в кошмарах.
По другую его сторону приземистые конусы вулканов исходили тучами пепла, и все было точно так же, как когда Келлард в последний раз смотрел в иллюминатор спасательного корабля, пришедшего за ним с Венеры. И все так же лежала на дне ущелья исковерканная развалина, ставшая надгробным памятником Морзе и Бинетти…
Взгляд Келларда скользнул севернее, к груде причудливых каменных глыб. Ладони у него повлажнели. Но, возможно, на этот раз ничего не будет. Разве все обязательно должно повториться?..
— Скафандры готовы? — спросил Хофрич.
Моргенсон кивнул:
— Все три. Теплозащита в полном порядке.
— В случае чего выйдем мы с Келлардом, — сказал Хофрич. — Третий скафандр резервный. А пока будем ждать.
— И сколько же, — язвительно поинтересовался Келлард, — вы собираетесь ждать? Вы же знаете — если теплозащита откажет хоть на минуту, мы изжаримся заживо.
Хофрич холодно взглянул на него.
— Мы будем ждать, пока вы не скажете правду или пока мы сами не увидим ее.
— Смотрите! — крикнул вдруг Моргенсон.
Хофрич повернулся к иллюминатору. Келлард увидел, как среди каменных глыб начинает бить огненный гейзер. Он рос в высоту — медленно, но неуклонно.
— Что это? — спросил Хофрич.
— Разве не видите? — ответил спокойно Келлард. — Там какая-то щель, сквозь нее из глубин истекают горячие газы. Когда я сидел здесь в разбитом корабле, произошло два таких извержения.
— Но это то самое место, где вас засек радар! Вместе с теми объектами! Мы должны выйти наружу.
— Должны так должны, — проворчал Келлард. — Но больше там ничего нет. Просто огненный гейзер.
Они втиснулись в скафандры, громоздкие из-за усиленной теплозащиты. Ожидая спасателей, Келлард провел в таком снаряжении много дней. Воспоминания о них его вовсе не радовали.
Хофрич проверил радио, потом сказал:
— Все в порядке. Шэй, выпустите нас и будьте наготове. Моргенсон, продолжайте наблюдения.
Они вышли на Дневную сторону.
На них обрушилась буря излучений, лавина зноя и света, и они невольно содрогнулись, словно под напором ливня. Не так просто было сделать первый шаг в этом потоке огня, но Хофрич этот шаг сделал. Они шли медленно, тяжело и видели лишь черные камни у себя под ногами, да ручейки и лужицы расплавленного свинца, да свои собственные, непомерно толстые ноги.
Потом они выпрямились. Сквозь иллюминатор скафандра Келлард увидал впереди высокий столб пламени, слепящего даже через многослойные фильтры. Столб был уже высотой в сотню футов, но продолжал расти, и, несмотря на отсутствие атмосферы, они “слышали” — через почву, подошвами ног — пульсирующий рев, отдававшийся вибрацией во всем теле.
Перед нагромождением камней они остановились. Огненный фонтан уходил ввысь. Он вздымался и опускался, словно откликаясь на биения невообразимого сердца пылающей планеты. Камни гремели и содрогались, и Келлард снова спросил себя: что же гонит нас туда, где нам вовсе не место?
— Я же говорил, — сказал он Хофричу. — Это просто гейзер, и ничего больше.
— Сигналы на записи двигались, — ответил Хофрич. — Это не просто гейзер.
— Посмотрите вокруг! — вскричал в отчаянии Келлард. — Что здесь может двигаться? Вы ошибаетесь, Хофрич. Неужели вы собираетесь держать нас здесь потому, что боитесь признаться в своей ошибке?
Хофрич сказал, помедлив:
— Нет. Я вам не верю. Мы вернемся на корабль и будем ждать.
Они отвернулись от огненного фонтана, и Келлард почувствовал, что лоб у него мокрый. На этот раз ничего не случилось, и нельзя ждать бесконечно; они улетят, и тогда…
В наушниках раздался крик Моргенсона:
— Всплески! — И вдруг еще громче: — Я их вижу! Они…
Хофрич неуклюже повернулся кругом. Между ними и гейзером не было ничего. И ничего не было в пляшущих языках пламени.
— Они над вами! — кричал Моргенсон. — Боже мой…
Келлард посмотрел вверх. Он знал, что нужно искать, и увидел их сразу, тогда как Хофрич все еще озирался по сторонам. Они падали с неба, как молнии. На этот раз их было четверо — нет, пятеро. Словно пять вихрей света, такого яркого, что, казалось, даже здешнее Солнце померкло.
Хофрич сказал:
— Я не вижу…
Келлард указал вверх.
— Вот они.
— Эти огненные хлопья?
— Это не хлопья, — возразил Келлард. — Это дети звезд, как я их назвал для себя.
Хофрич застыл, запрокинув голову. И Келлард уже знал, что все кончено.
Пять ослепительных вихрей скользнули к огненному фонтану. Они погружались в него, выныривали, взлетали так быстро, что глаз едва успевал следить за ними, танцевали на струях пламени. Гейзер стал еще выше, а вся пятерка плясала на его растущей вершине, и Келларду показалось, что они… смеются.
Они ныряли в бурлящий огонь и выскакивали из него, и вдруг один метнулся туда, где стояли люди. Хофрич попятился.
— Не двигайтесь, — сказал Келлард.
— Но… — возразил Хофрич.
— Они ничего нам не сделают, — с усилием произнес Келлард. — Они дружелюбные, веселые, любопытные. Не двигайтесь.
И вот уже все пять огненных вихрей кружили вокруг них, бросаясь вперед и отскакивая, и вновь приближаясь, чтобы коснуться их теплозащитной брони пытливыми щупальцами живой энергии, живого света.
Хофрич сказал странным, неестественным голосом:
— У меня… что-то… в мозгу…
— Не бойтесь, — сказал Келлард. — Они любопытны. Они хотят понять, что мы такое, как мы мыслим. И они могут погрузиться в наш разум… — И вдруг добавил в последней вспышке угасающего гнева: — Вы хотели знать. Теперь вы знаете.
Больше он не успел сказать ничего, потому что ощутил удар, как и в тот первый раз, когда чужой разум входил в его мозг, исследуя все его мысли и воспоминания.
Любопытны — да. Словно дети, которые нашли странных, неуклюжих зверьков и хотят узнать, живые ли они. И когда их разум вошел в разум Келларда, все слилось воедино, и Келларда вновь охватил головокружительный вихрь воспоминаний и чувств, которые не были его собственными, которые его более грубая материальная сущность не могла полностью воспринять.
Но это полупонимание ошеломляло. Он уже не был Хью Келлардом, человеком из плоти и крови, рожденным на погребенной под атмосферой, тяжелой планете, которая называлась Земля.
Он был одним из них — одним из детей звезд.
Его память простиралась далеко в прошлое, ибо его жизнь была почти неограниченной во времени. И там, за пределами человеческих представлений о прошлом, он вместе со своими спутниками уже жил странной и прекрасной жизнью их племени.
Рожденный в звездах, в невообразимых давлениях и температурах, в спрессованных атомах глубинных солнечных недр. Конечный продукт эволюционной цепи, почти столь же древней, как и вся Вселенная, сгусток фотонов, достигший сознания, получивший индивидуальность и свободу воли. С телом скорее из энергии, чем из материи, с чувствами, не имеющими ничего общего со зрением или слухом, с движениями, подобными вспышкам и скольжению без усилий, быстрыми, как сами частицы света. Он и его братья рождены звездами, и холодные миры косной, плотной материи столь отвратительны им, что они оставляют планеты вдали от своих путей.
Дитя звезд, рожденное в пылающем великолепии звездного пламени, способное носиться, подобно свету, от звезды к звезде. “Мы, люди, возомнившие, будто небо и звезды должны принадлежать нам…”
Но разве могут владеть необъятным Космосом плотные, тяжелые существа, которые, как улитки, ползают от одной планеты к другой в своих наполненных воздухом металлических раковинах и не способны хотя бы приблизиться к блеску великих солнц?
Нет, человек никогда не испытает этого сам. Блистая огнем, мчатся дети звезд по бескрайним пространствам, впитывая энергию космических излучений. Отважно скользят они по краю темной туманности, гоняются за медлительными кометами и оставляют их позади, несутся вперед, пока не ощутят всеми своими фотонами живительного тепла приближающейся звезды. Не обращайте внимания на стынущие у космического костра кучки золы, называемые планетами, торопитесь, братья, путь наш был долог, но мы наконец-то у цели! И вот уже излучение, такое слабое там, в свободном пространстве, набирает мощь и грохочет восторгом, и огромные протуберанцы тянутся навстречу, готовые принять нас в объятия. Дрожь и экстаз купания в новой звезде. Ныряйте глубже, братья, все глубже и глубже, сквозь внешний огонь и в пульсирующие звездные пучины, где атомы, словно под молотами, деформируются, сливаются и делятся, превращаясь в энергию.
Кружитесь в вихрях титанических солнечных смерчей, падайте в глубину и уноситесь прочь, и снова ныряйте, смеясь. Ищите своих соплеменников — если их нет сейчас, у следующей звезды они будут. И вновь вверх из кипящего пламени, а теперь парите спокойно, отдыхайте в жемчужном сиянии короны, в вечном переплетении тепла, и света, и мира…
Но вот на освещенной стороне ничтожного каменного шара нас привлекает игрушка. Огонь и свет бьют здесь вверх прямо из косного камня. Это место для нас открыто, ибо все здесь омыто прибоем солнечной жизни, здесь не холодно и не мертво. Скорее вниз, к огню, к жизни, взлетающей высоко над отвратительно неподвижной и плотной материей. Резвитесь в струях фонтана, ныряйте в него и кружитесь, пока он еще не угас. Но что это там такое движется на камнях, вещество, наделенное жизнью? Протяните к нему свои чувства-мысли, попытайтесь понять его. Разум и жизнь — в материи! Попробуйте постичь, как материя мыслит, как материя чувствует, изучите их воспоминания, представления о нелепых созданиях, ползающих по дну глубокого воздушного океана, о существах из плоти, слишком хрупких, чтобы жить вечно, но потративших часть своей жизни, чтобы выбраться сюда, к великому звездному костру. Нет, наш разум не принимает такой жизни, таких ощущений, таких воспоминаний…
Уходим отсюда! Слегка освежимся в огненных пучинах звезды, а потом — прочь, сквозь пустоту, к новой манящей цели. Здесь нам больше нечего делать…
И вдруг все это исчезло из разума Келларда, он уже больше не был сыном света и звезд, он вновь был человеком из плоти, маленьким, ошеломленным, стоящим, дрожа всем телом, перед угасающим газовым факелом.
Он посмотрел на Хофрича. Тот стоял, опустив голову, и Келлард ощутил сострадание.
Он прикоснулся к руке товарища:
— Нам пора.
Долгую минуту Хофрич стоял неподвижно. Потом молча повернулся и медленно пошел к кораблю, опустив голову, не глядя на пылающее над ними небо.
Потом, в корабле, они долго сидели молча. Моргенсон и остальные, перепуганные и растерянные, ни о чем их не спрашивали. Наконец Хофрич посмотрел на Келларда, и в глазах у него все еще стояла боль.
— Я вспомнил, — сказал он, — своего малыша, это было много лет назад. Он только-только научился ходить и решил выйти из дому — ему не терпелось обследовать весь мир. На пороге он споткнулся, сел и заплакал. — Хофрич помолчал. — Вы хотели уберечь меня от этого, Келлард. У вас это не получилось, но все равно спасибо.
Келлард сказал:
— Теперь слушайте меня. Никто, кроме нас, о них не знает. И, вполне вероятно, не узнает никогда. Единственное место, где можно встретиться с ними, — это Дневная сторона Меркурия, причем шансы такой встречи ничтожны. Зачем отнимать у людей отвагу и любознательность, сообщив, что они обречены всегда быть вторыми?
Некоторое время Хофрич размышлял. Потом покачал головой:
— Нет. Мы просто споткнулись, Келлард. Мы узнали, что мы не единственные во Вселенной. Примем этот факт к сведению и пойдем дальше. Мы ведь тоже дети Солнца, Келлард. Планеты, как бы то ни было, останутся нашими. А когда-нибудь… — голос Хофрича звучал уже уверенно, как обычно, — когда-нибудь дети звезд и дети планет снова встретятся, и им будет чем обменяться. Нет, Келлард. Мы скажем людям.
1962 

© Перевод З.Бобырь, 1984.

Ариадна Громова
Глеги

Он открыл верхний люк ракеты и, стоя на ступеньках, до половины высунулся наружу. Небо было ясное, зеленое, с большим белым солнцем. Скафандр быстро нагрелся, стало жарко. “Тут вполне можно было бы обойтись без скафандров, — с досадой подумал он. — В этой скорлупе того и гляди сваришься, как яйцо…” Он хотел было вернуться, но тут увидел темную точку, передвигающуюся вдалеке по равнине. Он сжал губы и медленно поднялся на последнюю ступеньку. “Конечно, вездеход. Почему они возвращаются так рано? И гонят во весь дух, как видно…” Он вдруг понял, что все время подсознательно ждал беды. Ждал какой-то каверзы от этой милой мирной планеты. “Милая, мирная, мертвая, — бормотал он, глядя на вездеход. — Такая симпатичная покойница, прямо сердце радуется”.
Он сам не понимал, почему сердится на эту ни в чем не повинную и, должно быть, очень несчастную планету. Вероятно, его злило, что она, такая красивая и спокойная, оказалась мертвой. Вернее — вымершей. Непонятно, почему и как. За холмами, окружавшими долину, на которой опустилась их ракета, лежали селения; невдалеке был большой город, возможно столица государства. Еще недавно там жили похожие на людей Земли разумные существа, создавшие цивилизацию на довольно высоком уровне. Сохранились здания и фрески, картины и книги. Остались заводы, дороги, машины, летательные аппараты — хорошо развитая, но заброшенная и гибнущая техника. По книгам, найденным в городе, удалось проанализировать язык, представить себе внешность этих семипалых глазастых созданий, по-видимому более тонких и хрупких, чем жители Земли; можно было бы в случае необходимости объясняться с ними.
Но в том-то и дело, что почти все живое на этой планете бесследно исчезло. Оставалась пышная растительность всех оттенков красного цвета — от розового и бледно-оранжевого до густо-багрового, почти черного: такие черно-багровые деревья толпились вокруг большого озера среди холмов, и вода его казалась черной, хотя река, вытекающая из этого озера, была стеклянистой и прозрачной. В озере водились длинные темные угри, в реке и в ее притоках плавали стайки веретенообразных, почти прозрачных рыбок. Герберт Юнг ловил и исследовал угрей и рыб; ловил он и земноводных фиолетово-черных ящериц. “А что ему еще делать, Юнгу, если только рыбы да ящерицы и остались на этой планете? Ни людей, ни зверей, ни птиц… Правда, Карел позавчера поймал в городе какого-то зверька. Может, где-нибудь тут и есть жизнь…” Он все смотрел на эту мирную красновато-розовую долину, окруженную пологими холмами, и видел, как быстро растет, приближаясь к ракете, пятнышко вездехода. “Да, летят во весь дух… Значит… проклятая планета!” Тут ему стало стыдно. “Ты же изо всех сил добивался, чтоб тебя пустили в этот полет. Хотел побывать где-нибудь первым. Открыть новый мир. Романтика Неведомого. Вот и получай свою романтику. Или ты хотел романтики со всеми удобствами?”
— Казик! Наши возвращаются! — крикнул он, вбегая в кабину Казимира.
— Не кричи! — досадливо сказал Казимир, встряхивая пышными светлыми волосами. — Ты мне все рифмы распугаешь… Минуту! Ага, есть все-таки! — Он удовлетворенно хмыкнул, потом поднял голову. — Так что ты сказал, Виктор?
Его большие синие глаза светились на бледном лице. Виктор знал, что у Казимира железное здоровье и крепкие нервы, что он — чемпион Польши по лыжам, и все же каждый раз удивленно смотрел на это бледное узкое лицо, озаренное мистическим сиянием глаз, — лицо поэта и ясновидца. Между тем стихи Казимир писал плохие, а способностью к ясновидению и вовсе не отличался.
— Опять стихи Кристине? — спросил Виктор. — Говорю тебе: наши возвращаются. Слишком рано, понимаешь? Я так и знал, что на этой планете стрясется какая-то беда!
Он прошелся по кабине, ероша темные, коротко остриженные волосы.
— Не топчись у меня над ухом, — попросил Казимир. — Мешаешь. И почему именно беда? Может, нашли что-нибудь интересное, вот и вернулись. Выйдут они из шлюзовой, тогда все узнаешь.
Виктор изо всех сил хлопнул дверью — впрочем, он заранее знал, что хлопанья не получится, сработает пористая прокладка и дверь прикроется неслышно. Казимир даже не обернулся.
“Нашел время писать стихи! — с досадой думал Виктор, шагая по мягкому, пружинящему настилу коридора. — Вот ведь характер!” Он, в сущности, завидовал спокойствию Казимира и стыдился своей нелепой тревоги — ведь и в самом деле, может, ничего плохого не случилось…
Но когда из-за поворота коридора показался Владислав, Виктор сразу почувствовал — нет, тревожился он не напрасно. Владислав почти бежал, на ходу приглаживая мокрые волосы.
— Владек! — крикнул Виктор.
Владислав подошел ближе. Его смуглое матовое лицо слегка порозовело от душа.
— Таланов тебя зовет в медицинский отсек, — сказал он.
— Что случилось? С кем? — отрывисто спросил Виктор.
— Карел… с ним неладно. Подожди, Таланов велел рассказать тебе здесь, чтоб при Кареле поменьше говорить. Карел, понимаешь… Владислав постучал пальцем в лоб.
— Карел! — поразился Виктор.
— Да. Слушай. Мы были уже в городе, когда это у него началось. Шли по большой круглой площади со ступенями, — знаешь, где то белое здание, что похоже на яйцо. Карел начал отставать от нас, потом сел на ступеньку. Я подошел, спросил: “Ты плохо себя чувствуешь?” Он покачал головой. Я говорю: “Что ж ты сидишь, человече? Пойдем!” Он встал и пошел. Но, понимаешь, ходил как-то механически, ничем не интересовался, ни с того ни с сего останавливался. Мы его спрашивали, что с ним, он сначала говорил, что ничего, потом стал как-то странно улыбаться, не отвечал на вопросы. Мы решили вернуться. В вездеходе он так осматривался, будто все впервые видел. Потом сказал, что ему все это, наверное, снится.
— Что именно снится? У него были галлюцинации?
— По-моему, нет. Это он о нас говорил, что мы ему снимся, что вездеход ему снится. А в шлюзовой кабине вдруг заявил, что он — это не он. Понимаешь, стоит под душем, трогает себя и говорит со страхом: “Нет, это не я!” — Так! — Виктор сжал губы, раздумывая.
Ничего подобного он не видел за все время работы на Лунной станции. То есть, конечно, бывали случаи помешательства, но при каких-нибудь тяжелых авариях, катастрофах, под воздействием гибели товарищей, одиночества, ожидания смерти. А здесь ни с того ни с сего… И почему именно Карел, самый уравновешенный и спокойный из всех?..

*** 

— Что ты чувствуешь? — спросил Виктор. — Слабость? Голова болит?
— Слабость? Не знаю, нет… — Карел еле шевелил губами. — Тело не мое.
— Как не твое? А чье же?
— Не знаю. Вот я рукой двигаю, а она не моя. Или, может, моя, а двигает ею кто-то другой.
— Карел, ты же понимаешь, что это чушь, — очень бодро сказал Виктор.
— Понимаю, — согласился Карел. — Конечно, этого не может быть.
Он помолчал, словно к чему-то прислушиваясь, и вдруг резко протянул руку к Виктору. Рука уткнулась в плечо Виктора, и на лице Карела отразилось не то удивление, не то удовлетворение.
— Ты что? — спросил Виктор.
— Я думал, что ты мне снишься, — пробормотал Карел.
— А почему?
— Так… все будто во сне. Или как на картине нарисовано.
Он опять надолго замолчал. Потом вдруг лег и отвернулся к стенке. Виктор отодвинул дверцу стенного шкафа с лекарствами и, поколебавшись, достал маленькую желтую таблетку.
— Глотни, Карел! — сказал он.
Карел послушно приподнялся, проглотил таблетку и опять лег. Виктор вышел в соседнее помещение. Там сидел Таланов.
— В этом состоянии с ним невозможно разговаривать, — сказал Виктор. — Он моментально истощается. Я дал ему таблетку энергина. Минут через десять он, наверное, станет почти нормальным. На время, конечно.
— Что это, по-твоему? — спросил Таланов.
Его темно-карие, глубоко сидящие глаза смотрели испытующе и, как показалось Виктору, недоверчиво. “Ну что ж, он прав, — не без горечи подумал Виктор. — Я ничего в этом не понимаю. А он теперь жалеет, что взял в рейс меня, а не Вендта… Правда, Вендт уже стар для дальних полетов, зато…”
— Не знаю, — Виктор глядел прямо в глаза Таланову. — Я ведь не специалист в психиатрии. Все это кажется мне странным — такое внезапное и бурное развитие болезни у совершенно здорового, уравновешенного человека… и без предшествующей травмы…
— На Карела и тяжелые травмы не очень действовали, — сказал Таланов. — Я был с ним в том рейсе “Сириуса”… знаешь, когда погибли Беренс и Фальковский на астероиде и Карел их разыскивал. Случилось это все на глазах у Карела, Беренс был его лучшим другом, а помочь ничем нельзя было… Так вот, если Карел тогда не сошел с ума, пять лет назад…
— Понятно, — сказал Виктор. — Пойдемте к нему, энергии, наверное, уже начал действовать.
Карел сидел, растерянно озираясь.
— Что со мной творится? — голос звучал спокойно, но видно было, что Карел испуган. — Я что — заболел?
— Да, немножко, — Виктор сел к нему на койку. — Как ты себя чувствуешь сейчас?
— Лучше. Что это было?
— Расскажи, что ты чувствовал, — вместо ответа попросил Виктор.
Карел нахмурился.
— Мне трудно, — сказал он. — И потом… я боюсь.
— Чего боишься?
— Мне кажется, если я буду рассказывать, это вернется.
Виктор вздохнул.
— Расскажи, — мягко повторил он. — Нам нужно знать, в чем дело, иначе…
Он не договорил. Лицо Карела исказилось от страха.
— Что иначе? Я все еще болен? Я не выздоровел?
— Послушай, Карел, надо спокойней, — вмешался Таланов. — С тобой бывали вещи похуже, а ты выпутывался. Со всеми бывало всякое, верно?
— Такого не было, — убежденно сказал Карел. — То все было вне меня, понимаете? А это — внутри. Поэтому я боюсь. Я теряю себя.
— Ну, объясни, что это значит.
— Не знаю, как объяснить, — Карел помолчал. — Сначала я вдруг подумал, что все это ни к чему. Ну, все, что мы делаем. Просто мне стало неинтересно. И вы, и все кругом, и я сам. Но когда мне говорили: встань, ходи, садись, — я это делал. Только уже будто не я, а кто-то другой, внутри меня.
Он тревожно посмотрел на товарищей.
— Это душевная болезнь, да? — спросил он.
— Не думаю, — сказал Виктор. — Откуда у тебя вдруг душевная болезнь? Ты же не новичок в космосе.
Лицо Карела немного прояснилось.
— Это верно, — сказал он. — Но только что же тогда? Понимаете, мне потом стало казаться, что все вокруг не настоящее. Как во сне. Или будто на картине нарисовано, только движется.
— Это как понять? — спросил Виктор.
— Да не знаю. Ну, плохая картина, такие тусклые краски, словно они выцвели, да и вообще нарисовано неубедительно. А сам я будто высох, уменьшился. И внутри меня кто-то сидит. — Лицо Карела опять свела гримаса страха и отвращения. — Я иду, а это будто кто-то другой идет, не я, не мое тело. Или, может, мое, но ведет его кто-то другой. А сам я как будто невесомый… — Он вдруг застыл, глаза его уставились в одну точку. — Это опять начинается… Не надо было говорить! Я знал, что не надо говорить!
— Успокойся, Карел! — Виктор положил ему руку на плечо и почувствовал, что все большое, сильное тело Карела сотрясается от страшного напряжения. — Это пройдет.
— Пройдет? Думаешь, пройдет? Ты ведь не знаешь, что это, и никто не знает. Зачем ты говоришь, когда не знаешь! Вот, вот, я опять потерял себя! — Карел побледнел. — Там, внутри, опять кто-то другой! Виктор, друзья, помогите мне, я ведь болен, этого не может быть, того, что я чувствую!
Он лег и уткнулся лицом в подушку. Таланов и Виктор молча переглянулись. Виктор достал из шкафа прозрачную трубку с белыми таблетками.
— Проглоти, Карел, — приказал он.
Карел сел, взял таблетку и проглотил. Потом начал ощупывать себя.
— Виктор, только по совести скажи: я все такой же? — вдруг спросил он. — Ну, я не стал меньше?
— Нет. Это тебе кажется. — Виктор вздохнул. — Я дал тебе снотворное, тебе нужно поспать и успокоиться. Спи, Карел, мы что-нибудь придумаем. Обязательно.
— Или придумайте, или убейте меня, — сказал Карел угрюмо. — Так жить все равно нельзя. Я ведь не знаю, чего хочет этот, другой, внутри меня. Я не могу так.
— Карел, это болезнь. Ты же понимаешь, что никого другого внутри тебя нет. — Виктор говорил тихо и спокойно. — Спи. Главное — не бойся, мы тебя вылечим.

*** 

— Мы можем сделать для Карела только одно: уберечь его от дальнейших страданий, — сказал Юнг, — и доставить на Землю. Там его вылечат.
— Анабиоз? — спросил Таланов.
— А что же еще? — Юнг пожал плечами. — У нас не остается ничего другого. Карел страдает. А в полете ему, наверное, станет еще хуже. И чем это может кончиться, мы не знаем, верно?
— Виктор, ты как? — спросил Таланов.
— Не знаю. Пока не могу понять, что случилось.
— Но ты соглашаешься насчет анабиоза?
Виктор подумал.
— Отложим до завтра. Я буду дежурить эту ночь в медицинском отсеке.
— А это не опасно? — спросил Герберт Юнг. — Карел ведь очень сильный. В случае чего…
— Я дам ему снотворное.
— Будут дежурить двое, — сказал Таланов. — Ты и Юнг. Спать по очереди.
Карел проснулся вечером. Виктор дал ему таблетку энергина, поговорил с ним. Энергии на этот раз подействовал совсем ненадолго. Карел дрожал от страха, он был неузнаваем. Он, конечно, не уменьшился, но лицо его так осунулось и побледнело, что Карел казался совсем другим человеком. И глаза у него были еще более странные, чем днем. Виктор присмотрелся и увидел, что Карел сильно косит.
— Ты хорошо видишь? — спросил он.
— Плохо, — сейчас же отозвался Карел. — Очень плохо. Туман, все струится. Вот тут, — он показал рукой влево, — какое-то переливчатое пятно. И ты расплываешься, я тебя плохо вижу.
Действие энергина проходило. Карел стал говорить тише, бессвязней, все время будто прислушивался к чему-то внутри себя. Виктор дал ему снотворного.
— Ложись пока спать, — сказал он Юнгу.
Через четыре часа он разбудил Юнга.
— Если проснется Карел, дашь ему еще снотворного, — сказал он и сразу уснул.
Ему показалось, что спал он всего минуту. Юнг тронул его за плечо, и он вскочил, протирая глаза. Карел лежал на спине, ровно и глубоко дыша; он слегка разрумянился от сна и казался совсем здоровым. Виктор взглянул на часы: двадцать минут третьего, он не проспал и двух часов.
— Что случилось, Герберт? — спросил он.
Юнг молчал. Он сидел сгорбившись, весь будто сжался. Прямые светлые волосы, всегда так аккуратно зачесанные назад, свисали на лоб. Виктор поглядел на его бледное, сразу осунувшееся лицо и до боли прикусил губу.
— Герберт, что с тобой? — еле выговорил он.
Юнг поднял на него светло-голубые глаза: в них был испуг.
— Я тоже… я болен, как Карел. То же самое, что он говорил, Юнг внезапно схватился за голову обеими руками. — Голова стала легкая, как воздушный шар… Может улететь… Да… и все, как во сне…
Виктор подошел к нему. Юнг отшатнулся и закрыл лицо руками.
— Ты можешь остаться один? Я сейчас же вернусь.
— Иди, пока я не гляжу, — глухо ответил Юнг. — Когда ты ходишь, мне кажется, что ты идешь сквозь меня.
Выходя из кабины, Виктор обернулся: Юнг сидел, зажмурив глаза и держась за голову.

*** 

— Карел позавчера порвал скафандр, — сказал Владислав. — Я совсем забыл. Разрыв был совсем маленький.
— Как же это он порвал скафандр? — спросил Таланов. — Легкое ли дело!
— А я вам говорил, что мы зверька видели в городе. Карел поймал его для Юнга. Зверек был красивый такой, с голубоватой блестящей шкуркой, похож на кошку, только мордочка остренькая, как у лисенка, и глаза большие, темные. Зверек начал вырываться, а у него когти острые, вот он когтем и зацепился за скафандр на плече. Тут Карел, конечно, бросил с ним возиться и начал чинить скафандр.
— Ну вот. Значит, это инфекция, — почти удовлетворенно резюмировал Таланов.
Он замолчал. Все трое подумали об одном и том же.
— И от этого они все погибли, да? — тихо проговорил Владислав. Тогда…
Таланов и Казимир молчали. Болезнь эта, по-видимому, развивается молниеносно. Уже неважно, кто будет следующим. Два–три дня — вот что осталось им всем в лучшем случае. Потом болезнь. И смерть. В таком состоянии не доведешь ракету до Земли.
Первым заговорил Таланов.
— Владислав, мы с тобой поедем сейчас в город. Надо, мне кажется, проверить ходы, идущие вглубь, под почву.
Владислав быстро взглянул на него.
— Вы что-нибудь заметили? — спросил он.
— А ты?
— Ничего определенного. Но вчера, еще до того, как Карелу стало совсем плохо, мы с ним спустились в люк на главной, площади и там… ну, словом, там кто-то есть, какие-то живые существа, я в этом уверен. Хотя ничего определенного сказать не могу.
— А все же? — спросил Таланов.
— За нами кто-то следил. Я не видел, скорее чувствовал.
— Почему сразу не сказал?
— Из-за Карела. С ним начало все это твориться… Он тоже как будто чувствовал, что следят, а потом наверху я его спросил, и он ответил, что это нам показалось.
— Да ведь ему все стало казаться сном, — заметил Таланов.
— Ну да, но это потом, а тогда я решил, что мне тоже показалось.
— А теперь ты так не считаешь?
— Не считаю.
Таланов подумал.
— Казимир, можешь ты сочинить небольшую записку на их языке? Написать крупными знаками несколько простых вопросов? На всякий случай.
— Постараюсь, — Казимир поднял сияющие синие глаза на Таланова. Что надо написать? Мой “Линг”, я думаю, быстро справится.
“Линг” — это был электронный анализатор языка, усовершенствованный Казимиром, его гордость и радость. Все знали: Казимир потому и согласился на внезапную и долгую разлуку со своей Кристиной, что не устоял перед блестящей возможностью испытать способности “Линга” на совершенно чуждых языковых системах.
— Я думаю так: “Мы прилетели к вам издалека”. Тут надо рисунком показать, откуда мы: отметить путь от Земли до них. Кстати, как все-таки они называют свою планету?
— Боюсь, что на слух этого не уловишь. У них очень сложная фонетическая система, все зависит от высоты и модуляции звука. Не то Энимеен, не то Инемиин…
— А “Линг” что говорит?
— В том-то и дело, что “Линг” не говорит, а пишет, — смущенно сказал Казимир. — Он все это подробно объясняет, а я все равно не могу уловить особенностей произношения. Если б услышать живую речь…
— Да, если б! — усмехнулся Таланов. — Словом, запиши текст. Дальше так: “Хотим срочно поговорить с вами. Мы ваши друзья. Почему вы прячетесь?” Ну, хватит на первый раз. Тем более, что непонятно; где и как мы их увидим.
— Сочиняй, — сказал Таланов. — Привет “Лингу”. Я пока пойду к Виктору.
Владиславу не хотелось снова видеть больных — впрочем, Виктор все равно держал их теперь в изоляторе и никого туда не впускал. Не хотелось смотреть и на то, как молниеносно перемигиваются зеленые и красные огоньки на белом пульте “Линга”. Он остался в кабине и откинулся на спинку сиденья, почувствовав страшную усталость. “Мы все равно ни черта не успеем… К чему это все?” — подумал он и вдруг испугался: а что, если это уже начало болезни? Он вскочил и начал быстро расхаживать по кабине. Потом решил проверить, не кажется ли ему собственное тело чужим, и стал делать гимнастические упражнения. Казимир появился в тот момент, когда Владислав с яростью наносил удары по невидимой мишени. Владислав сразу остановился и почувствовал, что краснеет.
Но Казимир и не думал издеваться над ним.
— Разминаешь мускулы? Правильно! — мечтательно сказал он. — Эх, сейчас бы в наше дорогое Закопане! Снег блестит, лыжи сами идут…
— Неплохо бы… — согласился Владислав и вздохнул. — Написал письмо?
— А как же! “Линг” в два счета…
Таланов появился в дверях.
— Ну-ка, покажи, как оно выглядит, — сказал он.
— Вот, пожалуйста, — Казимир протянул ему плотный лист бумаги, разрисованный непонятными знаками: строка покрупнее, над ней вплотную ряд мелких значков. — Надеюсь, это будет им понятно. Если только, конечно, это их язык…
— Чей же еще? — спросил Таланов.
— Кто знает? Может, те, которые живут в подземельях, истребили жителей этой планеты, — задумчиво ответил Казимир. — Убили тех, кто любил свет, потому что сами боятся света, ненавидят его…
— Мрачная картинка, — сказал Владислав.
— А ты представляешь себе что-нибудь более веселое? — осведомился Казимир.
Таланов задумчиво разглядывал письмо.
— Почему они пишут в два ряда? — спросил он.
— Верхний ряд, с мелкими значками, обозначает высоту и модуляцию звука. У них, по-видимому, много гласных и есть разные варианты их звучания, меняющие смысл слова. Очевидно, слух у них более тонкий и изощренный, чем у нас. Без этого верхнего ряда нельзя понять, что говорится в основном тексте. Зато основных знаков немного.
— Нелепо, — заметил Владислав. — Ведь проще иметь побольше основных знаков.
— В наших земных языках тоже сколько угодно нелепостей, — сказал Казимир.
— Ты нигде не встречал в их книгах упоминаний о подземельях, о ходах под городом? — спросил Таланов.
— Нет. Впрочем, я ведь очень мало читал.
— Ладно. Едем, Владислав.

*** 

Они мчались во весь дух по дороге среди холмов. Кустарник, растущий на крутых склонах, хлестал своими гибкими красно-розовыми ветвями по стенкам вездехода. Впереди уже показался город со своими непривычными для земного глаза спиралеобразными улицами, овальными и круглыми зданиями без окон и дверей, со слегка поблекшей светящейся росписью на стенах. Белые и бледно-зеленые, как небо, палевые и светло-бронзовые здания выступали среди буйно разросшихся, одичавших деревьев, кустарников и ползучих растений, вьющихся по стенам и куполообразным крышам. Весь город был словно залит кровью, темневшей и сгущавшейся на большой площади, посреди которой белело овальное здание с округлой крышей и стенами, слабо светящееся, как гигантское серебристое яйцо. Деревья, посаженные на некотором расстоянии от него, своими темно-багровыми ветвями с узорчатой пурпурной листвой уже касались светящихся, плавно закругленных стен. Снизу, от полосы кустарника тянулись цепкие алые побеги; колыхаясь в воздухе, они безуспешно силились зацепиться за безукоризненно гладкие стены и, достигнув ветвей деревьев, обвивались вокруг них.
Таланов и Владислав вышли из вездехода на главной площади.
— Да, конечно, вся эта история произошла совсем недавно, — сказал Таланов, поглядев на деревья и кусты. — Герберт говорит, что здешние деревья и кусты растут примерно с такой же скоростью, как у нас в умеренном климате. Значит, им лет пять-десять, не больше, верно? Ну, так где ты это увидел, показывай.
— Я ведь, собственно, ничего не видел, — сказал Владислав, шагая по овально изогнутым широким ступеням. — Просто мне показалось, что за нами кто-то следит. Даже не знаю почему. Я же говорю: ничего определенного.
Они вошли в большой светлый зал. Причудливо-изогнутые тени ветвей лежали на смутно серебрящемся полу.
— Ты только внизу это почувствовал, а тут, наверху, ничего не было? — спросил Таланов.
— Только внизу. Будто кто-то глядел на нас. И потом — очень слабый шорох, как будто издалека. А глядели — вблизи. Не знаю, как это объяснить.
— Пойдем вниз, — сказал Таланов.
Овальное отверстие хода темнело в глубине зала. Крышка была откинута.
— Это вы так оставили? — спросил Таланов.
— Так и было. Иначе мы бы и не заметили этого хода. — Владислав вдруг остановился. — Впрочем… Помните, мы в первый раз были тут вместе с вами? Я ведь сюда подходил, сейчас я это твердо помню. И ничего не заметил.
— Ты уверен? — спросил Таланов.
— Ну конечно! И Карел был со мной!.. Да, Карел… Но все же, может быть, он помнит…
— Ладно, пойдем вниз.
Таланов начал спускаться по ступенькам, включив фонарик, прикрепленный на груди. Они прошли несколько шагов по подземной галерее. Серебристые плиты потолка и стен в темноте светились ярче, и Таланов выключил фонарик. Они постояли, чтоб привыкнуть к полутьме. Вдруг Владислав прошептал:
— Они опять следят за нами…
Таланов обернулся, прислушался.
— А тебе не кажется? — недоверчиво спросил он. — Я ничего не слышу.
— Я тоже не слышу. Только чувствую взгляд.
— Тебе и вчера на этом месте чудилось?
— Да, кажется, на этом.
Таланов включил фонарик и начал внимательно осматривать стены. Они были всюду одинаковые, слегка светящиеся в остром белом луче фонарика. Таланову показалось, что в одном месте плиты облицовки сходятся менее плотно, он приблизил лицо к стене — и вдруг тоже почувствовал, что кто-то на него смотрит. Он невольно отшатнулся, стараясь понять, откуда это странное ощущение. “Может, так начинается эта проклятая болезнь? — с тревогой подумал он. — Хотя нет, у Карела и Герберта было иначе…” — Вы слышали? — прошептал Владислав.
Таланов снова приблизил фонарик к стене. Ну да, вот откуда это ощущение! Слабый и короткий, словно оборванный, не то вздох, не то стон там, за этой стеной. Присутствие кого-то живого. Он начал простукивать стену: да, здесь пустота.
— Вы дальше проходили? — спросил он.
— Да, только недалеко, вон туда примерно. Карелу было уже совсем плохо.
Таланов пошел вперед, светя фонариком и простукивая стену. Дальше шла сплошная кладка. Он повернул направо, в боковой проход, держась у той же стены. Гулкий звук пустоты опять возник через несколько шагов.
— Ты что-нибудь чувствуешь? — спросил Таланов.
— Да, — уверенно сказал Владислав. — Они и тут есть.
Таланов стоял у стены, водя фонариком. Тут и плиты прилегали плотно, и вообще стена в этом месте ничем не отличалась от других участков подземного хода. Только этот звук пустоты да еще странное ощущение Владислава. “Пожалуй, и мое, — подумал он. — Если только это не самовнушение”.
— Значит, вы дошли до этого места, — сказал он, вернувшись в главный проход, — и дальше не пошли?
— Да, до этого поворота.
Таланов направил луч фонарика в глубь прохода. Белое яркое пятно пробежало по светящимся стенам, по светлому гладкому полу и где-то вдалеке уткнулось в разветвление ходов. Округленная линия выступа, ход налево, ход направо. Таланов выключил фонарик.
— Пройдем еще немного, — сказал он угрюмо.
Таланов боялся идти дальше, боялся этих незримых существ, исподтишка наблюдающих за ними, боялся, что он и Владислав заболеют, не успев добраться до ракеты. Но здесь, в подземном переходе, они были ближе к разгадке, чем наверху. А времени для поисков и попыток спастись у них оставалось, может быть, совсем мало.
“Карел подцепил болезнь наверху, — думал он, внимательно осматривая стены и пол. — Если это они наслали на нас болезнь, значит они выходят наверх. Кто они вообще? Если те, что жили здесь прежде, почему они прячутся под землей?” — Они опять смотрят, — шепнул Владислав и повел глазами вправо. Вот отсюда.
Таланов быстро шагнул к стене, полоснул по ней лучом фонарика. Теперь он гораздо явственней услышал сдавленный стон и легкий шорох. Он постучал по стене — конечно, там была пустота.
— Дело ясное: стены в этих местах прозрачны изнутри, — сказал он. — Они нас видят, а мы их нет. Ловко придумано. Потом — эти существа живут в полутьме. Яркий свет причиняет им боль, поэтому они и выдают себя, если их внезапно осветить.
— Что же теперь нам делать? — спросил Владислав.
— Кто его знает. Если б их хоть увидеть, какие они.
— А какая разница?
— Да, может, там, за стеной, что-нибудь вроде летучих мышеи или кротов.
— Да… — пробормотал Владислав. — Верно… А если попробовать приложить наше письмо к этим прозрачным местам в стене? Может быть, они прочтут и как-нибудь ответят?
— Правильно. Сейчас попробуем… Что это?!
Из бокового хода что-то вылетело и с легким, еле слышным стуком упало на плиты. Таланов и Владислав бегом кинулись к боковому проходу и еще успели заметить странный мерцающий силуэт, быстро скользящий вдоль стены, почти неразличимый на ее светящемся фоне. Странное существо неслышно скользнуло за скругленный выступ нового ответвления и, прежде чем Таланов и Владислав успели добежать до поворота, исчезло, словно растаяло в этом призрачном мертвом мерцании.
— Ты ясно видел? — спросил Таланов.
— Ясно. То есть насколько возможно: оно ведь почти незаметное. Я даже не понял, кто это — человек или зверь. Ни ног, ни рук, ни головы — ничего не видел.
— Я видел руку, она мелькнула на мгновенье. И голову… Нет, по-моему, это человек, только в какой-то странной одежде.
— Ну да, вроде маскхалата разведчиков, — сказал Владислав. Похоже, что так.
На плитах пола лежала матовая зеленоватая пластинка со скругленными углами. Таланов опустился на одно колено, разглядывая пластинку, потом взял ее в руки.
— А ведь это их письмо, Владислав! — сказал он. — Они сами к нам обратились.
— Здорово! — отозвался Владислав. — Как теперь быть? Сразу вернуться на ракету?
Таланов покачал головой.
— Письмо не длиннее нашего. Наверно, тоже сплошные вопросы. Придется показать им наше письмо.
— Мы их собьем с толку, — возразил Владислав. — Подумайте: их язык знаем, а на письмо ничего ответить не можем. Как они смогут это объяснить?
— Наше письмо — ответ. Наверняка они спрашивают, откуда мы, и так далее. Вот пускай и посмотрят.
Он постучал по стене и, обнаружив пустоту, приложил к этому месту письмо, плотно прижав его ладонями. За стеной послышался легкий шорох, потом тихие, слабые возгласы и переливчатая быстрая речь, похожая на щебетанье птиц. Таланов все стоял, прижимая ладони к стене, и смотрел прямо перед собой, словно видя тех за тонкой, непрозрачной для кого стеной.
Шорох за стеной усилился; потом послышалось слабое шипенье. На белой светящейся стене появились матово-серые круги и пятна; они все ширились, сливались… Таланов отшатнулся и уронил бумагу: стена становилась прозрачной.
— Ты видишь, Владислав? — шепотом спросил Таланов.
— Да. Они снимают защитный слой, — Владислав тоже шептал.
Оба они боялись шевельнуться. На стене возник небольшой, четко очерченный овал. К прозрачному окну приблизилось лицо… Прямо на астронавтов глядели круглые птичьи глаза, без бровей и ресниц. Тонкий изогнутый нос тоже напоминал клюв птицы; рот был узкий, почти безгубый.
Таланов и Владислав не отрываясь глядели на это странное лицо, лишь отдаленно напоминавшее человеческое. Лицо было живым и разумным.
— Все-таки это они… те, которые жили наверху, — шепнул Владислав. — Те же лица, что на картинах и в книгах.
Таланов кивнул. Существо за прозрачной перегородкой заговорило высоким, переливчатым, щебечущим голосом, указывая на табличку, которую Владислав держал в руках. Астронавты переглянулись.
— Либо мы не ответили в письме на их вопросы, либо они предугадали наши вопросы и все сообщили в табличке, — сказал Таланов. — Ах, черт, что же делать?
Лицо за перегородкой исчезло, вместо него возникло другое, очень похожее, только чуть покрупнее и потемнее цветом: в неясном фосфорическом свете оно казалось коричневым. Таланов сделал вид, что пишет на табличке, и попытался знаками объяснить, что надо писать, а не говорить. Перед отверстием появилась семипалая рука и дважды махнула справа налево.
— Вот и пойми попробуй… — пробормотал Таланов.
С той стороны к перегородке приложили исписанную табличку. Астронавты переглянулись и вздохнули. Потом Таланов постучал пальцем в окно. Табличка исчезла, вместо нее возникло лицо. Таланов начал отчаянно жестикулировать, стараясь объяснить, что хочет взять табличку с собой. Существо за стеной смотрело на него круглыми немигающими глазами. Потом исчезло, послышался щебечущий говор.
Астронавты ждали. Вдруг они услышали легкий стук и, как по команде, повернули головы. На плитах пола лежала табличка. Они бросились к боковому проходу и опять успели заметить быстро проскользнувший мерцающий силуэт.
— Почему они прячутся, почему выскакивают из-за стены только в этих своих одеяниях? — пробормотал Таланов, поднимая табличку. Теперь надо им объяснить, что мы вернемся завтра.
— Я сейчас попробую нарисовать, — сказал Владислав. — Все-таки легче.
Таланов заглянул ему через плечо и усмехнулся. Владислав изобразил двух людей в скафандрах, над ними сияло солнце. Потом шла густо заштрихованная темная полоса. Потом опять двое в скафандрах и солнце.
— Думаешь, поймут? — спросил Таланов.
Владислав с сомнением поглядел на рисунок.
— А кто его знает! — сказал он.
Их все-таки поняли, по-видимому. В овальном окошечке опять появилась рука и махнула справа налево.
— Что это значит: согласны? Или поняли? — вслух рассуждал Таланов.
У окошечка возникло одно лицо, потом другое. Потом оба исчезли. Окошечко стало быстро мутнеть, затянулось пленкой, стало непрозрачным, потом слилось со стеной.
— На сегодняшний день, видимо, конец, — резюмировал Таланов.

*** 

— Понятно почти все, — сказал Казимир. — Первая табличка: “Кто вы? Откуда вы? Друзья или враги? Хотим говорить с вами. Не можем выйти. Боимся…” Вот тут непонятно, чего они боятся. Слово это должно звучать примерно так: “глег”. Боятся они глегов — во множественном числе.
— Наверное, их правители. Или полиция.
— Я нигде ничего не читал про глегов. Правительственная стража у них называется иначе — минени. Правительство называется по-разному, но тоже не так.
— У них, ты говорил, было что-то вроде парламента? — спросил Таланов.
— Да, и что-то вроде президента. Только, по-видимому, с диктаторскими правами. Теперь вторая табличка. Там написано: “Мы сказали: боимся глегов. Глеги неумолимы. Не можем выйти. Спасите нас”.
— Вот и пойми что-нибудь! — вздохнул Таланов. — Кого — нас? Кто эти глеги и как до них добраться? Ну, утро вечера мудренее. Пойду проведаю больных.
Он вошел в первую кабину медицинского отсека. Там никого не было. Он постучал в дверь изолятора — никто не ответил. Таланов вошел в изолятор. Виктор и Герберт стояли спиной к нему, у койки Карела.
— Я спал… — тусклым, безжизненным голосом говорил Герберт. Или, может быть, не спал… а думал, что сплю.
— А зачем ты взял с собой сюда лучевой пистолет?
— Я шел дежурить… я не знал, что заболею… а потом забыл…
— Что случилось? — еле выговорил Таланов.
Виктор медленно обернулся к нему. Лицо у него было такое же бледное и осунувшееся, как у Герберта.
— Карел… он покончил самоубийством.
Таланов шагнул к койке. Карел лежал, запрокинув голову, лицо его было сведено судорогой страдания. Под распахнутой рубашкой пылало на груди пятно лучевого ожога.
“Зелено-серая рубашка… любимая его рубашка, вроде талисмана, подумал Таланов. — Где он только не побывал в этой рубашке… Двенадцать лет в космосе… Пятый полет к неизвестным планетам… И такая нелепая смерть. От страха… от страха перед самим собой”. Таланов стоял, склонив голову, и чувствовал даже не горе, а холод и невыносимую усталость. Такую усталость, когда все-все равно. И опять он подумал, что это начало болезни, и напряг волю, чтобы стряхнуть с себя оцепенение.
Виктор не то вздохнул, не то простонал. Таланов с трудом повернул к нему голову. Виктор был очень бледен, почти так же бледен, как Карел, даже губы у него побелели.
— Ты здоров? — с тревогой спросил Таланов.
— Здоров пока, — не сразу ответил Виктор. — Надо перенести Карела куда-нибудь.
— Я сейчас позову Владислава.
— Мы и вдвоем справимся. Не надо никого звать. Вы… вы все равно уже вошли в изолятор. Только наденьте халат, перчатки и марлевую маску.
— А Герберт?
Герберт Юнг устало покачал головой.
— Я-то не покончу самоубийством. У меня жена и дети. Мне надо выздороветь. А Карел…
— Да, конечно, — торопливо ответил Таланов. — Но все же, может, лучше тебе не оставаться одному?
— Нет, ничего… — тихо сказал Герберт. — Дай мне снотворное, Виктор, вот и все… — У него был такой вид, будто он старается что-то припомнить. — Дай снотворное…
Герберт проглотил снотворное и лег, повернувшись лицом к стене. Виктор и Таланов унесли Карела в его пустую кабину, положили на койку.
— Придется сделать вскрытие, — сказал Виктор, когда они шли обратно. — Я делал анализ крови и его и Герберта, ничего не обнаружил. А по многим признакам эта болезнь сходна с нашими нейровирусными заболеваниями — с энцефалитом, например. Может быть, вирусы распространяются по ходу нервных волокон, а не через кровь — как при бешенстве. Значит, нужно исследовать мозг… Нужно исследовать… обязательно…
Он говорил деревянным, безжизненным голосом. Таланов остановился, положил ему руки на плечи.
— Виктор, ты болен? Скажи правду!
— Я здоров, — отводя глаза, возразил Виктор. — Это из-за Карела… и вообще…
— Понятно, — недоверчиво сказал Таланов, — отдохни. Казимир подежурит вместо тебя.
— Мне не надо отдыхать. Некогда, — таким же мертвым голосом проговорил Виктор. — Пускай Казимир мне ассистирует. А Владислав пока попробует наладить аппарат для электросна.
Он прошел еще несколько шагов и остановился. Таланов смотрел на него с тревогой. Виктор с усилием проговорил:
— Устал я очень… И потом — если б я послушался совета Юнга насчет анабиоза, Карел остался бы в живых.
— Ну, неизвестно! — решительно возразил Таланов и вдруг запнулся.
Все вокруг окуталось струящимся радужным туманом, очертания предметов потеряли четкость, стали размытыми, начали двоиться. Лицо Виктора тоже расплылось и стало белым туманным пятном. “Вот оно, начинается”, — подумал Таланов, стискивая зубы. Он не то что видел скорее улавливал, что Виктор внимательно смотрит на него.
— Вы сами больны, Михаил Павлович! — как сквозь сон услышал он.
Виктор подхватил его под руку. “Что же будет?” — с вялым испугом подумал Таланов. Шагая сквозь радужный туман, он как-то незаметно очутился в изоляторе и увидел, что Виктор снимает постель с койки Карела. Потом он понял, что лежит на койке. Все окружающее постепенно стало более четким и устойчивым, но словно выцвело и потеряло реальность. Потом проступили нормальные цвета, белый свет потолочной лампы снова показался не мертвым, а привычным, почти родным. Таланов глубоко с облегчением вздохнул и сел на койке.
— А… Уже подействовало! — сказал Виктор, обернувшись от стенного шкафа-аптеки.
Тогда Таланов не то понял, не то вспомнил, что Виктор дал ему таблетку энергина, и мир перед ним снова потускнел — от страха. Он болен, он, начальник экспедиции! Виктор, вероятно, тоже. Ну, хорошо, Владислав — опытный штурман, он довел бы ракету до Земли. Но ведь он тоже заболеет. Тогда… тогда все они погибли. Кто знает, к чему ведет эта болезнь. К сумасшествию? К самоубийству?
— Придется дать и вам снотворное, — сказал Виктор. — Я все подготовил для вскрытия, сейчас пойду за Казимиром. Как вы себя чувствуете?
— Как все, — неохотно ответил Таланов. — Ты ведь уже знаешь, как это бывает.
Виктор молча смотрел на него. Таланов вдруг от всей души пожалел этого мальчика. Худощавый, юношески легкий, с ясным, светлым лицом, Виктор выглядел гораздо моложе своих двадцати шести лет. Хороший паренек. Так рвался в свой первый дальний полет. Неужели этот первый полет окажется для него последним? Что ж, и так бывало. По-всякому бывало в космосе.
— Давай снотворное, — сказал Таланов.
Таланов проглотил таблетку, лег, закрыл глаза и начал думать о Земле. Перед тем как уснуть, он увидел серо-желтые дюны, серебристо-зеленое море и светлое небо, услышал мерный плеск и шипение тихих волн, набегающих на плоский песчаный берег. Он уснул, счастливо улыбаясь, будто вдохнув запах моря, хвои и песка, прогретого ласковым и влажным летним солнцем Балтики.
— Маска мне мешает, — сказал Казимир. — И на что она? И комбинезон этот? Мы все успели уже заразиться. Если не заболеем значит у нас врожденный иммунитет. И все.
— Не говори глупостей. Тебе и Владиславу, может быть, досталась незначительная доза инфекции, вот вы и здоровы. А если добавить… Герберт жил в одной кабине с Карелом.
— А Таланов?
— Не все одинаково восприимчивы. Потом — когда я в первый раз исследовал Карела, Таланов сидел рядом. А это, может быть, капельная инфекция, мы же не знаем. Словом, не капризничай, Казимир. Дай мне флакон с генцианвиолетом — вон, третий слева. Хорошо. Теперь подготовь препарат из пробирки.№ 6. Осторожней, Казимир! Все — над сосудом с лизолом, помни!
— Этак с ума сойти можно, — пробурчал Казимир из-под маски.
— Не ворчи, — тихо сказал Виктор.
Казимир с тревогой посмотрел на него.
— Ты совсем болен. Ложись и объясняй мне, как и что. Я сам справлюсь.
Виктор провел рукавом халата по лбу, стирая крупные капли пота.
— Пожалуй, ты прав. Я лягу, — сказал он, отступил от стола и зашатался.
Все вдруг окуталось гудящей тьмой и полетело в пропасть. Он очнулся от холода: Казимир брызгал на него водой. “Он без маски”, — с глухой тревогой подумал Виктор, но не смог шевельнуть губами.
— Что тебе дать, скажи? — спрашивал Казимир, наклоняясь над ним.
— На второй полке сверху… ампулы, — Виктор с трудом отвернул лицо от Казимира, говорил в сторону. — Нет, ты не сможешь сделать укол… Дай мне энергин… на третьей полке, белая банка…
— Почему энергин? — спросил Казимир, и его синие глаза расширились и потемнели. — Ты ведь не…
— Не беспокойся, энергин — тонизирующее средство, ничего больше, — Виктор попытался ободряюще улыбнуться, но сам почувствовал, что улыбка получилась жалкая. — И надень сейчас же маску, не валяй дурака.
Энергин подействовал быстро. Виктор встал, хоть и с трудом, подготовил шприц и ампулу. Казимир, болезненно морщась, сделал ему укол.
— Все-таки что с тобой? — спросил Казимир. — Сердце?
— Наверное… Устал я очень, вот и…
— Ну, лежи, лежи. Я уж во время вскрытия поглядел на тебя и испугался: думаю, сейчас упадешь. Ты совсем зеленый был.
— Ты, положим, тоже был зеленый.
— Я-то с непривычки, а ты…
— А я? Думаешь, я только и делал, что вскрывал своих друзей?
— Тоже верно, — пробормотал Казимир, отводя глаза. — Ну, говори, что делать.
“Хотел бы я знать, долго ли мне удастся хоть так продержаться? думал Виктор, лежа на койке и глядя на Казимира, с сосредоточенным видом хлопочущего у штатива с пробирками и у микроскопа. — И вообще чем это все кончится? Что все-таки с Карелом? Откуда у него взялся этот абсцесс в правой теменной области? Если у него была раньше травма черепа, то как же его пустили в полет?.. Если он знал, что с ним, тогда… Нет, ничего не известно… Зря все-таки я затеял проводить анализы здесь. Всего не продезинфицируешь как следует. Койку надо выбросить… куда? Пока ее будешь тащить по проходам, нанесешь кучу вирусов. Нет, придется закрыть вход и сюда, в первую кабину. А если я… что тогда? Нет, Казимиру все-таки придется заходить сюда в комбинезоне, в маске, в перчатках. Владислава надо беречь во что бы то ни стало… Энергин действует на меня хорошо, только я с ним переборщил сегодня, отсюда и обморок… Надо будет поддерживать сердце, а то мне без энергина не справиться…” — Ну, я ввел эту штуку… соль серебра, что ли, — сказал Казимир. — Теперь что? Да ты зачем поднимаешься?
— Надо, — сказал Виктор и сжал губы: ноги у него были ватные. — Я сам должен поглядеть, ничего не поделаешь. Да мне и лучше уже.
— Ну, смотри, — сказал с опаской Казимир.
— Я и смотрю, — бормотал Виктор, прильнув к окуляру микроскопа. Я и смотрю…
— Ты переутомился, это ясно.
— Ясно, — повторил Виктор. — Конечно, ясно…
Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Перед закрытыми веками плавали тонкие, слегка изогнутые жгутики. Даже в окуляре электронного микроскопа, разбухшие от таннина и облепленные панцирем из солей, они казались хрупкими, легкими, беззащитными. Но нервные клетки под их воздействием плавились, распадались и исчезали. Маленькие, тоненькие, неумолимые, жадные, плодовитые паразиты. Ничто не интересовало их во всей сложнейшей системе человеческого организма — они упрямо и безошибочно продвигались к головному мозгу, выбирали там самые подходящие для себя участки, пробирались в нервные клетки, в их ядра и там начинали командовать по-своему. Им нужна была живая, нормально работающая клетка, с ее белками, с ее сложным, точно отлаженным механизмом производства. В ослабевшей, больной клетке они чувствовали себя плохо, а в мертвой, распавшейся умирали. Но до смерти они успевали обзавестись многочисленным потомством, и молодые вирусы шли на штурм соседних клеток, оставляя на своем пути новые, еще более обширные разрушения.
— Казимир, хочешь полюбоваться на них? — проговорил он, не открывая глаз.
— На кого? — удивился Казимир.
— На тех, кто сидел внутри у Карела. На тех, кто залез в мозг Таланову и Юнгу. Познакомься, хоть будешь знать, с кем имеешь дело, в случае чего.
Казимир, затаив дыхание, посмотрел в микроскоп.
— Вот эти… кривые палочки? — спросил он.
— Они самые. Нейровирусы. Убийцы нервных клеток.
Казимир медленно выпрямился. Лицо его сделалось сумрачным, глаза потемнели, перестали излучать сияние.
— Тяжело на это смотреть, когда знаешь… — он махнул рукой.
— Готовь препарат из пробирки номер семь. Я пока запишу результаты. — Виктор взял с полки бактериологический справочник, полистал его и начал записывать в тетрадь: “При бактериоскопическом исследовании клеток зрительного бугра после окраски генцианвиолетом были обнаружены обширные разрушения клеток — расплавление, зернистый распад, исчезновение. В ранее исследованных клетках красного ядра и черной субстанции таких изменений не имеется. После обработки таннином с солями серебра в ядрах клеток зрительного бугра удалось обнаружить вирус неизвестного мне типа (в справочнике Вейсса и Зелеранского такого вируса нет)”. Он отложил ручку. “Конечно, они есть не только в клетках зрительного бугра. Скорее всего они локализуются в диэнцефалоне, в ретикулярной субстанции…” Ну, хорошо, посмотрим еще этот препарат, из правой теменной области, возле абсцесса…
— Готово, Казимир?
— Можешь смотреть.
“В правой теменной области, вблизи от посттравматического абсцесса и пояса лейкоцитарной инфильтрации вокруг него, — записывал снова Виктор, — обнаружены также обширные разрушения нервных клеток, вызванные вирусами. Разрушения эти местами вплотную примыкают к инфильтрату…” Он задумался. “Да, Карела ожидали только страдания, невыносимые боли, для него надежды не было… Если он это знал, тогда… Или все-таки если б анабиоз… — У него нехорошо засосало под ложечкой от этой мысли. — Нет, нет, это все необратимые изменения. Он умер бы на Земле во время операции или после. Не утешай себя, что за дешевая трусость! Вовремя не решился на анабиоз, а потом еще и недосмотрел…”

*** 

— До чего мне хочется пить! — простонал Казимир. — Глотка слипается, даже больно.
— Ну, нельзя тут пить, потерпи, Казик. Еще немного. Возьми кусок ваты, обмотай марлей, окуни в лизол и все в кабине как следует оботри. Потом оставь здесь комбинезон и отправляйся немедленно в душевую. Придешь потом, когда отдохнешь и поешь.
— А как же ты? Я боюсь тебя оставлять, — Казимир еле говорил.
— Не беспокойся, все будет в порядке, — сказал Виктор. — Ты помни, что я сказал: не подходи близко к Владиславу, разговаривай с ним через маску. И он пусть надевает маску, у вас там, в кабине, есть марля. А ты, конечно, перейди спать в другое помещение. Возьми лизол, протри все там — ну, хотя бы в кабине Таланова. Обещаешь?
— Обещаю, — хмуро сказал Казимир. — Черт знает что! Владислав не согласится.
— Владислав опытный астронавт, он все прекрасно поймет. Ты сам-то пойми как следует: это последний наш шанс. Иначе мы все пропали.
Виктор посидел один, потом встал и, неуверенно ступая, пошел в изолятор. Таланов спал. Юнг сидел на койке, сгорбившись, опустив голову и уронив сложенные руки между колен. Он не пошевелился, когда вошел Виктор.
— Как ты себя чувствуешь, Герберт? — спросил Виктор.
Юнг медленно поднял голову и поглядел на Виктора своими светло-голубыми глазами: он больше не косил, но взгляд был какой-то странный, отсутствующий.
— Не знаю. Я все ясно вижу. И двигаться могу нормально. Как будто болезнь прошла. Но я стал совсем другим, это я чувствую.
— Каким же?
— Совсем другим, — повторил Юнг. — Не знаю, как тебе объяснить. Я понимаю все, что происходит, а мне все равно. Разве мне может быть все равно? Вот Таланов заболел, и все заболеют, наверное, и все мы погибнем, а мне ни вас, ни себя не жалко. И жену не жалко и детей, а я ведь так их любил, — он говорил тихо, ровно, без выражения. — Я нарочно думал о том, что с нами случится, представлял себе все подробности — и ничего не испытывал. Пропали все чувства. И вообще мне ничего не хочется; ни есть, ни пить, ни спать.
— Ну, это даже и удобно, — попробовал пошутить Виктор.
Юнг ничего не ответил.
— Давай я тебя обследую, — вздохнув, сказал Виктор.
Герберт был как будто здоров, только тонус организма несколько снизился: сердце работало вяловато, кровяное давление было несколько ниже нормы, сухожильные рефлексы ослабели. “Острый период, очевидно, уже миновал, — думал Виктор, глядя на Юнга. — Как стремительно развивается эта болезнь! Инкубация, очевидно, не более двух суток, острый период — тоже. Вирусы уже добрались до мозга и прочно устроились в облюбованных местах. Что дальше? Смерть? Сумасшествие? Частичная неполноценность? Чего нам ждать от этой милой, мирной планеты с ее подземными жителями и загадочными врагами?” Он вдруг вспомнил, как совсем недавно, глядя из верхнего люка ракеты на мирную красно-розовую долину, мечтал о романтике, о необычайных событиях, о встречах с разумными существами иных миров… “Я стал совсем другим, повторил он про себя слова Юнга. — Кто знает, что дальше будет, а пока… пока я стал взрослым. Да, пожалуй, так это можно назвать…” За последние два–три дня он пережил больше горя, ужаса и усталости, чем за все двадцать шесть лет своей жизни. Сейчас он был уже не великовозрастным мальчишкой, мечтающим о подвигах, а мужчиной, вступившим в тяжелый бой. Он был болен, смертельно устал, но знал, что будет держаться до последнего вздоха, потому что отвечает за товарищей. Он подумал еще, что если б Юнг был врачом, его, может быть, тоже подхлестывала бы ответственность и он если не чувством, то разумом понимал бы, что надо действовать. И ему тогда было бы легче… “Фантазия! — оборвал он себя. — Все зависит от характера разрушений в мозгу. Кто знает, что будет еще с тобой самим. Несомненно, это более легкая форма. И вдобавок энергии на тебя лучше действует, чем на других… Карел, Карел… что же с ним случилось? Посттравматический абсцесс… а может, все-таки не посттравматический? Да нет, не могут же эти вирусы…”
— Герберт, постарайся вспомнить, — мягко, но настойчиво сказал он. — Ты ведь с Карелом не в первой экспедиции вместе. Так вот, ты ничего не слыхал о том, что у него была травма черепа?
Юнг поднял глаза.
— Была, — ответил он без всякого выражения. — Была травма. Карел сказал мне.
— Когда? Когда сказал?
— Незадолго до смерти, — так же равнодушно проговорил Юнг. — Он сказал, что два года назад, в последнем рейсе, они столкнулись с метеоритным роем. Их сильно тряхнуло, он ударялся головой о пульт управления, потерял сознание.
— Почему он это сказал? Почему раньше молчал?!
Юнг продолжал, монотонно и спокойно:
— Он сказал, что у него начинаются очень сильные головные боли. И что его предупредили врачи: если такие боли начнутся, надо немедленно лечь в клинику на операцию. Иначе сумасшествие и смерть.
— И поэтому он решил не дожидаться! Но почему же ты нам сразу не сказал?
— Я только теперь понимаю, что он в самом деле это говорил. А раньше думал, что мне это показалось.
— Но как же его пустили в полет, если он болен? Как ему удалось скрыть это от сотрудников Лунной станции? — говорил Виктор, обращаясь скорее к самому себе, чем к Юнгу, — Ведь у него в карточке нет никакого упоминания о травме.
— Наверное, он хотел летать, — сказал Юнг.
— Да, конечно… Во всяком случае, самоубийство Карела не вызвано вирусным заболеванием. А мы боялись…
— Эта болезнь, по-видимому, не может вызвать попыток самоубийства, — спокойно сказал Юнг. — Сначала она ошеломляет, пугает, но зато и лишает власти над своим телом, над своими движениями. Карел смог покончить самоубийством только потому, что ты незадолго до этого дал ему таблетку энергина. А потом… потом становится все равно…
Он сказал это без горечи, но Виктору стало так страшно, что захотелось кричать.
Он услышал глухой стук и не сразу догадался, что стучат в дверь медицинского отсека.
— Впусти меня! — крикнул Казимир за дверью. — Я подготовился!
Виктор открыл дверь. Казимир был в маске и в легком комбинезоне.
— Вот! Отсюда — в душевую, как ты требуешь. Там продезинфицирую и себя и комбинезон. Владиславу я уже сказал, чтоб он к душевой и близко не подходил. Пускай моется в шлюзовой кабине. Все!
— Почему не спишь? — спросил Виктор, тяжело опускаясь на сиденье.
— Я не устал. Вымылся, напился, наелся — и все в порядке. Хотим с Владиславом ехать в город, разговаривать с этими подземными жителями. Я уже подготовил словарик и грамматику.
— Так быстро? — удивился Виктор.
— А “Линг” на что? Он знаешь какой! Ну, словом, Владислав послал меня спросить благословения у Таланова. Хотя он, конечно, не будет возражать.
— Он спит, — сказал Виктор. — И вообще он болен. Поезжайте, конечно. И постарайся у них обязательно узнать, что это за болезнь, какой у нее исход, как передается инфекция. Может, у них есть лекарства против нее.
— Обязательно узнаю. Хотя не представляю себе, как это мы будем переписываться через стену.
— А почему они все-таки не выходят?
— Да вот боятся глегов. А мы даже не знаем, кто такие эти глеги и как они выглядят. Может, и нам их надо бояться. А ты что будешь делать?
— Я буду спать, — сказал Виктор. — Приедешь разбудишь. Очень хочу спать.
— Конечно, спи, — поспешно проговорил Казимир. — Ты устал как черт.
Виктор видел, что Казимир поглядывает на него с опаской, но ему было уже все равно. Он знал, что если хоть немного не отоспится, то не вытянет.
— Иди. Все в порядке, не бойся, — сказал он.
Он вернулся в изолятор, еле передвигая ноги. Юнг по-прежнему сидел не шевелясь и глядел в пол.
— Герберт, — тихо сказал Виктор. — Если я лягу спать, ты меня разбудишь через три часа?
— Конечно, — Юнг посмотрел на часы. — Через три часа — значит, в десять часов двенадцать минут я тебя разбужу. Можешь спать.
— А ты так и будешь сидеть? — спросил Виктор, ложась. — Если хорошо себя чувствуешь, попробуй заняться своими записями. Ты ведь хотел привести их в порядок.
Он еще успел увидеть, как Юнг молча поднялся и пошел к столу. Потом сразу заснул.

*** 

На этот раз беседовать было легче. Там, за стеной, уже подготовились к их приходу: расчистили большое окно, и за ним стояло четверо. Когда глаза немного привыкли к беловатой мерцающей полумгле, Казимир сказал:
— Нет, они, конечно, разные. Нам они кажутся похожими только потому, что сильно отличаются от нас. Как европейцу кажутся вначале похожими все японцы или китайцы. Посмотри. Вот этот, высокий, старик. А тот, позади, наверное, очень молод… или нет, это женщина… да, определенно женщина!
— Ну, что ты! — усомнился Владислав.
— Посмотрим, — Казимир продолжал вглядываться в странные птичьи лица тех, кто читал их письмо, прижатое к перегородке.
Окончив читать, они начали оживленно переговариваться. Их жесты и мимика были настолько своеобразны, что нельзя было понять, радуются они или огорчаются. Казимиру показалось, что они чем-то рассержены; потом он решил, что за стеной идет ожесточенный спор. Один из спорящих повернулся к астронавтам и начал что-то горячо говорить, потом вдруг умолк, открыв рот.
— Вспомнил, что мы просили писать, — догадался Казимир.
— Уж очень ты проницательный, — сказал Владислав. — Прямо ясновидец.
— Прочел бы ты столько их книг, сколько я за эти дни, тоже стал бы проницательным… Вот начали писать… Ну, конечно, это женщина! Чего смеешься? Женщины здесь носят высокие головные уборы, и одежда у них более яркая, чем у мужчин.
— Однако вид у этой дамы… — заметил Владислав.
— А ты представь себе, какими уродами кажемся ей мы, — усмехнулся Казимир. — С нашими толстыми носами и губами, с маленькими глазами, большие, неуклюжие… Ну, вот и письмо готово.
К перегородке приложили письмо. Казимир напряженно читал его, поглядывая в словарь, а Владислав смотрел на тех, кто стоял за перегородкой. Сейчас и он видел, что они разные. Даже глаза неодинаковые: у старика и у женщины большие, чуть посветлее, не то темно-зеленые, не то темно-коричневые, а у двух других — совсем темные, почти черные. Веки у них все-таки были — тонкие, как пленка, морщинистые, более темного цвета, чем все лицо, — но увидеть их удавалось лишь тогда, когда люди-птицы опускали глаза. Это были первые разумные существа, которых довелось видеть Владиславу. В первых двух полетах на неизвестные планеты он видел только ящериц да рыб и уж думал, что здесь будет то же. Люди-птицы тоже глядели на него, и он чувствовал себя неловко под этим напряженным неотступным взглядом.
— Вот послушай, что они пишут, — сказал Казимир. — Нет, подожди, я проверю кое-что.
Он подчеркнул одно слово в письме, приложил листок к перегородке и показал на скафандр. За перегородкой дважды махнули рукой справа налево.
— Так и есть, — удовлетворенно сказал Казимир. — Слушай. “У нас нет скафандров. В скафандрах глеги не страшны. Но будьте осторожны. Помочь нам можете, если вернетесь сюда и доставите средства против глегов. Когда вы сможете вернуться?” — Очень деловое письмо, — заметил Владислав. — Остается только выяснить, кто такие глеги и какие средства против них годятся. Может, ядерное оружие?
— Этого им только не хватало! — очень серьезно сказал Казимир. А насчет глегов я, кажется, догадался. Впрочем, проверим, хоть мой вопрос и покажется им смешным.
— А они умеют смеяться?
— Наверно. Разумное существо без чувства юмора? Немыслимо. Казимир быстро написал что-то на листе бумаги и приложил его к перегородке. — Я спросил: “Как выглядят глеги и где их можно видеть?” Вот посмотри, они смеются!
— Скорее удивляются. Ты их просто ошеломил! — Владислав смотрел на широко раскрытые птичьи рты. — Зубов у них, по-моему, нет.
— Сплошная костяная пластинка по краям челюстей. Мало выступает.
— А волосы есть?
— Есть, только не такие, как у нас. Вроде короткой блестящей шерсти на голове и спине. На лице ничего не растет. Ну, чего ты морщишься? Тебе есть что стричь и брить, значит ты божественно красив. Чего тебе еще? Живи и радуйся. Ага, ответили! Ну, так я и думал! Глеги — это те самые палочки, которыми я любовался вчера под микроскопом.
— Вирусы?!
— Ну да. По-видимому, они и под землю ушли, за эти перегородки, спасаясь от вирусов. Но откуда они взялись, эти глеги? С других планет, что ли, завезены? Если они здешние, то пора бы к ним привыкнуть и приспособиться. Сейчас я их спрошу. — Он написал записку, приложил к стене. — Я написал: “Нам надо узнать все о глегах. Иначе не сможем помочь”.
— А как мы им вообще сможем помочь?
— Мы-то никак. Мы вообще не знаем, доберемся ли до Земли. Но если доберемся, там этих глетов приструнят. Справились же у нас и с бешенством, и с полиомиелитом, и с гриппом — а уж вирусов гриппа было черт знает сколько. Читал, что делалось с этим гриппом еще лет двадцать назад? Эпидемия за эпидемией. Нет, лишь бы добраться. Посидим в карантине на Лунной станции, вылечат наших больных…
— А ты оптимист! — сказал Владислав. — Почему ты думаешь, что не все заболеют?
— Срок инкубации у этих глегов очень короткий, а мы с тобой пока ходим. Может, у нас иммунитет. Ты поведешь ракету, я с Виктором буду ухаживать за больными, ну и все прочее. Хотя Виктор, по-моему, тоже болен, но как-то держится. Возможно, у него более легкая форма.
— Виктор болен? — протянул Владислав, нахмурившись. — Давно?
— Я еще вчера заметил. Сегодня он потерял сознание. Правда, может быть, это другое, не глеги.
— Что же еще? Виктор здоров как бык да и молод совсем. Владислав помолчал. — Однако долго совещаются… Нет, ничего, мы доберемся. Надо добраться. Только вот сюда мы не скоро вернемся. Через десять лет, не раньше. Мы или другие, все равно. Сколько они уже сидят под землей?
— Выясним. Ну, записку они написали короткую, зато деловую. “Через два синеми…” Ну, это их мера времени. Синеми — это минут сорок — сорок пять примерно, значит, часа через полтора… “Возьмите книгу там же, где письма”. Это в боковом проходе, да? “В книге все будет сказано”. Что ж, прекрасно! — Он дважды махнул рукой справа налево: существа за перегородкой переглянулись и широко открыли рты. Это они так смеются, уверяю тебя. Или улыбаются. Ну, давай пока спросим их о чем-нибудь. Сейчас! — он достал чистый листок. — “Сколько времени вы живете внизу?” — Ты главное спроси, — хмуро напомнил Владислав. — Что случается с больными? Они умирают, сходят с ума или как? И как передается болезнь?
— Да, ты прав! — Казимир поежился. — Страшно спрашивать… Ну вот, я написал.
Владислав почувствовал, что ему тоже страшно. Они напряженно ждали, глядя, как высокий старик чертит знаки на пластинке тонким белым стержнем. “Стержень белый, а знаки темно-красные, — мимоходом подумал Владислав. — Скорей бы дописывал…”
Пластинка плотно прильнула к перегородке. Казимир начал переводить.
— Под землей они недавно… по нашему счету это примерно лет семь. У них год короче. Насчет болезни я не все понимаю. Почему-то говорят, что они точно не знают. “Раньше умирали только слабые и старые. Сейчас, может быть, иначе, мы не знаем. Все равно это хуже смерти. Вы все прочтете в книге. Я вложу в нее письмо”. Видишь, старик уже сидит и пишет. Вот еще фраза. “Глеги входят вместе с дыханием”. Значит, капельная инфекция.
— Спроси, много ли их там, под землей, защищены ли они там от глегов и вообще, как им живется. И кто они сами, члены правительства или как?
На этот раз ответ писала женщина, старик только прочел записку и опять начал писать письмо.
— Говорят, что их очень много, что им тесно, они все время роют новые ходы, строят подземные города. Глеги сюда не проникают, но многие переболели, еще когда жили наверху. Книгу принесет тот, кто переболел, чтобы мы посмотрели, к чему приводит эта болезнь. Всем очень плохо под землей, портится зрение, многие болеют и умирают от скудной пищи и недостатка воздуха. Они с нами говорят тайком от правительства, они — ученые. Эти три сплетенные кольца у них на груди — символ знания, я читал об этом. Если очистить планету от глегов, все выйдут наружу и будут жить нормально, а если правительство будет против, люди восстанут и свергнут его. Опять спрашивает, можем ли мы помочь и когда рассчитываем вернуться, Ну, что ответить?
— Напиши всю правду. Что мы больны. Что надеемся добраться до Земли. Что там найдут средства против глегов. И что вернемся не скоро, но обязательно. Еще спроси — бывает ли иммунитет против глегов.
— Не знаю, как у них это называется. Ладно, как-нибудь напишу. Казимир начал чертить знаки, заглядывая в словарь.
Владислав прислонился к стене. Глядя в мерцающую белую даль подземного перехода. “Хотел бы я знать, чем все это кончится… Подумать только, что если б Карел не наткнулся на этого зверька!.. Вот так бросить все, уйти под землю из страха перед этими проклятыми глегами… Откуда они все-таки взялись — загадочная история… Ну, ничего, скоро узнаем”. Он опять посмотрел на подземных жителей, и эти глазастые семипалые существа теперь показались ему более привлекательными. “В конце концов к ним можно привыкнуть. К черной коже и курчавым шерстистым волосам тоже поначалу надо привыкать, а я к Луису Мбонге так привык, что он мне родней брата казался… Читают записку. Женщина закинула голову и скрестила руки на груди. Отчаяние? Горе? Почему я так думаю? Ах да, порывистый жест… и потом содержание записки вряд ли может их обрадовать. У других тоже лица изменились. Ага, пишут… что же они напишут?” — “Ваша болезнь — тяжелое горе для нас, — переводил Казимир. Как это случилось? Разве скафандры не защищают? Будем надеяться и верить вместе с вами. Будем ждать. Есть те, против которых глеги бессильны. Но таких очень мало. Желаем вам счастья!” Астронавты переглянулись.
— Ну что ж, — помолчав, сказал Владислав. — Будем верить и надеяться, ничего другого не остается. Скорей бы они книгу доставляли. Если Виктору стали совсем плохо…
— Ох, дьявол! — пробормотал Казимир. — Действительно… А без книги…
— Нет уж, придется ждать… Расскажи им про зверька, может, им это полезно знать.
Прочитав записку Казимира, женщина повторила жест отчаяния. Послышался оживленный щебет. Потом к перегородке приложили записку: “Это был сунними. Он испугался. Вы прочтете о сунними в книге”.
— Сунними так сунними, — сказал Владислав. — Кто ж его знал, что он от испуга может порвать скафандр. Эх, Карел, Карел… Кстати, у них, по-видимому, есть скафандры, если даже слово такое в язык вошло. Спроси, как у них с полетами в космос. Они, может, летали, или у них кто побывал в гостях?
В ответном послании было сказано, что скафандры у них есть и более легкие защитные одежды тоже, но все они в руках правителей, к ним нет доступа. Никто с других планет тут не бывал, разве что за последние годы, когда они уже сидели под землей. А сами они готовились летать, но все эти приготовления, конечно, прекратились, как только появились глеги.
— Появились! — сказал Казимир. — Раньше их, значит, не было. Откуда же?
— Ну, вот пришел кто-то новый, там, за стеной. А вот и книга. Большая! Ну и работа тебе предстоит, Казимир!
— Не так мне, как “Лингу”. Он-то справится, будь уверен!
К перегородке вплотную подвели того, кто пришел с книгой. Он по виду ничем не отличался от других, кроме одежды, более короткой, красно-черной. На левой стороне груди у него была прикреплена большая светлая пластинка, вроде бляхи с какими-то знаками.
— Это, кажется, означает, что он из низших слоев общества, пояснил Казимир. — Им цепляют бляхи с обозначением профессии и места работы.
— Миленький обычай, а? — сказал Владислав. — Смахивает на фашизм.
— Да, тут жизнь, верно, и без глегов была невеселая… Ну, он на вид совсем здоровый, только вялый какой-то. Смотри-ка, что это они с ним делают?
Существо в черно-красной одежде начало раскачиваться, потом приседать механически, как кукла, слегка приоткрыв рот. Астронавты видели, что он повинуется командам женщины. Старик сидел и писал письмо, не обращая внимания на все происходящее.
Красно-черное существо то застывало, вытянувшись, то проделывало разные движения, повинуясь команде. Владислав почувствовал, что у него мурашки бегут по спине.
— Вот это что… — прошептал он. — Хуже смерти, да… Он стал марионеткой.
Красно-черное существо раскрыло рот и застыло, вскинув руки. Потом по команде медленно склонилось вперед, упираясь пальцами в пол, и опять застыло.
“Что он чувствует? Что он думает? Или у него совсем нет рассудка?” — думал Владислав. Он посмотрел на Казимира, тот был бледен, синие глаза его расширились и лихорадочно блестели.
— Напиши им, что мы спешим, — сказал Владислав. — Хватит с нас этого спектакля. И скажи, что мы вряд ли придем еще раз. Насчет книги спроси: можно ли ее взять с собой на Землю?
Прочитав записку, за перегородкой начали оживленно махать руками справа налево. Красно-черное существо тоже махнуло рукой. Потом в книгу вложили письмо и опять вручили ее красно-черному. Вскоре он появился из бокового хода и протянул астронавтам книгу. Владислав взял ее — она действительно оказалась увесистой. Астронавты со страхом и сожалением глядели на посланца из-за стены. Просторная хламида до колен, с короткими рукавами, расцвеченная широкими спиральными красными и черными полосами, открывала тонкую темную шею с какими-то странными поперечными линиями, похожими на рубцы. Голова была обнажена, и Владислав с удивлением смотрел на красноватую блестящую шерсть, равномерно покрывающую череп, маленькие, острые, плотно прилегающие к голове уши и заднюю часть шеи.
— Они, по-моему, как-то ближе к птицам и зверям, чем мы, — сказал он.
— Мы к обезьянам тоже близки, грех жаловаться, — ответил Казимир. — Эх, нет тут ни Юнга, ни Виктора! Им было бы интересней и полезней, чем нам, поглядеть на этого молодца.
Казимир взглядом спросил разрешения у тех, за перегородкой, и ему показалось, что они поняли. Тогда он подошел к красно-черному посланцу, осторожно осмотрел и ощупал его. По строению красно-черный очень напоминал человека, только был более тонок, хрупок, с менее развитыми мускулами, с более узкой грудной клеткой.
— Знаешь, он весь какой-то сглаженный. Все плавно, ровно, нет наших суставов, грудная клетка не выступает, талия незаметна. Вот посмотри, какие руки и ноги — ровные, всюду одинаковые, как трубки. Даже не видно, где они сгибаются. — Он согнул руку красно-черного, тот пассивно повиновался… — Ага, видишь — там же, где у нас примерно. А не видно. Нет, хорошо, что они не видят нас без скафандров: мы бы им показались чудищами.
— А ну их! — сказал, усмехаясь, Владислав. — Красавчики, нечего сказать. Вся кожа сморщенная, как у стариков. И эта шерсть… бр-р!
— Не говори глупостей! — возмутился Казимир. — Что за узость кругозора! Кожа у них нежная, приятная. А шерсть шелковистая, как у кошки. Да ты погладь, чудак!
Владислав осторожно погладил красно-черного по шее и сразу отдернул руку.
— Смотри, они смеются! — с досадой сказал он: за перегородкой действительно все открыли рты. — Кончай это дело, надо спешить.
— Да, верно, — огорченно согласился Казимир. — Но, понимаешь, я в первый раз…
— Я тоже в первый раз. Нигде ничего подобного не видел. Пошли прощаться.
Казимир написал: “Мы уходим. Прощайте. Сделаем все, чтоб поскорее вернуться и помочь вам”. За перегородкой все подняли руки над головой, потом медленно сложили их ладонями наружу.
— Это прощание, — сказал Казимир, повторяя этот жест.
Владислав тоже поднял руки над головой и сложил их.
— Постой, а этот? — спросил он, указывая на красно-черного: тот неподвижно стоял рядом. Казимир написал: “Почему он не уходит?”.
За перегородкой посовещались. Потом старик написал: “Он должен пройти через другой ход — там убьют глегов. Но вы можете взять его с собой. Он вам поможет”.
— С собой?! — поразился Владислав.
— А знаешь, это идея, — сказал Казимир. — Глеги ему не страшны. Он совершенно послушен, ничего не боится, ничему не удивляется.
— Ну, почем ты знаешь? Может, это только кажется так. Он же человек, ну, или вроде человека.
— Нет, мы не должны отказываться! — уже уверенно заявил Казимир. — Кто знает, что с нами станется. Может, все заболеем.
— А он тогда что?
— Да, тогда… А если не все — тогда он поможет. Если даже ты один останешься.
— Пожалуй, — задумчиво пробормотал Владислав. — Они ждут помощи… Скажи, что мы согласны, хотя я плохо представляю, что с ним делать. Спроси, умеет ли он читать и писать и что он вообще знает.
Оказалось, что читать и писать он умеет, что его можно обучить всякой несложной работе, он запоминает и повинуется. Зовут его Инни. Надо приказывать ему есть, пить, работать, спать. А то он сам не знает, когда что надо делать, и может умереть с голоду.
— А чем его, кстати, кормить? — спросил потрясенный Владислав.
— Боюсь, что это придется выяснять на практике, — вздохнул Казимир. — Да, дело нелегкое, но рискнуть стоит. К тому же его на Земле, может, и вылечат.
— Тогда он, пожалуй, умрет со страху, — усмехнулся Владислав. Очнется в чужом мире… Ну, ладно, пошли!
Они, еще раз попрощались с подземными жителями. Старик крикнул что-то и резко взмахнул рукой: красно-черный ответил жестом согласия и пошел вслед за астронавтами.
— Смотри-ка, он даже не оглянулся, — сказал Владислав. — Ему все равно. Ну и ну!
Они опять кружили по светлым спиралям пустого города, и алые, розовые, багровые ветви стремительно шуршали и царапались о стекла, словно цеплялись за вездеход, молча моля о спасении.
— Понимаешь, Владек, — сказал Казимир, — у меня такое чувство, будто мы удираем и бросаем их тут в беде. Конечно, это глупо, но…
— Конечно, глупо, — ответил Владислав. — Без всяких “но”. Это ведь, кажется, библиотека? Остановимся?
Круглое золотистое здание, постепенно суживаясь, ступенями уходило ввысь: на самой верхней круглой площадке светились три сплетенных разноцветных кольца.
— Вряд ли я что-нибудь подходящее найду вот так, сразу, — сказал Казимир. — В прошлый раз я просто наугад захватил несколько книг выбирал, где побольше иллюстраций, вот и все.
— Возьми с собой этого… Инни.
— А что, неплохая идея! — Казимир несколько оживился: ему, очевидно, не хотелось идти в одиночку. — Инни!
Инни послушно вылез из самохода и двинулся за Казимиром. Владислав смотрел, как сгибаются где-то посредине его ровные трубкообразные ноги, и ему все казалось, что Инни вот-вот подломится и упадет. Но Инни поднялся вслед за Казимиром по ступеням лестницы, окружавшей здание, и исчез за овальной вертящейся дверью.
Владислав огляделся. Он впервые стоял один в этом чужом мире они всегда ходили парами, для страховки. Было тихо, очень тихо и тепло. Небо стало совсем прозрачным, почти бесцветным, лишь по краям, у горизонта, сгущалась светлая зелень. Владислав прислонился к вездеходу — было приятно чувствовать за спиной прочную, надежную броню. Он смотрел на пушистые алые кусты, широким кольцом окружавшие библиотеку, на плавно изогнутые розовато-оранжевые здания, замыкавшие площадь, и ему казалось, что он видит, как внизу, под землей, движутся отвыкшие от света большеглазые люди с птичьими острыми лицами, как они ходят там, постоянно ощущая тяжесть сводов, нависших над ними, как крышка просторного гроба, в котором их заживо похоронили. “Будь оно проклято! — с досадой сказал он себе. — Что толку думать сейчас об этом? Надо скорей добираться до Земли и высылать сюда помощь, вот и все… Что толку думать?”

*** 

Виктор поглядел на дверь изолятора.
— Веди его прямо в душевую. Эту хламиду продезинфицируй, обувь тоже и запри в герметический шкаф. Подбери что-нибудь из нашего, хотя уж очень он худой и маленький, все на нем будет болтаться… Пока держи его у себя, обучай языку, научи ориентироваться у нас. Ко мне ходи сам. — Он опять оглянулся на дверь. — Герберту, конечно, и в голову не придет сюда взглянуть, он готов. А вот Таланов… Словом, ты понимаешь, им нельзя на него смотреть…
“А тебе можно?” — подумал Казимир, глядя на него. Глаза Виктора сильно косили, а лицо покрылось той же синеватой бледностью, что у всех больных.
— Что смотришь? — криво усмехнувшись, сказал Виктор. — Хорош?
— У тебя тоже?..
— Тоже, тоже! — почти грубо выкрикнул Виктор и уже спокойней добавил: — У меня, по-видимому, более легкая форма, я продержусь на энергине. И Герберт теперь может мне помогать, он по-прежнему точен и все помнит. Он даже начал приводить в порядок свои здешние записи.
— Что ты говоришь! — удивился Казимир. — Так это же здорово!
— Здорово… В том-то и дело, что я ему сказал — и он послушался. А иначе он и не подумал бы. Профессиональные способности у него, по-видимому, не пострадали, я просматривал, что он сделал. Работает в приличном темпе, точно, продуманно. Но ему на это плевать. Скажут будет работать, не скажут — будет сидеть, ничего не делая. Не сказать ему: “Поешь!” — останется голодным.
— Да, те же симптомы… — Казимир глотнул, у него в горле пересохло.
— Очень странная болезнь. Когда твой “Линг” закончит работу?
— Скоро, — Казимир поглядел на часы. — Вот я нашего новосела вымою и переодену, к тому времени у “Линга” все будет готово. Ну, в основном. Я проверю неясные места, подправлю — и можно будет читать. Прочтем мы с Владиславом половину — я тебе принесу. А как Таланов, очень мучается?
— Да я стараюсь, чтоб он побольше спал. Хорошо, что электросон есть. Бужу его только, чтоб покормить. Вообще ему плохо. Почти ничего не видит, передвигается ощупью, закрывает глаза, когда я двигаюсь. Говорит, что у него правая половина тела высохла и ничего не весит. И тоже чувствует, что кто-то внутри сидит. Он-то хорошо понимает, что это — болезнь. Но от этого не легче, можешь мне поверить, — Виктор изобразил нечто вроде улыбки. — Ну, иди… Жду с нетерпением книгу.
— Идем! — сказал Казимир, обращаясь к Инни. — Не понимает, а я не знаю, как произносить их слова. Ну, ладно.
Он резко взмахнул рукой. Инни послушно поднялся.
— Просидел здесь полчаса, а ни разу даже не поглядел по сторонам. Ему все равно, — сказал Виктор, глядя на Инни. — Абсолютно то же, что у Герберта… Да и у меня уже что-то похожее развивается. Смотрю на него, а думаю больше о том, как с ним быть и в чем он может помочь. А недавно я бы ошалел от радости, что вижу разумного обитателя другой планеты… Нет, впрочем, я радуюсь и сейчас. Устал я просто. Иди, иди, Казимир, не трать времени.
Когда красно-черные спирали скрылись за дверью, Виктор, цепляясь за переборку, пошел в изолятор и достал таблетку энергина. Он сел, держа таблетку в руке. “Подожду еще. Надо посмотреть, как будет без энергина… — Он закрыл глаза и прислонился к переборке. — Симптомы те же… все совпадает. Значит, все дело в энергине? Я более восприимчив к нему? Тогда… тогда вот оно, мое близкое будущее… Герберт и этот жалкий Инни… Нет, я не хочу! — едва не закричал он и открыл глаза. Опять этот проклятый радужный туман… ничего не видно… кажется, Таланов пошевелился…” Виктор поспешно проглотил энергии, испытывая странное и жуткое ощущение, будто кто-то другой поднял его руку, приблизил ко рту — и таблетку проглотил кто-то, завладевший его телом, а сам он: находится где-то в стороне, отдельно от тела, легкий, невесомый и совершенно бессильный.
— Виктор! — позвал Таланов. — Где ты, Виктор? Я тебя не вижу.
Виктор попробовал встать, но не смог. Ему показалось, что стена кабины стоит вплотную перед ним и если он встанет, то войдет в стену. И ног у него будто не было. Напрягая волю, он сказал, ничего не видя, обращаясь в ту сторону, где должен сидеть Герберт Юнг:
— Герберт, подойди к Михаилу Павловичу, я сейчас не могу.
Он скорее угадал, чем увидел, что Герберт встал. Темное продолговатое пятно со струящимися размытыми очертаниями проплыло по кабине среди радужного тумана, прошло сквозь Виктора, и он откинулся на спинку сиденья, зажмурив глаза. “Что же будет? — подумал он. Неужели и я выйду из строя?” — Виктор, почему ты не подходишь? — тревожно спрашивал Таланов. Это Герберт, а не ты! Что с тобой?
— Я сейчас, сию минуту! — сказал Виктор. — Все в порядке, я готовлю шприц.
Он боялся открыть глаза, но, открыв, вздохнул с облегчением: энергии уже начал действовать. Все стало снова четким, устойчивым, надежным; тот, внутри, не исчез, но словно затаился, ушел вглубь. Виктор встал и подошел к Таланову, с наслаждением двигаясь, шевеля пальцами рук, встряхивая головой. Он видел, как бледный, выцветший мир вокруг наливается красками, и понимал, что болезнь опять отступила, что он может и должен бороться, пока хватит сил. “И пока хватит энергина, кстати”, — горько усмехнулся Виктор.
— Виктор, ты тоже заболел? — спросил Таланов, хватая его за руку и тревожно ощупывая. — Это твоя рука, правда? А это моя? Ты болен?
— Я не болен, я только устал немного, — спокойно и ласково сказал Виктор.
Он взял Таланова за руку и, отсчитывая частые, судорожные удары пульса, глядел на это лицо, лобастое, широкоскулое, смугловатое лицо с крупным волевым ртом и глубоко посаженными карими глазами. Таланов всегда казался Виктору похожим на русского рабочего-революционера из того племени, что в далекие времена совершило великую революцию, а потом отбивалось от натиска интервентов и закладывало основы первого в мире социалистического государства. Виктор как-то сказал об этом Таланову, и тот молча усмехнулся, видимо польщенный.
— Это правда, Виктор? — спрашивал Таланов, невидящими, косящими глазами пытаясь вглядеться в его лицо. — А что с Гербертом, почему он молчит?
“Завтра ты, наверное, перестанешь этим интересоваться, — с горечью думал Виктор. — Завтра ты будешь все видеть и все понимать, но ни о чем не будешь спрашивать…” — Я здоров, Михаил Павлович, — повторил Виктор. — Вполне здоров, вы не волнуйтесь. А Герберт понемногу выздоравливает. Просто он тревожится за вас. Мы все хотим, чтобы вы скорее выздоровели.
— А можно выздороветь? — с надеждой и тревогой спросил Таланов. Виктор, дай мне энергин, я хочу оглядеться вокруг, сообразить, как и что. И на Герберта посмотреть хочу.
“Вот как раз поэтому я и не дам тебе энергин”, — подумал Виктор.
— Я убедился, что энергин затягивает и осложняет течение болезни, — мягко сказал он. — Лучше потерпеть. Поешьте, и я опять включу аппарат электросна. Вам полезно побольше спать.
— Хорошо, тебе видней, — покорно и устало согласился Таланов, и у Виктора защемило сердце: вот таким Таланов будет завтра. — Ты молодец, Витя. Я рад, что взял тебя в полет. Хотя — глупости: чему тут радоваться… А Владислав? А Казик? — вдруг тревожно спросил он. — Что с ними?
— Они вполне здоровы, — уверенно сказал Виктор, радуясь, что на этот раз не нужно лгать.
Таланов сел и закрыл глаза.
— Я все перепутал, должно быть, — тихо проговорил он. — Давно я болен?
— Со вчерашнего дня. Вторые сутки.
— А… эти, под землей? К ним больше не ездили?
— Ездили, Казимир и Владислав. Привезли книгу. “Линг” ее читает, потом будем читать мы. Там все объясняется насчет глегов. Глеги — это вирусы. Они и вызывают эту болезнь.
— Так… значит, от них они и прячутся… — пробормотал Таланов. — Я бы лучше заснул, Витя, а то уж очень противно себя чувствую.

*** 

— Значит, они сами это и придумали? Сами напустили на себя глегов, от которых спрятались под землю? Ловкачи! — сказал Владислав.
— Да, вывели глегов в своих чертовых лабораториях, кормили их, воспитывали, обучали, что им делать в организме, куда селиться. Думали, что договорились с глегами, — и выпустили духа из бутылки!
— Ну, а прививки? Он же пишет, что прививки были сделаны!
— Читай дальше. Вначале все шло так, как им хотелось. Появилась армия рабов-автоматов. Они немного медленней работали и немного меньше жили, но зато были неприхотливы, идеально послушны. Никогда не возмущались, не удивлялись, не говорили, что им тяжело, а работали до упаду. Им не нужны были ни развлечения, ни природа, ни любовь. Идеал раба! Нет, Владек, не подходи ближе! И не снимай маску! Ты видел Инни? Знаешь, чем это пахнет? Мы все зависим от тебя!
— Ну хорошо, говори. Тут длинное описание болезни. Я и без них уже знаю достаточно. Это Виктор пускай поинтересуется деталями. Читай вслух.
— Сейчас. Нет, у нас с “Лингом” получилась дикая каша. Я уж лучше буду пересказывать. Ну вот. Глеги на свободе расплодились, одичали и перестали обращать внимание на прививки. То есть это они пишут в таком духе, а дело, наверное, в том, что прививка давала гораздо более короткий иммунитет, чем они рассчитывали. Поэтому правители и разделались так зверски с учеными, которые вывели для них глегов.
— Как? Подожди, я этого не дочитал!
— Ты пропустил письмо старика. Он рассказывает, как появилась эта книга — подпольная книга, запрещенная правительством. Всех ученых, работавших над глегами, посадили в герметически закрытую камеру, пустили туда убийственную порцию глегов и держали там часа три–четыре, пока они не начали задыхаться от недостатка воздуха. Они не знали, в чем дело, думали, что их хотят удушить, стучали в двери. А их выпустили. Все они стали глеганни — так называют таких, как Инни. И их заставили выполнять обязанности простых прислужников у правителей. Они ведь совершенно утратили способность сопротивляться чужой воле. А понимают и помнят они все. Правда, они потеряли и способность горевать, но все же…
— Ох, черт! — сказал Владислав.
— Так вот, книгу написал один из них. Ученые — другие, не из этой обреченной группы — выкрали его, объявили погибшим, изменили его внешность, спрятали. И заставили писать эту книгу. Он всю историю хорошо знал и помнил.
— Ну, знаешь! — Владислав покачал головой. — Значит, действительно эмоции у него начисто исчезли. Я бы никогда не подумал, что все это касается лично его… Не могу сказать, чтоб я его особенно жалел: он как-никак активно участвовал в гнуснейшем злодеянии правительства против народа. Но думать о нем жутко. Как он сидит с переиначенным лицом взаперти и пишет, все помня и не умея даже заплакать о себе и о других — о тех, кого он погубил. А он ведь многих погубил, превратил в рабов, а остальных загнал в подземелья, лишил солнца и воздуха, подверг непрерывной пытке страхом.
— Это все верно, — сказал Казимир. — Только я думаю и о другой стороне вопроса. Тебе не кажется, что они — ну, все они, и народ, и ученые, и правители, — слишком уж испугались? Что под землю их загнали не так глеги, как собственные их страхи? Они сдались без боя.
— А может, правителям было выгодно, чтоб люди боялись? Может, правители нарочно загнали народ под землю, чтоб выбить из него мысль о восстании? Ведь тут пишется, что вначале были бунты, что нападали даже на правительственный дворец, требуя, чтоб прекратили всю эту гнусную затею с глегами.
— Да, и это, наверное, было. Но все-таки можно было бороться. Ведь у них были силы, была разветвленная тайная организация, ты же читал. Поэтому правители и торопились с глегами, не дали ученым проверить на практике, каков срок иммунитета от прививки: они знали, что вот-вот начнется революция. Так как же народ… Э, что там говорить! Давай читать дальше.
Некоторое время они молча читали. Потом Владислав сказал:
— Послушай, Казик, мне пришла в голову одна любопытная мысль. Под землею к ним глеги ее проникают, новых заболеваний нет. Где же они живут, эти глеги? Насколько я знаю, вирусы не могут жить вне чужого организма: они ведь паразиты. А в книге написано: когда уходили под землю, то истребили всех животных и птиц, чтоб уничтожить резервуар для глегов. Это был строжайший приказ, верно?
— Да… — Казимир задумался. — Мне это не приходило в голову. Постой! А тот зверек, который порвал скафандр Карела? Они ведь знают, кто это. Даже назвали его — сунними, помнишь? Я книгу просматривал наспех, только заполнял пробелы, оставленные “Лингом”. Не помню, где я вставил это слово — сунними. И даже не один раз. — Он начал листать книгу. — Ага! Вот!.. Ну, это довольно странно. Послушай: “Но любимая жена верховного правителя…” У них многоженство, что ли? Так вот, эта любимая жена проплакала всю ночь, прижимая к себе своего любимого сунними. Значит, это вроде кота — домашний зверек. Ну и потом этот сунними куда-то исчез, а она заявила, что он сбежал. Потом исчезли еще два-три сунними. Когда все ушли в подземелье, то вначале думали, что это максимум на неделю-две. А потом оказалось, что глеги все живут да живут. Где? В сунними. Сунними устроились в пустых домах, одичали, начали плодиться. Питаются они насекомыми и растительной пищей, так что голод им не грозит. Глеги им такого вреда не причиняют, как людям, болезнь у них протекает легко и особых последствий не имеет. Но они поддерживают глегов, не дают им погибнуть. На сунними выходили охотиться, но они быстро приучились бояться людей и очень ловко прячутся. Ведь надо же было Карелу поймать этого сунними!.. И как только ему удалось это! Они вообще умные и чуткие. А странным мне кажется то, что вот так-таки взяли и выпустили этих сунними. Ведь всюду были караулы, дозоры, санитарные кордоны… Кто и зачем протащил сунними сквозь все посты и кордоны? Они ведь не такие уж маленькие, под одеждой их не скроешь…
— Так что же ты думаешь?
— Думаю, что это очередной подлый трюк правителей. Они решили подольше подержать людей под землей. Для этого и понадобилась сентиментальная легенда о любимой жене и любимом сунними.
— Возможно… — протянул Владислав. — Вполне возможно.
— Ну, давай почитаем еще немножко, и я отнесу то, что прочитано, Виктору… Вот, кстати, о возможности бороться. Ты посмотрел бы, как Виктор здорово держится среди больных, сам больной, хорошо понимая, что его ждет. Думаешь, ему не так страшно и не так жалко себя, как этим, здешним? Как бы не так! А ведь у них наверняка было больше возможностей защищаться. Они струсили, это ясно. И сами себя предали. А теперь кричат нам, чужим: спасите нас от своих! Конечно, мы постараемся им помочь, но досада разбирает, клянусь честью!
Через четверть часа Казимир вскочил.
— Пойду! Беспокоюсь за Виктора, как он там…
— Подожди еще минутку. Послушай, они ведь совсем неплохо жили раньше, пока началась эта история с глегами. Довольно высокий уровень жизни, правда?
— Да. За счет очень развитой биохимии. Тут они Землю обогнали, насколько я могу судить. Ну, например, они сейчас довольно легко обходятся без естественной пищи, если не считать злаков, заготовленных впрок. И, кстати, делается это не по прямой необходимости, а, по-видимому, тоже входит в расчеты правителей: держать народ в полной зависимости, по своему усмотрению регулировать все снабжение. Ведь они могли бы продолжать возделывать поля и огороды, у них масса этих глеганни, а глеганни не нуждаются в надсмотрщиках: дашь задание, и они его выполняют. Могли бы рыбу ловить, она не заражена вирусами. Дезинфекционные камеры у них есть, глеганни ходят в город, приносят книги, химические препараты и прочее… Вообще-то что за жизнь, Владек! Ни воли, ни радости — ничего, кроме страха и тоски. И потом, они ведь разоряют государство. Все заброшено: и промышленность и сельское хозяйство. Народ живет в неестественных условиях, болеет, будет вырождаться: можешь себе представить судьбу детей, родившихся под землей. Потом масса мужчин, причем в самом цветущем возрасте, выключена из жизни.
— Почему? — удивился Владислав. — Разве вирусы передаются по наследству?
— Нет, конечно. Но ведь у глеганни не может быть наследства, у них атрофирован инстинкт размножения. Как и инстинкт самосохранения, впрочем. Они не испытывают ни страха, ни желания, ни голода, ни жажды. Их ничто не предостерегает от гибели… Подожди-ка!.. Ну, конечно, и боли они не испытывают. Им можно делать любые операции без наркоза, они и глазом не моргнут. Но они могут сгореть живьем, утонуть, умереть с голоду, если за ними не присматривать. Да, кстати! Инни пора покормить, а я не знаю, чем они питаются. Если не найдем в этой книге ничего, надо будет посмотреть то, что мы захватили по дороге в библиотеке.
— А если экспериментальным путем?
— Я сначала тоже так думал. Но ведь он съест все, что ему дашь, а потом может заболеть. Кто их знает, какие у них отличия в организме и какие привычки.
Владислав посмотрел на птичье лицо Инни, безмолвно сидевшего у двери в слишком просторном для него комбинезоне Герберта и красных туфлях с острыми, слегка загнутыми вверх носками: обуви впору ему не нашлось, и Казимир, тщательно продезинфицировав эти туфли, оставил их Иннн. Странное существо сидело, опустив руки и глядя перед собой ничего не выражающим взором.
— Мне, признаться, жутко на него смотреть, Казик.
— Конечно. Только я тебе скажу: на Герберта — гораздо страшней, должно быть. Ведь это наш Герберт! А Виктор все время с ним и знает, что его самого ждет то же.
— Да. Подумать только, что Таланов сомневался, брать ли Виктора в полет.
— Это понятно, Таланов привык летать с Вендтом. А Вендт в этих условиях не выдержал бы, это я тебе точно говорю. Это уже не тот Вендт, о котором писали все газеты, когда мы с тобой были зелеными юнцами. Ему сорок шесть лет, а для астронавта с таким стажем и с такой биографией это уже старость.
— Значит, нам с тобой все равно остается лет пятнадцать жизни, не больше? — заинтересовался Казимир. — Грустно.
— Ну, Вендт летает уже четверть века. А ты впервые отправился в дальний рейс, и тебе всего двадцать восемь лет. Что ты хнычешь заранее? Ты, может, и летать больше не захочешь после милого знакомства с глегами.
— Лишь бы не познакомиться с ними слишком близко! А вообще хотелось бы вернуться сюда и устроить веселую жизнь этим подземным жителям…
— Мне вот что пришло в голову, — сказал Владислав. — Неужели у них на всей планете одно государство, одно правительство? Правда, планета их гораздо меньше, чем Земля, но все же? И что делается в других городах и селениях?
Казимир начал листать книгу.
— Кажется, этот ученый-глеганни записал только то, что происходило у них… Нет, что-то есть… Подожди, я тут не понимаю… очень туманно написано. Много собственных имен и слов, которых я не встречал и “Лингу” не дал. Похоже, что есть другое государство… Знаешь, я попробую спросить Инни.
Он сел рядом с Инни; тот не пошевелился. Казимир написал вопрос на листке бумаги, дал листок Инни и жестом приказал читать. Инни довольно быстро прочел и щебечущим тихим говором начал отвечать. Казимир жестом остановил его и дал карандаш, показав на бумагу. Инни покорно начал писать. Владислав следил за этой перепиской, ощущая тупую тоску.
— Нет, это просто черт знает что! — закричал вскоре Казимир. Эти правители сами хуже всяких глегов! Ты только послушай, что они натворили! Вернусь и собственноручно всех их перестреляю, даю слово!
— Не давай слова, — усмехнулся Владислав. — Наше дело уничтожить глегов, а в остальном здешние жители сами разберутся, будь уверен. У нас на Земле бывали и похуже вещи, а люди все же разобрались во всем, хоть и дорогой ценой.
— Это ты об атомной эре говоришь?
— Не только. Всякое бывало на Земле.
— Верно. И все-таки здесь черт знает что. Эти правители, когда уходили под землю, заявили, что боятся нападения другой державы. И выслали туда глетов… Ну, что-то вроде бактериологических бомб сбросили. А там — ни прививок, ни подземных убежищ, никакой защиты. Представляешь? Инни не знает, что с ними сталось. Наверное, все превратились в глеганни и тихонько умирают, без всякой помощи и защиты. Они ведь беспомощней, чем дети.
— Ох, дьявол! — с ужасом сказал Владислав. — Вот теперь и у меня такое ощущение, что мы бросаем их на произвол судьбы…
— Вот видишь…
— Нет, все равно ощущение глупое. Ну, что мы можем сделать?.. Послушай, Казик, а у них что же, связь между городами и странами совсем прервана? Хотя да, радио они пользоваться под землей не могут… Ну, а телефон, телеграф, другие какие-нибудь средства связи у них были? Спроси Инни!
— Инни не все знает, — сказал Казимир, окончив переписку с Инни. — То есть у него образование было вообще не бог знает какое, по-видимому, а с тех пор, как он стал глеганни, он застыл на прежнем уровне и ничем окружающим не интересуется. В общем что-то вроде телефона, даже видеотелефона у них было, насчет телеграфа я не понял, или он меня не понял. Но под землей ничего этого нет.
— Это правители нарочно так устроили, — уверенно сказал Владислав.
— Возможно. Так или иначе, они мало что знают теперь о своей планете, даже о своем государстве. Этот город — столица, как мы и думали; под ним были древние подземные ходы и жилища; подземный город спешно расширили и перевели туда тех, кого удалось вовремя изолировать от инфекции. Ну, и тех, кто уже переболел. Потом сюда прибыли жители ближних городов, прошли карантин, дезинфекцию…
— Неужели они не пытались узнать, что творится в других местах? Я просто не понимаю, как же так…
— А черт их знает как действительно! — сердито сказал Казимир и снова начал переписываться с Инни. — Ну, может, ученые не так виноваты, как ты думаешь. Инни говорит, что в горах за большой рекой живут какие-то люди, возможно, даже из этой страны. Но они никого к себе не пускают — очевидно, тоже боятся глегов. Убивают каждого, кто проникнет на их территорию. Группа ученых из столицы выкрала скафандры и отправилась туда, в горы. Многие из них там погибли, другие вынуждены были вернуться. А тут их… ну, превратили в глеганни. Больше никто не решался на такие дела… — Казимир вздохнул и начал медленно перелистывать книгу.
— А они за семь лет так и не научились бороться с этими своими глегами? — помолчав, спросил Владислав.
— Выходит, что нет. Та группа микробиологов, которая создала глегов, сразу вышла из строя, как я тебе говорил. А к тому же работы эти не только не финансируются правительством, но, по сути, и запрещены. Для виду что-то делается в этом направлении, но крайне мало. Это и в книге написано, и Инни подтвердил, что правители не хотят трогать глегов… — Казимир провел рукой по глазам, будто смахивая невидимую паутину.
— А что я говорил? — сказал Владислав. — Тут действительно не поймешь, против кого раньше бороться: против глегов или против правителей.
— Черт знает что, — тихо проговорил Казимир после долгого молчания. — Ведь как-никак эти самые правители… Они тоже люди… Ну, как все, правда? Самим-то им каково в темноте, под землей? Семь лет, а?
— Что ты о них вдруг забеспокоился? — Владислав усмехнулся. — Они уж наверняка устроились получше, чем все другие. И света и простора у них побольше, это уж точно…
— Больше или меньше, а не на воле, без солнца и воздуха… И все-таки сидят там и других держат.
— Значит, боятся своего народа больше, чем жизни в подземелье. Думали, что в темноте легче задушить все живые силы… Да, пожалуй, наши собеседники правы: без помощи им плохо придется. Надо скорей возвращаться.
Казимир молчал и смотрел куда-то в сторону.
— Владек, тебе долго готовиться к старту? — спросил он потом.
— Нет, могу вылетать хоть завтра. Только расчеты надо сделать Карел не успел…
— Нам ведь нечего теперь задерживаться… Надо бы поскорей, сказал Казимир, поднимаясь. — Ну, я пойду к Виктору.
— Ты не расстраивайся чересчур, — посоветовал Владислав. Смотри, ты даже в лице переменился… — Он вдруг запнулся. — А ты здоров, Казик?
Казимир ответил не сразу.
— Боюсь, что… Все равно мне надо идти к Виктору.
— Я тебя провожу, — Владислав встал и двинулся к нему.
Казимир вскочил, отбежал к двери. Он был бледен, глаза его казались почти черными от расширившихся зрачков.
— Не подходи! — крикнул он. — Ты с ума сошел! Все на тебе держится!
— Ладно, я пойду следом. Иди.
Они шли по коридору, и Владислав видел, что походка друга становится все более неуверенной и шаткой. Немного не дойдя до медицинского отсека, Казимир пошатнулся и оперся о стенку. Он сейчас же обернулся к Владиславу.
— Не смей! Не подходи! — закричал он. — Я сам доберусь! Иди назад! Ты заразишься! Назад!
Владислав видел, что он не открывает глаз и судорожно цепляется за стенку. Белая марлевая повязка трепетала от крика и втягивалась в рот, мешая говорить.
— Я не подойду, успокойся, — сказал Владислав. — Но стань лицом к стене, если ты уж так боишься за меня. Я пробегу и вызову Виктора, чтоб он тебя довел.
— Виктору еще тяжелее, — уже спокойней сказал Казимир и, болезненно морщась, открыл глаза. — Уходи. Пойми, что тебе нельзя болеть.
— Ты, кстати, преувеличиваешь. Почему так уж нельзя? Вот рассчитаю орбиту, стартуем — и можно будет перевести ракету целиком на автоматическое управление. Это Виктору нельзя, а не мне.
— Виктор все равно болен, — пробормотал Казимир и с усилием пошел, цепляясь за стенку. — Ах, черт, все двигается и расплывается. Слушай, я правильно иду?
— Правильно. Да ты держись стенки.
— Мне все кажется, что я прохожу сквозь стену. Или она сквозь меня.
— Поворачивай направо. Тут уж близко.
Казимир долго топтался у поворота, крича: “Не подходи!” Наконец, сделав отчаянное усилие, шагнул вправо. Дверь медицинского отсека приоткрылась. Виктор поглядел на Казимира, молча подошел к нему, обнял. Владислав поразился, как страшно изменилось лицо Виктора за эти два-три дня: синевато-бледное, осунувшееся, с глубоко запавшими усталыми глазами, оно уже не казалось юношеским и светлым. Виктор заметил Владислава и вздохнул.
— Тебе не надо было сюда идти, — тихо сказал он. — Но раз уж пришел, подожди. Я сейчас вернусь.
Виктор вскоре вернулся, закрыл за собой дверь медицинского отсека и прислонился к ней спиной. Он тоже надел марлевую маску.
— Надо поскорее стартовать, — без всяких предисловий сказал он.
— Завтра. Раньше не успею сделать расчеты.
— Ладно… Если почувствуешь себя плохо, немедленно иди ко мне. И забирай этого… Инни.
— Мне нельзя болеть. Кто же рассчитает орбиту?
— Если начнется болезнь, ты уже не сможешь докончить расчеты. Не будешь видеть.
— И что же тогда?
— Подождем до завтра… Завтра, я думаю, Таланов уже сможет это сделать… если ему приказать…
В голосе Виктора звучала горечь. Владислав похолодел и стиснул зубы. “Таланов… герой космоса… я его портрет еще в школе повесил над своим столом. Таланов — глеганни…” — А ты? — спросил он с трудом.
— Я… ну что ж, я постараюсь продержаться, пока… Видишь ли, нам с тобой придется подготовить анабиоз… для всех, кроме тебя, если ты будешь здоров, и меня. Иначе нам не справиться, они погибнут.
— Тебе тоже надо… анабиоз… — с трудом проговорил Владислав.
— Одному тебе будет слишком тяжело… с этим Инни. Правда, можно научить его разговаривать и понимать, хотя без Казимира это будет труднее.
— Я справлюсь один, не беспокойся.
— А если ты заболеешь после старта?
Владиславу стало страшно. Он представил себе, как останется один с молчаливым, ко всему на свете равнодушным существом из другого мира. Как заболеет и сначала будет мучиться, хорошо зная, что его ждет, а потом станет таким же равнодушным, полумертвым и беззащитным… И никого рядом, кроме такого же ходячего мертвеца… на долгие месяцы… И все будешь понимать, все видеть… “Нет, я не выдержу! Лучше умереть!.. Да, но умереть нельзя, тебе нельзя. Ты должен раньше вывести ракету на орбиту. По крайней мере. А потом…” — Ты же все равно болен, — сквозь зубы сказал он, с отчаянием глядя на Виктора.
— У меня более легкая форма. Может быть, и последствия будут не такими… как у других. И потом я врач, Владек. Я должен держаться.
Он поднял голову. Владислав поглядел в его серые, ясные, смертельно усталые глаза — и замолчал. Судорога перехватила ему горло.
— Я все сделаю, как ты сказал, Виктор, — проговорил он наконец. Мы с тобой вместе все сделаем… — Он помолчал и добавил: — Если нам доведется еще летать, я бы хотел всегда отправляться в космос с тобой.
— Спасибо, Владек, — тихо ответил Виктор. — Мы еще полетаем, правда?
Они стояли и глядели друг на друга. Марлевые маски почти целиком скрывали их лица; одни глаза жили на этом белом мертвенном фоне. Глаза видели и понимали все.
1962 

© А.Громова, 1962.

Ольга Ларионова
Соната ужа

Над Щучьим озером стлался зеленый туман.
С того последнего раза, когда Тарумов был здесь с белой лебедушкой Анастасией, оно обмелело до неузнаваемости, и лобастые, крытые зеленым плющом валуны, на которые так больно было натыкаться в воде, выползли теперь на берег, но в тумане не сохли — тянулись вдоль самой кромки воды цепью темно-зеленых болотных кочек.
Тарумов приподнялся, опираясь на руки, и пальцы его заскользили по длинным, словно женские волосы, нитевидным водорослям. Дотянуться до глинистой желтовато-непрозрачной воды было нетрудно, но пить не хотелось.
Смешанный запах грушевой эссенции и рыбьих потрохов — надо было умудриться так потравить озеро!
Непонятно и небезынтересно.
Но главное — как он-то сам попал сюда? Ну, летел бы вертолетом, гробанулся — так помнил бы все, что предшествовало падению. И откуда летел. И кто его должен был здесь ждать. Действительно, кто? Анастасия на Ганимеде, и надолго…
Нет, ничего не припоминалось. Сергей задумчиво наклонил голову, и только тут взгляд его остановился на собственных руках. Даже нет, не руках — рукавах.
Как и следовало ожидать, на нем был летный комбинезон. Но обшлага разорваны, на запястьях ни часов, ни биодатчиков. Он машинально потянулся к поясу — инструкции он чтил и в полете никогда не расставался с легким брезентовым ремнем, на который крепились портативный многощупальцевый манипулятор с одной стороны, а с другой — мелкокалиберный десинтор, достаточно мощный, впрочем, для того, чтобы при надобности вырезать заклинившийся титанировый люк.
Пояса тоже не было.
Он плохо помнил, что именно должно было лежать в его карманах, но и оттуда исчезло все, кроме двух-трех бумажек. Даже нагрудный знак почтальон-инспектора сверхдальних секторов и тот был выдран с мясом. Нетерпимый к любому беспорядку в одежде, Тарумов брезгливо оглядывал себя: да, кто-то потрудился над ним на славу. Пластмассовые застежки — “молнии” не привлекли внимания грабителя, но запонки, металлический колпачок фломастера и даже пистоны на ботинках — все исчезло.
Это не то чтобы удивляло — это ошеломляло.
Между тем туман пришел в движение. Он не клубился, не таял, как это бывает при слабом ветре, — он медленно отодвигался единой массой. Тогда обнаружилось, что левая кромка озера изгибалась, образуя стоячую гнилую бухточку, и на том ее берегу круто вздымалась не то насыпь, не то стена, покрытая, как и берег, сплошным ворсом влажных водорослей.
Туман отступал все дальше, являя взору замшелые замковые ворота, легко вскинувшийся виадук на почти невесомых опорах, приземистую башню, напоминающую не то старинное сооружение для силосования кормов, не то огромную шахматную туру…
И на всем — приметы многовековой заброшенности.
Ну, теперь ясно. Не Щучье это. И вообще не земное озеро. Брякнулся на какой-то шарик, даже не означенный в космических регистрах. Автоматы посадили, а выбрался он почти в бессознательном состоянии, теперь он начинал припоминать. Прежде чем окончательно прийти в себя на этом берегу, побывал в чьих-то руках. Кажется, так…
Стена тумана стремительно откатывалась все дальше и дальше, обнажая поверхность озера и безлюдные берега, и Сергей уже раздумывал, в какую сторону ему податься на розыски своего корабля, — ведь должен же, черт побери, быть где-то поблизости его “почтовый экспресс”!
И тут из тумана поднялось нечто, озадачившее даже его, повидавшего не одно чудо на тех пяти или шести десятках планет, куда заносила его беспокойная должность космического почтаря.
Прямо из воды вздымалась гладкая зелено-клетчатая колонна, напоминавшая одновременно минарет затопленного храма и шею доисторического диплодока, тщетно пытающегося дотянуться своей непропорционально маленькой головкой до невидимого солнца. Колонна действительно венчалась странным сооружением, которое с большой натяжкой можно было бы назвать головой и даже разглядеть на ней глаза, следившие за человеком в рваном комбинезоне с бесстрастным и неусыпным вниманием.
И с того мига, как Тарумов поймал этот взгляд, зоркие мертвые глаза не упускали его больше ни на час, ни на мгновение.
Кажется, на этом унылом берегу царил вечнозеленый день. Мутноватое небо, изжелта-зеленое, не меняло своего оттенка, хотя с того момента, когда он пришел в себя, минуло часов шестнадцать. Чувство времени у Тарумова было развито очень остро, но если так будет продолжаться, то он потеряет счет дням. С расстоянием тоже обстояло неважно — он шел и шел, с трудом вытягивая ноги из влажных длинноворсных водорослей, и старался обмануть себя, не оглядываясь по получасу, но когда он все-таки оборачивался, то оказывалось, что он продвинулся едва-едва на сто метров. Сейчас насыпь и башня-тура уже сливались с холмистым берегом, но “зрячий минарет” отчетливо проступал над гладью озера.
Хуже всего при ходьбе приходилось шнуркам — они рвались уже десяток раз. Тогда приходилось ложиться на живот и, разгребая эту, с позволения сказать, траву, выискивать где-то в глубине ботинок. Когда этот периодически повторяющийся процесс осточертел Тарумову до предела, он выбросил шнурки и, надрав изумрудных “волос” (порвать их посередине было практически невозможно — резали руку; но поодиночке они легко выдирались с корнем, как конский волос), сплел себе новые шнурки.
Устал он смертельно. Темные холмы с геометрически правильными дугами не то песчаных обрывов, не то арочных входов в какие-то светящиеся пещеры, до которых он стремился добраться, были все еще на доброй половине пути от озера. Без отдыха он не дойдет. Надо ткнуться носом в первую же кочку посуше и часок-другой подремать. Кто знает — может быть, после сна в голове что-нибудь и прояснится и он припомнит хотя бы зону Пространства, где с ним это приключилось.
Он устроился поудобнее между кочками, зажмурился — уж очень мешал немигающий взор далекого стража — и мгновенно заснул, как мог заснуть только космолетчик, побывавший за свою долгую жизнь не в одной передряге.
Проснулся он оттого, что в бок его толкали — легонько, словно огромный страусиный птенец неуклюже пристраивался к нему под крылышко. Еще не до конца сознавая, где он и что с ним, Сергей инстинктивно отодвинулся, но с другой стороны к нему прижимался еще кто-то — теплый, подрагивающий. Тарумов резко приподнялся и сел, подтянув колени к подбородку, — два черных свернувшихся клубка лениво зашевелились и, не развернувшись, подкатились к нему и снова пристроились слева и справа.
Пинфины? Откуда?
Планета, на которой они сейчас находились, даже отдаленно не напоминала краснотравные саванны обиталища пинфинов — Земли Ван-Джуды. Это он сообразил даже спросонок. Значит, пинфины здесь тоже не по доброй воле.
Или не значит?..
Пинфины, насколько помнил Сергей по двум пребываниям на Земле Ван-Джуды, были отчаянными сонями, и ждать их пробуждения было бы бессовестной тратой времени. К тому же звуковая речь этих маленьких гуманоидов, добродушных, как дельфины, и неповоротливо-куцеруких, так что издали они казались пингвинами-аделями, лежала в области ультразвука, и еще неизвестно, умела ли эта пара пользоваться той примитивной азбукой жестов, которая самопроизвольно возникла в процессе их общения с землянами (возникла гораздо раньше, чем лингвисты Земли удосужились смоделировать научно обоснованный вариант языка-посредника, доступного обеим цивилизациям).
Так что в целях экономии времени разумнее всего было бы взять этих сонь на руки и продолжать свое восхождение к светоносным пещерам. Да, но ведь есть еще и кто-то четвертый…
Четвертый?
Тарумов невольно поискал глазами среди волнистых зеленых сугробов, но ничего не обнаружил. Тем не менее присутствие этого постороннего он чувствовал как бы всей своей кожей.
Он оттолкнулся от пружинящих кочек и поднялся. Острая резь в затекших ногах — этого еще не хватало! Неужели поранился? Сергей с тревогой осмотрел ноги — да нет, ерунда. Травяные шнурки, сплетенные перед сном… Высохли, укоротились и стиснули ноги.
Тарумов ослабил шнурки и выпрямился. Далеко позади тускло посвечивало озеро, из которого торчала не то непомерно вымахавшая камышина, не то вышка для прыжков в воду. Было в этой каланче что-то напряженное, полуживое, полуокостеневшее. Вот он, чужак. Ну-ну, гляди. За погляд денег не берут, как говаривали в те времена, когда на Земле водились деньги. Он нагнулся и бережно поднял два пушистых теплых шара. Пинфины не шелохнулись — не то действительно спали, не то притворялись.
Он шагал еще медленнее, чем до отдыха, оберегая своих непрошеных пассажиров и стараясь не потерять равновесия. Со стороны, вероятно, он был похож на журавля. Местность слегка подымалась, светлые пещеры располагались на склоне, уходящем в неистребимый зеленоватый туман. Справа этот склон образовывал гигантские уступы, правильная кубическая форма которых не оставляла сомнений в их рукотворном происхождении. Дышать стало чуть труднее, хотя по отношению к уровню озера он поднялся едва ли на пятьдесят метров. И еще хотелось есть.
Когда он подобрался наконец к первой пещере, руки его совершенно онемели. Так нельзя. Должен был бы подумать о том, что в пещере может оказаться какая-нибудь невидаль. А он, между прочим, безоружен. И пинфины ведут себя как-то странно — летаргия у них, что ли?
Но пинфины вели себя как нельзя более естественно, он просто забыл об их привычках. Когда он вплотную подошел к широкой арке, из-под которой струилось ровное золотистое свечение, пассажир, оседлавший его правую руку, мягко развернулся и требовательно ткнул крошечным пальчиком по направлению к той пещере, которая виднелась метрах в ста справа. А затем смуглая ручка и блестящие лемурьи глаза снова исчезли внутри черного клубка.
— Что, еще и туда? — возмутился Тарумов, спуская пассажиров на травку. — Бог подаст, как говорили у нас в те времена, когда на Земле еще водились боги. Пошли, пошли ножками!
Пинфины подняли на него темные печальные личики, и Тарумову невольно припомнилось, что кто-то образно назвал эти существа “обиженными детьми Вселенной”. Ван-Джуда и вообще-то была дрянной планетой, а для таких крох она и вовсе не годилась. Земляне, едва установив с аборигенами контакт, тут же предложили пинфинам перебраться на соседнюю планету, гораздо более уютную и плодоносную. В распоряжение “обиженных детей” было предоставлено несколько разведочных планетолетов, но природный консерватизм не позволял пинфинам сдвинуться с насиженного места. Несколько совместных экспедиций с землянами они предприняли, но все дальнейшие шаги сводились к многолетней всепланетной говорильне — перебираться или не перебираться?
До чего они договорились, Тарумов не знал, но вот то, что пара пинфинов очутилась здесь, ему очень и очень не понравилось.
Из этого состояния крайней неудовлетворенности его вывел высокий пинфин — даже можно было бы сказать “пинфин-великан”, потому что он доставал Сергею до бедра. “Ты всегда носил нас, когда мы были голодны, — показал он на своих почти черных человеческих пальчиках. — А пещера с едой вон там!”
Малыш знал язык жестов, это прекрасно, но откуда эта иллюзия давнего знакомства?
— Я здорово устал, ребятки, — проговорил Сергей и тут же, спохватившись, перевел это простейшими средствами пантомимы — и как это ему повезло, что он дважды побывал на Ван-Джуде!
“Хорошо, хорошо!” — дружно согласились пинфины и резво покатились вперед — как успел заметить Тарумов, они сжимали ступню в комок и на этих пушистых подушечках, совершенно не путаясь во мху, передвигались несравненно легче, чем тяжеловесный землянин.
Тарумов изо всех сил старался не отставать. Кстати, кое-что следовало бы узнать еще до того, как они сунутся в пещеру.
“Кто еще живет в этой пещере?” — старательно объяснился он жестами, больше всего боясь быть неверно понятым. Но пинфины разом остановились и захлопали глазами, выражая крайнее недоумение. Надо сказать, что делали они это с той степенью выразительности, на какую было неспособно ни одно другое существо во Вселенной. Дело в том, что эти малыши от природы были чрезвычайно дальнозорки, и эволюция наградила их, кроме непрозрачных кожистых век, еще и тремя роговыми прозрачными подвеками, которые в силу надобности опускались на глаза и служили естественными очками. Так что когда пинфины начинали “хлопать глазами”, зрелище было впечатляющим — особенно для новичка. Но Тарумов новичком не был. “Кто там живет?” — повторил он вопрос.
“Ты сам запретил всем нам жить в пещере с едой!” Гм, а он, оказывается, пользовался тут правом вето.
“Где же живут тогда все?” — машинально задал он вопрос, не отдавая себе отчета в том, что он вкладывал в понятие “все”.
“Пинфины живут правее, а выше живут…” — жест означал нечто волнообразное; последнее сообщение рождало надежду на то, что эти синусоидальные и могут наконец оказаться аборигенами, с которыми он рвался встретиться.
Но это было не все. “Под кубической скалой живут… (ручки обрисовали несколько пухлых окружностей), а в травяных шалашах возле сумеречного пика обитают невидящие”.
Много… Слишком много для аборигенов. Хотя — почему же? А если все это — здешний животный мир — ужи, кроты…
Нет. Пинфины не поставили бы их в один ряд с собой. Для этого они слишком рассудительны. Те, что живут в светящихся пещерах, — не коренные жители этой планеты-зеленушки. Это самоочевидно. Тогда кто они? Разумные существа, спасенные во время катастроф, приключившихся с их кораблями?
Или попросту пленники?
“Как вы попали сюда?”
Маленький пинфин, не принимавший участия в разговоре, но все время застенчиво поглядывавший на Сергея снизу вверх, испуганно шарахнулся в сторону и спрятался за своего товарища.
“Мы полетели… большой корабль. Очень большой. Ваш самый большой корабль. Вы научили. Вы послали — попробовать… чужой мир. Пролетели половину. Дальше — темно…”
Пинфин в отчаянии замахал смуглыми пальчиками, исчерпав все известные ему жесты. Но Тарумов уже все понял. Им трудно было решиться на такое путешествие, и в то время, когда он гостил на Ван-Джуде, еще было неясно, поднимутся ли они хотя бы на исследовательскую экспедицию. Им для этого хватало всего — и уровня культуры, и знаний, и умственного развития среднего пинфина, — не говоря уже о таких индивидуумах, как этот… горе-путешественник. Недоставало им одного — жадного, инстинктивного стремления к еще не открытому, непознанному, что всегда отличало людей и поэтому самим людям казалось неотъемлемой чертой всех высших разумных существ Вселенной.
Пинфины были робки. Но, как видно, не все — эти вот полетели…
“Сколько же вас было?” — “Семеро. Но двое уже… исчезли”.
Исчезли? Удрали? Погибли? Схематический язык жестов, которым оба владели далеко не в совершенстве, делал эти понятия неразличимыми. А ведь от выяснения этих тонкостей могло зависеть многое… если не все. Ладно. Тонкости — на завтра.
“А где жил… живу я?”
Это ему показали.
Маленькая, идеально правильная полусфера. Такое не могли сделать лапы — только руки. Порода осадочная, тонко-зернистая, люминесцирующая. Впрочем, люминесценция может быть и наведенной. Не это главное. Главное — охапка сухого мха, по-видимому, служившая постелью, невероятной плотности циновка (ах да — здешняя трава, высыхая, сжимается вдвое) и под этим импровизированным одеялом — перчатки.
Обыкновенные синтериклоновые перчатки для механических работ, какими Тарумов страсть как не любил пользоваться. Только вот металлические кнопки на крагах выдраны с мясом. Это из синтериклона-то! Но в остальном — заношенные старые перчатки, с некрупной, но широкой руки. В них много работали. Здесь? И здесь тоже — рвали длинноволосый мох-траву. Это видно невооруженным глазом. Тарумов обернулся к своим спутникам, присевшим на пороге, и у него невольно вырвалось:
— А где же… он?
Недоуменное мельканье прозрачных и непрозрачных век. Он спросил вслух — надо было перевести. Надо было показать на пальцах — где, мол, тот, что жил здесь до меня и которого вы из-за своей наивности, а может быть, и просто невероятной дальнозоркости отождествляете со мной? Что с ним? Погиб? Исчез? Сбежал?
Нет. Он был человеком, а значит, не мог сбежать, оставив их одних. Если был человеком — не мог.
Тарумов не стал переводить свой вопрос.
Два бугорчатых “грейпфрута” — один выдолбленный, с водой, а другой спелый, с сытной мякотью, болтались у него за пазухой и отчаянно мешали. Он карабкался по зеленому склону, который становился все круче и круче, и все мысли его были заняты только тем, как экономнее и рациональнее выполнять каждое движение. От малейшего толчка в голове возникали снопы обжигающих искр. Воздуха! Почему так не хватает воздуха?
Он поднялся еще на каких-нибудь двести метров — и желтое озеро уже мертво поблескивает внизу! Каланча выросла еще больше, но все равно отсюда она кажется тоненькой тростинкой, которую совсем нетрудно переломить. Но вот ощущение пристального взгляда нисколько не ослабевает. Или это самовнушение? Не думать об этой странной каланче. Не думать и больше не оборачиваться — на то, чтобы повернуть голову, уходит недопустимо много сил. А они — последние. Если он потеряет сознание прежде, чем доберется до перевала, он повторит судьбу своего предшественника, исчезнувшего где-то в этих замшелых уступах, за которыми кроется нечто зловещее.
Надо сделать последнюю остановку. Еще метров пятнадцать до маленькой седловины между двумя вершинами, которые снизу, от озера, казались головами уснувших великанов. А может, и не пятнадцать — здесь он постоянно ошибался в расстояниях. Да и туман сгущается с каждым пройденным метром, он уже стал почти осязаемым. Атмосферный планктон? Сергей вжался в травяную массу, заполнявшую щель между двумя камнями, нашарил за пазухой булькающий “грейпфрут”. Достал фломастер и точным ударом пробил дырочку в твердой огненно-красной корке.
Вода, которая скапливалась в середине еще неспелого плода, поражала своей росной чистотой и тем не менее оказывала сильнейшее тонизирующее воздействие. Спелые плоды воды уже не содержали — их заполняла белковая сердцевина, кроющаяся под невзрачной грязно-лиловой шкуркой. Она могла бы украсить стол античных привередливых богов. Но это — на обратный путь. Вообще-то “грейпфрутов” в низине масса, их раскапывают в траве полюгалы — сомнительно разумные пресмыкающиеся с Земли Кирилла Полюгаева. Сергей раньше не встречался с ними и, естественно, языка их не знал, да и теперь детальное знакомство со всеми обитателями этой замшелой долины он отложил до конца своей разведки. Сейчас важнее выяснить, где они и на каком положении.
Он выпустил из рук опустевшую кожуру, и она бесшумно покатилась вниз, почти не приминая длинноволосой, никогда не шевелящейся под ветром растительности, которую Сергей так и не решил, как называть — то ли травой, то ли мхом, то ли водорослями. Она покрывала в этой долине абсолютно все, кроме сухой, светозарной поверхности пещер; сейчас, карабкаясь по склону, который все круче и круче забирал вверх, Тарумов вдруг понял, что поверхность камня под этой зеленью почти повсеместно носит следы прикосновения чьих-то рую под травяным покровом угадывались то пологие ступени, то идеально обработанная параболическая вогнутость, а то и сидящие рядком, словно древние исполины Абу-Симбела, надменно выпрямленные фигуры, которые он из осторожности определял как условно человеческие.
Но и это на потом, а сейчас главное — добраться до края этой каменной чаши, на дне которой — озерко с мертвоглазым стражем. Добраться и заглянуть за этот край.
Сергей давно уже не карабкался, а полз, ужом извиваясь в нагромождении тупых глыб. Седловина была в двух шагах, а за ней — неминуемый спуск, и там — либо совершенно незнакомый мир, либо такая же колония пленников со всех уголков Вселенной. Доползти. Заглянуть. Черт побери, зачем он выбросил пустую кожуру — надо было написать записку пинфинам, которые поджидают его внизу, боязливо поджав человеческие ручки. Но возможность упущена. И потом, знают ли они земной алфавит?
Надо доползти и надо вернуться.
Эти два последних метра он полз уже с закрытыми глазами. Пальцы нащупали впереди изломанную кромку, едва прикрытую мхом, — тонкую, не толще черепицы. Он вцепился в нее, попытался шатнуть — нет, прочно.
Подтянулся.
Перевел дыхание и только тогда позволил себе наконец открыть глаза.
Сначала он ничего не увидел — сгустившийся туман приобрел размеры чаинок, которые мельтешили, толклись в воздухе, странным образом не задевая лица. Он помахал перед собою рукой — словно разгонял комаров. Получилось это почти бессознательно. Но “чаинки” разлетелись, и на какой-то миг перед ним открылся сказочный весенний мир, на который он смотрел с высоты птичьего полета.
Этот миг был так краток, что он успел воспринять только свежее многоцветье не то огней, не то просто ярких и нежных красок, разбросанных по солнечной юной зелени, которая не имела ничего общего с угрюмым подколодным мхом, устилавшим долину.
Еще его поразило изящество почти невесомых арок и змеящихся виадуков, из-под которых проглядывало прозрачное небо, и нависшие над этими небесными островками легчайшие каменные стены — причудливая паутина рукотворности, наброшенная на этот живой мир ненавязчиво и органично. И как бы в подтверждение этому возникшему ощущению жизни там, в дымчато-небесной глубине, он уловил вдруг стремительное движение, и ему показалось, что вдоль поверхности виадука легко и непринужденно, как только может это сделать властелин этого мира, скользит гибкое и прекрасное змееподобное существо…
Но в следующую секунду плотная роящаяся завеса снова сомкнулась перед Сергеем, и теперь он чувствовал, как она отталкивает его от края каменной чаши, а затылок уже невыносимо жгло, словно тот взгляд с верхушки озерной каланчи приобрел убойную силу смертоносного теплового луча… Захлебываясь щекочущим жаром, Сергей в последний момент почувствовал, как тугой ком сконцентрировавшегося тумана толкает его вниз, словно кулак в боксерской перчатке, гонит по склону, подбрасывая на уступах, уводя от расщелин…
…Пучок влажной травы осторожно касался его лица, и сразу становилось легче, словно с кожи смывали налипшую тину.
Сергей приоткрыл один глаз — так и есть, над ним хлопотал давешний пинфин. Выпуклые прозрачные веки, опущенные на глаза, как легкодымчатые очки, придавали ему профессорский вид.
— Привет пинфинским мудрецам, — сказал Тарумов, подставляя рот под тонкую струйку воды, которую пинфин выжимал из краснокожего “грейпфрута”. — Ты и не представляешь себе, как я рад, что я живой…
Малыш захлопал веками, и пришлось перевести. В общих чертах.
Справа и слева что-то зашелестело, заскользило в траве. Тарумов вздрогнул, припоминая сказочное видение, открывшееся ему с высоты его каменного балкона. Но это были всего лишь полюгалы, спешившие к озеру на водопой. А может, купаться.
Тарумов с сомнением оглядел себя с ног до головы — весь комбинезон был покрыт тошнотворной зеленоватой ряской словно Сергей побывал в стоячей лесной канаве.
“Не окунуться ли и нам?” — предложил он.
Пинфин радостно закивал и замахал ручками, вызывая из пещеры свою подругу. До озера, хоть дорога и шла книзу, добирались долго — Сергей пока еще не научился беспрепятственно двигаться в этой сухопутной тине, да и последствия путешествия сказывались — если бы не тонизирующая роса из неспелых плодов, у него не было бы сил и пошевельнуться. Он шел и раздумывал, стоит ли говорить пинфинам о результатах своей разведки.
Подумав, решил: стоит. Тот, предшественник, ничего не сказал. Может, он никуда и не успел добраться, но если бы успел и передал кому-нибудь, сейчас Тарумову было бы много легче.
Все еще раздумывая, Сергей разделся до трусов, отполоскал в тепловатой воде комбинезон, поплавал, если это можно так назвать — десять саженок туда, десять обратно. Дальше забираться он не рискнул — еще опять шарахнут тепловым лучом, в воде не очень-то отдышишься. А пинфины, похоже, плавать и вовсе не умеют — пристроились на бережку, пинфиниха своему благоверному спинку моет — набирает воды в горсточку и трет черную кротовую шкурку между лопаток.
“Вот что, друзья мои. — Он присел перед ними на плоский камень, скрестив ноги по-турецки. — Я поднялся на самую высокую гору. Я посмотрел дальше, с горы. Так вот, дальше — обрыв, дороги нет. Отвесный обрыв, примерно… — Он посмотрел на неподвижную узорчатую каланчу, возле которой беззаботно плескались полюгалы. — Примерно десять вот таких столбов. А может, и больше. Это вы должны запомнить, если со мной что-нибудь случится. — Пинфины протестующе замахали ручками, зашевелили губами — говорили между собой, а может, и Сергею, от волненья совершенно забыв, что он не может их слышать. — Без паники, друзья, без паники. Со мной уже… случалось. Поэтому запомните: наверх, через зеленые горы над пещерами дороги нет. Бежать надо каким-то другим путем”.
Они недоуменно уставились на него — бежать?
“Да, другим. Вы-то еще туда поднялись бы, но вот эти, которые дышат всем телом, словно мыльные пузыри переменного объема…”
Но пинфинов занимало совсем другое: бежать? Зачем? Они трясли ручками — каждым пальчиком в отдельности, и Сергею совсем не к месту подумалось, что с такими гибкими и чуткими пальцами из них вышли бы непревзойденные музыканты…
А пинфины не смели, не хотели, не желали даже думать о бегстве. Здесь ведь они сыты, здоровы…
Тарумов махнул рукой.
“Постерегите вещички, — показал он им, — а я прогуляюсь в сторону этой насыпи. — Он глянул на верхушку пестроклеточного минарета, добавляя про себя: если мне это позволят. — Кстати, из вас никто не боится вот этой штуки?”
“Нет. Она же неживая!”
Ах, как же вы наивны, братцы вы мои плюшевые. Неживая! И я туда же — чего я там боялся, когда обнаружил, что меня обокрали и ободрали? Лап?
Не того боялся. Самое страшное — не руки, не лапы.
Манипуляторы.
Кромкой воды он подошел к насыпи. Крутенько, метров пять-шесть, поверхность под вездесущей тиной явно щербатая, с выемками, значит, можно забраться. Но — отложим.
Решетка ворот была покрыта коротеньким буроватым мхом, осыпавшимся под пальцами. Не зелень — забавно, первое исключение. А что там сзади просматривается?
Да то же самое, только… Далеко, не разглядеть. Изумрудно-щавелевая взвесь скрывает очертания, и все-таки там, в глубине долины, строения весьма причудливых очертаний. Даже можно сказать — настораживающих. Они сливаются в один массив, но это явно отдельные башни, напоминающие…
Нет, показалось. И проклятый туман сгустился, проступают лишь неясные контуры, пирамида или целый храмовый комплекс. А может, все-таки…
Он простоял еще минут пятнадцать, всматриваясь в уплотняющийся на глазах занавес. Нет, надо вернуться к озеру и дождаться прояснения погоды. Похоже, этот флер опускают перед ним каждый раз, когда он начинает проявлять слишком пристальное внимание к тому, что лежит за пределами отведенной им лужи с прилегающими угодьями.
Но башню-то он осмотрит.
Тяжелая дверь — не то камень, не то строительный пластик — поддалась на удивление легко. Тарумов боком проскользнул внутрь башни-туры и ошеломленно замер на мгновенье.
Машинный зал. Вернее, распределительный. Трубопроводы, баранки штурвалов, глазастые выпуклые индикаторы, у которых по окружностям бегают разноцветные жучки. Поверхность стен разделена на несколько секторов, каждый окрашен в свой цвет. Все напоминает дешевую бутафорию. Нет, не так просто. Какой-то неуловимый психологический оттенок… А, вот что: это сделано по вкусу людей — но не человеческими руками. Тарумов глядел на всю эту квазиземную технику, как смотрела бы ласточка на гнездо, сплетенное пальцами людей. Заботливыми, чуткими, но такими неумелыми по сравнению с легким птичьим клювом…
А что касается бутафории, то это нетрудно проверить. Какой цвет воспринимается как самый безопасный? Этот, серовато-лиловый. В этом секторе два рубильника, два штурвала, пять индикаторных плафонов, но светятся только четыре. И что-то вроде реостата. Ну, была не была…
Он повернул правый штурвал градусов на пятнадцать. Пошло легко, и тотчас же мигание световых блошек на верхнем плафоне замедлилось. Так, а теперь выйти вон (если выпустят) и поглядеть, не приключилось ли чего…
Он вышел беспрепятственно, и тут же до него донеслись пронзительные, панические визги — ну, так и есть, это полюгалы, которые отменнейшим стилем “дельфин” мчались к берегу и выбрасывались на замшелые валуны.
Сергей подошел к прибрежным камням, осторожно потрогал босой ногой воду — ну конечно, похолодала градусов на десять. Бедные крокодильчики, не схватили бы пневмонию. Он вернулся и поставил штурвал в прежнее положение. Огоньки забегали проворнее.
До чего же все примитивно! Любое мало-мальски разумное существо может регулировать параметры внешней среды. Хотя, может быть, остальные сектора предназначены для чего-то другого. Но раз сюда впускают и отсюда выпускают, то разберемся в этом в следующий раз. Сейчас — общая разведка. И главное: установить границы запретной зоны.
Он подумал и невольно рассмеялся. Нет, не запретной — дозволенной. Запретной-то как раз будет все остальное.
Он медленно прошел мимо бурой решетки, глянул сквозь переплетение толстенных брусьев. Смутная громада неведомого сооружения едва угадывалась в тумане. Если бы ему не посчастливилось заметить ее полчаса назад, сейчас он вряд ли обратил бы внимание на темное расплывчатое пятно.
Двинуться туда, за насыпь? Так ведь решетку не раскачаешь. Таран? Камень на берегу подобрать можно, но этот процесс слишком шумен — привлечет внимание. Подкоп? Под самой решеткой явная каменная кладка, но если расчистить тину… Так… А теперь обратным концом фломастера (поистине незаменимая мелочь, ставшая единственным орудием производства!) выскрести землю, набившуюся между камнями… Прекрасно. Это просто прекрасно, что они не сцементированы. Вероятно, и стены “туры” сложены так же. Похоже, что каменные — или камнеподобные? — блоки подгонялись друг к другу с точностью до миллиметра, как постройки земного мегалитического ареала. Да, но вот тут, под воротами, почва осела, и расстояние между камнями увеличилось. Ага, зашатался. При желании теперь его можно вынуть.
А соседний и того проще. Блистательно! Прикроем теперь травушкой-муравушкой и оставим до лучших времен.
Спрашивается только, почему все эти, с позволения сказать, гуманоиды до сих пор сидели тут, сложа свои интеллигентские ручки, и не занимались ничем подобным?
Он старательно скрыл следы своей деятельности и пошел обратно, к безропотно дожидавшимся его пинфинам.
— Помылись? — Он не мог отказать себе в удовольствии иногда сказать что-нибудь вслух. — С легким паром, как говаривали у нас на Земле, пока в моду не вошли ионные распылители.
Пинфины глядели на него грустно-прегрустно и даже не мигали.
— Вы бывали там, за насыпью? — спросил он уже на понятном им условном языке.
“Нет. Страшно”.
— Волков бояться — в лес не ходить, как говорили овцы… А вам не удавалось рассмотреть, что это там, в тумане, за насыпью?
“Это корабли, на которых прилетели все живущие здесь. Там и твой корабль. И наш…”
Сердце в груди бухнуло. Корабли. Так вот почему силуэты показались Сергею знакомыми, он только не позволил себе узнать их… И громада медлительного транспортного тяжеловоза из серии, подаренной землянами “обиженному” народу Ван-Джуды, и его собственный стройный почтарь, птенец по сравнению с этим грузовиком.
А ведь на свой корабль пинфины смогут погрузить всех…
Он старательно оделся, и от влажного комбинезона озноб прошел по всему телу. Совсем не отдохнул. Поспать бы тут, на бережку… Так ведь некогда.
— Вы не очень проголодались?
Пинфины смущенно поморгали.
— Тогда подождите меня еще несколько минут!
Он долго и старательно рвал траву, жгуче сожалея о забытых в пещере перчатках. Пинфины подкатились на коротеньких своих ножках, ни слова не спрашивая, помогли. Когда набрался порядочный стожок, Тарумов подтащил его к подножию насыпи, привычно бормоча:
— Знать бы, где упасть, — соломку б подстелил, как говаривали v нас на Земле, пока солома была предметом сельского ширпотреба
Пинфины по-прежнему молчали, поглядывая на него сочувственно и боязливо.
— Ну, я пошел.
Он тщательно ощупал крутой бок насыпи, нашарил выбоинку и ободрал кругом мох. Поставил ногу, поднялся на полметра Это ему сошло. Снова нащупал выбоинку, принялся драть скрипучую зелень. Мертвые глаза неотрывно глядели в затылок.
Он поднялся на эту насыпь и выпрямился во весь рост, и успел прикинуть на глазок, что до смутно чернеющей громады сбившихся в кучу космических кораблей отсюда по прямой метров триста, не более, вдруг затылок резанула знакомая обжигающая боль, и мягкая лапа мгновенно собравшегося в один ком ис-черна-зеленого тумана швырнула его назад, на столь заботливо подстеленную им самим травку.
Пинфины отливали его долго. Сергей очнулся, полежал с полчаса, набираясь сил, чтобы хоть пошевелить руками, и без лишних слов погнал малышей обратно в пещеры — за обедом и рукавицами. В течение нескольких часов, пока они ходили туда и обратно, плел из уже нарванной травы маскировочную циновку.
Пинфины вернулись усталые, загрустив пуще прежнего, — пропал один из тех, “что не видят”. Тарумов не успел как следует познакомиться с этими медлительными, тяжелорукими существами, которые не оправдывали своего скоропалительно данного прозвища: они действительно не имели глаз, но зато всей поверхностью лица воспринимали инфракрасное излучение. Он чувствовал, что с этими ребятами договориться будет нетрудно, но вот времени на то, чтобы договариваться, не было.
Сергей только засопел, выслушав это известие. Наспех сжевал лиловатую мякоть, набросил на себя травяную сетку, полез. На верху насыпи героически выпрямляться больше не стал — вжался в мох, даже зажмурился.
Его сшибли точно так же — безошибочный, беззлобный удар.
Отливали, отмывали. Громадные глаза пинфинов были полны слез. Сергей стиснул зубы, объяснять было нечего — все видели сами. Как только смог двигаться, полез к решетке. На всякий случай циновочкой-то прикрылся, так и ковырялся под ней, согнувшись в три погибели, — выскребал один за другим тяжеленные камни из-под решетки, готовя лаз.
Ему не мешали.
Он углубил желоб. Обернулся к пинфинам, помахал им рукой и скользнул во влажную канавку.
Метра три-четыре он полз, не веря себе.
Не пропустили.
Шарахнули липким зеленым комом, так что тело сразу осело.
Пинфины вытащили его, похлопотали — безрезультатно. Наверное, он провалялся без сознания больше земных суток. Очнулся, захлебываясь неуемной дрожью от холода и слабости. Переполз на циновку Кто-то — кажется, полюгалы — тащили его вверх по склону, повизгивали.
В пещере он отоспался, потом взялся за дело: острием фломастера, а кое-где и замочком от “молнии” выцарапал на гладкой стене краткий отчет о своей разведке — на всякий случай, если уж не придется очнуться. И еще мизерная на первый взгляд проблема не давала ему покоя: а зачем в этой колонии человек? Если верить рассказам, которые передавались из уст в уста, без человека здесь ни дня не обходились. Инопланетянам люди казались на одно лицо, и в горестях вынужденного заключения они не отдавали себе отчета в том, что земляне могли сменять один другого. Исчезал, умирал один — сюда доставляли новенького. Но — поодиночке. Пинфинов, крокодильчиков, инфраков было по нескольку особей, человек — один. Но постоянно.
Какую же роль он здесь играл — няньки? Похоже, потому что двери башни прямо-таки дразнили его своей доступностью. Но если кто-то смог построить этакую махину, да еще и смог доставить сюда инопланетян со всех концов Вселенной — на черта ему, такому всемогущему, земной космолетчик на должность необученного гувернера? На роль вселенских переводчиков лучше всего подходят пинфины — они тут живо со всеми перезнакомились и отлично договариваются. А случись что-нибудь — эпидемия, например, и Сергей отлично понимал, что он окажется бессилен.
Так зачем он здесь — крутить колесики, делать водичку в озере то теплее, то студенее? Нелогично. Уж если они тут так настропалились щелкать по затылку тепловым лучом, то проблема дистанционного управления у них должна быть решена.
Так зачем, зачем этим невидимым гадам человек, который к тому же будет постоянно пытаться отсюда удрать? Для чего здесь устроен этот заповедник — этот вопрос он в конце концов запретил себе решать. Даже если и не свихнешься, все равно потеряешь время даром. Нужно четко сформулировать главную проблему и долбить только ее.
Когда-то, много лет тому назад, когда он получил под свое командование первый корабль, он чуть не погубил всех людей как раз потому, что заметался в определении главного, а потом еще и не мог решиться на отчаянный шаг — сесть на незнакомую планету, оккупированную лемоидами.
Позже он нашел для себя редкую должность почтальона-инспектора. Маленький кораблик, развозящий срочные грузы по дальним планетам, — занятие не хлопотное. Экспедиции снаряжались обстоятельно, и редко случалось так, что на базе забывали погрузить что-то жизненно важное. Но бывало. Тогда и отправлялся почтальон — на маленьком кораблике, в одиночку. Ему не приходилось быть вторым номером, он был единственным членом экипажа. Это и давало ему моральное право летать, потому что после того злополучного рейса он никогда не взял бы на себя ответственность за других людей.
А вот здесь он ничего на себя и не брал — получилось. Само собой легло ему на плечи. И сидят тут эти, с позволения сказать, гуманоиды сиднем, как колоды, под которые ничто не течет, а стоит заговорить о бегстве — и сразу, как страусы, головы в песок. Страшно!
Им, видите ли, страшно, а ему, уже четырежды битому, не страшно.
Окрепнув, он пошел вдоль насыпи влево, сделал еще несколько попыток перелезть через нее — результат был однозначным. Били.
Вернулся к варианту башни, перепробовал все рычаги, штурвалы и реостаты. Добился замерзания озера, разрежения воздуха чуть не вдвое, по его прихоти можно было бы учинить в долине бурю, потоп, воспроизвести форменную Сахару и даже, на худой конец, геенну огненную. Разумеется, все эти опыты он проводил с величайшей осторожностью, хорошо помня, как он однажды чуть не поморозил полюгалов.
Опыты ему сходили с рук. Но и за массивными стенами, сложенными из настоящих валунов, он чувствовал пристальный немигающий взгляд. Когда он дошел до регулятора освещенности, он попытался под покровом колодезной темноты снова проскользнуть под решеткой — нет, не дали. Только пинфинов перепугал — после они рассказывали, что с наступлением зеленых сумерек над вершинами гор, образующих их долину (Тарумов уже подумывал — а не кратер ли?), якобы зажглись три полные луны, повергшие обитателей пещер в совершенно необъяснимый ужас Сергей понял, что и с башней он зашел в тупик, — да, он мог бы перевернуть, испепелить, затопить зловонным туманом всю эту лохань, — но если бы это решало задачу бегства…
Иногда ему уже казалось, что и его предшественник вот так же, не найдя способа бежать самому и увести за собой остальных, просто не выдержал и…
Нет. Он вспоминал тонкие пальчики пинфинов, их испуганные пепельные глаза и понимал — нет. Человек не мог бросить их и уйти. Даже в небытие.
Потом он предпринял попытку обойти озеро справа и таким образом подобраться к кораблям — опять ничего не вышло. Километров через шесть берег подымался, сперва исподволь, а потом все круче и круче. Тарумов уже начал прикидывать, а пройдут ли по такому пути инфраки, как вдруг скала под ногами оборвалась отвесным срезом — дальше пути не было. Озеро неподвижно замерло где-то в глубине, и только далеко-далеко, в дымке нездешнего легкого свежего тумана, угадывался другой берег, шумящий позабытыми здесь деревьями…
Традиция была соблюдена и на этот раз — зеленый протуберанец, выметнувшийся снизу, отшвырнул его далеко от обрыва.
Возвращаться пришлось ползком. Он скользил по шелковистой поскрипывающей тине, и в голову так и лезло видение сказочного гада, властно и стремительно мчащегося над каменным виадуком. Царственный уж, атавистический символ мудрости, доброты и семейного благополучия… Но как связать этот образ с насильственным заточением нескольких десятков гуманоидов здесь, в этой мрачной чаше исполинского кратера?
А может быть, виной всему непонимание? Может, их всех просто пригласили в гости, и нужно только найти общий язык с хозяевами — хотя бы в лице этого пестроклетчатого телеграфного столба, несомненно, изображающего стилизованного змия? Но как обмениваются информацией обитатели здешнего мира — может быть, на гравитационных волнах? Ну а если у них в ходу гамма-кванты или нейтринные пучки? Что тогда? Гостеприимно, ничего не скажешь. От таких хозяев надо дуть без оглядки, а дружеские отношения налаживать с расстояния в два–три парсека.
Можно, конечно, предположить и совершенно фантастический, архигуманный вариант. Допустим, что все обитатели этой долины — экс-мертвецы. Космическая авария, лобовое столкновение с метеоритом при выходе из строя локаторов… И вот — чудеса инопланетной реанимации, воссоздание организма из единственной заледеневшей клетки, выуженной из межзвездного пространства… Ну, как они воссоздавали комбинезон — уже детали. Главное — сама идея всегалактической службы спасения, и тогда эта изумрудная обитель — своеобразный санаторий строгого режима, откуда не удерешь до полного восстановления сил… Но все-таки лучше, если мы будем восстанавливать свои силы где-нибудь подальше отсюда. А если версия вселенского гуманизма подтвердится — ну что же, мы сумеем поблагодарить своих спасителей. Но сейчас нужно думать совсем о другом.
Вот так, невольно залезая во всевозможные нравственные модели этого мира и постоянно гоня от себя эти мысли (все мысли кроме одной: о способе бегства), Сергей дотащился до пещер.
Возвращение его было ужасным. Обезумевший от горя пинфин встретил его на пороге: пропала его подруга.
Пропала так, как и раньше пропадали здешние обитатели: была где-то рядом, за спиной, он через некоторое время обернулся — никого нет. И ни всплеска, ни шороха.
“Может, ушла вниз, к озеру? Уснула по дороге? Небольшое черное тельце, свернувшееся в плюшевый клубок, легко затеряется на холмистом склоне…” — “Нет. Вся небольшая колония пинфинов, полюгалы и рыбьи пузыри (а это еще кто?) спустились до самого озера, но ее нет ни на кубических уступах, ни в башне, ни за насыпью, ни в воде — полюгалы ныряли…”
Тарумов выпил залпом три полных “грейпфрута” — живая вода сработала, словно он выпил старого доброго коньяка. Ощутив прилив бодрости, он встряхнулся и бросился обшаривать окрестности пещер. Не может быть, чтобы никакого следа. Не может быть. Но ведь было уже. И сколько раз. Значит, может. Значит, они все-таки во власти холоднокровных выползней, к которым гуманоидная логика неприменима. Он искал, но знал уже, что это бессмысленно, потому что маленького кроткого существа с печальными пепельными глазами нет ни на склоне, ни в озере, ни за насыпью…
ЗА НАСЫПЬЮ?!
Он скатился вниз, к пещере, не веря своим ушам, не веря своей памяти. “Ты был за насыпью?” — “Да, но там ничего нет. Там нет пещер. Там нет камней. Искать негде. Там нет даже плодов в траве, и полюгалы туда больше не заглядывают”. — “Значит, и они там были?” — “Когда-то… да”. — “Жди меня!”
Он мчался вниз по склону, как не бегал здесь еще ни разу. Травяные кочки упруго отталкивали его, словно легкие подкидные доски. Проверить, проверить немедленно — неужели запретный барьер снят? Неужели дорога к кораблям открыта?
Еще на бегу высмотрел луночки, расчищенные им в прошлый раз на мохнатом боку насыпи, с разбегу взлетел наверх…
Как бы не так Липкий зеленый кулак деловито сшиб его прямо в пожелтелый стожок, припасенный давно и так кстати…
Когда он пришел в себя, не хотелось ни отмываться, ни шевелиться вообще. Кажется, эти земноводные добились своего — выколотили из него всю волю, всю способность к сопротивлению. У него не было к ним предвзятой атавистической неприязни отголоска тех незапамятных времен, когда босоногий человек на лесной тропе бессознательно шарахался от ядовитой твари. В детстве он даже любил возиться с лягушатами, жабами и особенно ужами, и они нагуливали себе подкожный жирок на дармовых кормах в его великолепном самодельном террариуме. А однажды отец даже взял его (потихоньку от мамы, разумеется) в настоящий серпентарий. В загон их, естественно, не пустили, но через толстые стекла, вмазанные в кладку стен, он досыта нагляделся на медлительных и с виду таких же ручных, как и его ужи, щитомордников и гюрз. А потом ему дали погладить великолепного золотоглазого полоза — беспокойное создание, постоянно мятущееся по загону в поисках лазейки. Уникальное свободолюбие этого существа стало для него роковым: он попал в неволю именно благодаря ему и обречен был служить своеобразным индикатором целостности и непроницаемости вольера. Как только эта огромная, почти трехметровая черная змея исчезла из поля зрения серпентологов — значит, надо было немедленно искать и заделывать лазейку. При любой, самой минимальной возможности бежать этот субъект удирал первым.
И попадался — следили практически за ним одним, бедолагой…
За ним одним.
За ним.
Створки детских воспоминаний медленно закрылись, чтобы дать место горестному осознанию настоящего. Мир мудрых, прекрасных ужей… Он исчезал, осыпался вместе с шелухой внешних, поверхностных ассоциаций.
Ведь это он и только он был ужом, золотоглазым змеем-полозом, бессильно бьющимся головой о стены этого гигантского террариума. Это за ним неусыпно следило мертвое око озерного стража — за ним, человеком, самым свободолюбивым существом Вселенной, за уникальным индикатором возможности побега…
И тогда, одновременно с сознанием собственной роли в этом мире, перед Тарумовым естественно возник единственный выход.
“…а старт будет тяжелым, уходить надо будет на пределе. — Он не хотел их пугать и скорее занижал реальную опасность, а старт должен был быть чудовищным, неизвестно еще, все ли выдержат. — Нужно только оторваться от поверхности, а там каких-нибудь сорок тысяч метров — и в подпространство, вам ведь не требуется точного выхода из него. Где ни вынырнете — все равно ваш сигнал бедствия экстренно ретранслируют на Землю. Висите себе между звезд, отдыхайте, помощь сама вас найдет…”
“Нет”, — сказали пинфины.
“Нет”, — повторили за ними и полюгалы, и “рыбьи пузыри” дышавшие всем телом, и инфраки с неподвижно-напряженными зрячими лицами, и зеркальные сосредоточенные близнецы, о самоуглубленном существовании которых Сергей до сих пор и не подозревал.
Он кричал на них, он издевался над ними, он готов был побить их, связать травяными веревками и таким вот безвольным, тупым косяком гнать их до самого звездолета… Он-то на все был готов, одна беда — дойти до корабля они должны были без него.
Он продолжал убеждать, он рисовал им на стенах пещеры сказочные картины Земли — горы, облака… Теперь он уже не старался убедить их — он просто ждал.
И вот он услышал, даже нет — почувствовал, как снизу, из лабиринта тинных холмов появился его пинфин.
“Ты дошел?” — “Да”. — “И вошел внутрь?” — “Да”. — “Ее нет и там?” — “Нет”. Об этом не нужно было уже спрашивать.
“Ты пробовал запустить двигатели?” — “Да. Но это никому не нужно”. — “Это нужно тебе, потому что у тебя единственный шанс — привести помощь с Земли!” — “Бесполезно…”
Бесполезно!
Как он сейчас ненавидел их — беззащитных, кротких, слабых…
Бесполезно!
Ну нет, это вам так не сойдет, я научу вас свободу любить, младшие мои братья по разуму, так вас и так…
“Переводи. Переводи им всем, и поточнее: огонь спустится с гор, и смрад затопит долину. Спасение — там, за насыпью. Перевел? Все поняли? А теперь пошли вниз, к озеру. До ворот по одному, а дальше к кораблям поведешь всех ты. Дорогу знаешь”.
Он двинулся вниз, привычно задирая ноги по-журавлиному, чтобы не путаться в осточертевшей тине. Оглянулся — никто так и не пошел за ним. Сергей недобро усмехнулся, вытащил из-за пояса перчатки и принялся на ходу драть длинные влажные пучки.
Он шел медленно, медленнее обычного — плел что-то вроде каната. Пока добрел до башни-туры, сплел изрядно, метра три. Не начало бы сохнуть раньше времени. Поторапливаться надо.
Он ускорил шаг. За бурую замшелую решетку только глянул искоса, но даже не задержал шаг. Влетел в регуляторный зал — все знакомо, опробовано, и слава богу. Этот верньер — до отказа, теперь снаружи темнота. Хорошо, стены башни изнутри попыхивают колдовским сиреневатым светом.
А теперь — канатик. Перекинуть через крестовину красного штурвала и дотянуть до крестовины вон того, пепельного. Дотянул. И — мертвым узлом. Просто-то как, а?
Отступил, прикинул — не надо ли еще чего? Нет, хватит. Чтобы не перебрать. Эти-то два эффекта надежно проверены, не в полную силу, разумеется, иначе в пещерах давным-давно никого в живых бы не осталось. Но сейчас он увидит, каково это — в полную силу!
Хоть это удовольствие он получит.
Он выскочил из башни и начал быстро карабкаться вверх, к пещерам. В сторону насыпи он даже не повернул головы — сгустившаяся по его воле тьма не позволила бы ему рассмотреть даже смутные силуэты кораблей. Вверху тепло мерцали арочные входы в пещеры, три луны приподнялись из-за вершин, опоясывающих долину, и на отвесных гигантских ступенях слабо замерцали полустертые знаки неземного языка. Темнота — это у него хорошо получилось.
А теперь начнет свою работу сохнущая трава.
И началось. Он знал, что не пройдет и часа, как травяной канат, сжимаясь, начнет поворачивать друг к другу два колеса, к которым до сих пор Тарумов едва смел притрагиваться. Да, началось. Кромка гор затеплилась золотистым светом, и пока это было еще не страшно, но полоса огня расширялась, теперь это была не тоненькая нить, очерчивающая контур каменной чаши, теперь это было похоже на огненную змею, устало и мертво распластавшуюся по верхнему краю их долины.
Но полоса огня все росла, ползла вниз, и вместе с ней и опережая ее, вниз устремился удушливый смрад… Апокалипсис, да и только. Долго ли там будут медлить младшие братья?
Они не медлили. Они катились в ужасе вниз, и только по стремительно мелькавшим мимо него теням Тарумов мог определить, сколько же их спасается бегством. Тридцать… Больше сорока… Больше пятидесяти… Кто именно — этого он определить не мог.
Не узнал он и своего пинфина.
Они промчались мимо него повизгивающей, всхлипывающей стайкой, и, отставая от всех, последними прошагали зеркальные близнецы.
Все. Теперь лучше взять вправо, на гигантский, исписанный магическими письменами уступ. Но, словно угадав его желание, огненный ручей отделился от общей полосы огня и, круто направившись вниз, заструился прямо навстречу Сергею, стекая по ступеням исполинской лестницы. Сергей отпрянул — он знал, что его ждет, он сам выбрал это, но… не так скоро.
Он побежал влево, оскальзываясь на влажной пока траве, падая лицом в пружинистые кочки, задыхаясь, обливаясь потом. Скинул ботинки. Затем на бегу содрал с себя комбинезон. Холодный взгляд упирался в него ощутимо — до мурашек на левом плече и щеке, обращенных к озеру, и впервые он чувствовал не омерзение и даже не безразличие, а острую, злобную радость. Давай-давай, гляди! Гляди и не оборачивайся, дубина запрограммированная, гляди во все глаза и не отвлекайся, потому что сейчас только это от тебя и требуется!
Потому что они еще не дошли. Еще не взлетели.
Так он шел и шел, уводя за собой неотрывный взгляд своего стража, и трава, словно чувствуя приближение огня, как-то разом усохла, перестала путаться и пружинить, и идти было бы совсем легко, если б не удушливая гарь, но идти было уже некуда — перед ним открылся давешний обрыв, и свежий воздух поднимался толчками из глубины, словно там, в темноте, взмахивала крыльями исполинская птица. Настигаемый нестерпимым жаром, он вскинул руки, ловя губами, лицом, грудью эти последние глотки прохладного ветра, и в это мгновение такой знакомый, такой земной гул стартовых двигателей выметнулся из темноты, и огненные звезды дюз поднялись вверх, в темно-зеленую глубину неба…
Успели.
И последнее, что увидел Тарумов в конусах света, отброшенных уходящим кораблем, было стройное тело сказочного змееподобного существа, промелькнувшего над озером в стремительном и естественном полете. Это не было погоней за беглецами. Осеребренный светом удаляющихся звезд, этот змей даже не взял на себя труд проследить за их исчезновением.
Он искал не корабль, а крошечную фигурку человека, этого самого вольнолюбивого существа во Вселенной, который должен был бежать отсюда первым, а вместо этого предпочел задохнуться в чаду разожженного им же самим пожара. Так почему же он не бежал?
ПОЧЕМУ?
Медленно, круг за кругом, спускался он к обугленному обрыву и продолжал спрашивать себя, и по-прежнему не находил ответа. И не мог найти, потому что логика существ, населяющих террариумы, несовместима с логикой тех, кто эти террариумы создает. Он глядел вниз, и взгляд его был полон недоумения и разочарования.
Но если бы Тарумов мог видеть эти глаза, обращенные к нему, они снова показались бы ему мудрыми и прекрасными…
1979 

© О.Ларионова, 1979.

Сергей Лукьяненко
Вечерняя беседа с господином особым послом

Прежде чем войти в лифт, Анатолий не удержался, и посмотрел в окно еще раз. Разумеется, корабль Чужих был на прежнем месте — прямо над памятником Петру Первому, на высоте ста четырнадцати с половиной (проверено) метров, непоколебимо удерживаемый в ночном небе антигравитационными (заявлено) двигателями, и цепочка оранжевых огней, обозначающая боевые рубки (предположительно) все так же опоясывала края огромного диска.
Да и куда ему деваться?
А внизу, под чудовищной машиной смерти и разрушения, второй месяц парящей над Москвой, мерцала иллюминация, ехали по улицам машины, гуляли, изредка задирая голову к небу, люди. Человек — очень пластичное создание. Человек может привыкнуть ко всему, причем удивительно быстро.
Анатолий вздохнул, и вошел в лифт.
— Добрый вечер, господин особый посол, — приветствовал его охранник. Немолодой уже человек, наверняка в чине не ниже майора. Какой-нибудь “альфовец”, вероятно.
— Добрый вечер.
Охранник нажал на кнопку, и лифт пополз вверх. Какого дьявола Чужие облюбовали именно это здание?
— Как успехи? — вежливо поинтересовался охранник. Это был ритуальный вопрос, и ответ Анатолия был не менее стандартным:
— Работаем.
В лифте, наверняка, стоял десяток подслушивающих устройств. И в амуниции охранника — еще пяток. И у Анатолия — семь звуко, видео и черт-знает-что записывающих приспособлений, про которые он знал, три — про которые знать был не должен, и неизвестно сколько слишком хорошо замаскированных. Говорить о чем-то было нелепо, да он и не собирался делиться тайнами с охранником… пусть даже тот был проверенным и преданным до мозга костей профессионалом. Но сегодня охранник решился еще на один вопрос:
— В новостях… там было интервью с… — легкий кивок вверх, — так они сказали, что вообще не собирались вести переговоры… что только господин Анатолий Белов убедил их не торопиться с захватом Земли…
Анатолий промолчал. Да и охранник, видимо сообразив, что за эту вырвавшуюся реплику ему еще придется отвечать, замолчал.
Лифт остановился.
— Удачи вам, — пожелал в спину Анатолию охранник. — Удачи!
Похоже, человека и впрямь проняло…
Глубоко вздохнув, посол по особым поручениям при президенте России Анатолий Белов шагнул на территорию инопланетного посольства.
Исходя из общепринятой дипломатической практики — на территорию чужого, а исходя из грубой правды — стоит добавить “и враждебного”, государства.
Еще два месяца назад здесь был какой-то офис. Впрочем, после того, как враги выбрали именно это здание под свое посольство в России, от офиса не осталось и следов. Чужие очистили весь этаж до состояния голой бетонной коробки за неполный час. А еще через час, когда Белов впервые вошел в посольство, оно уже имело этот вид.
Стены — лениво шевелящийся оранжевый материал, похожий на встрепанный войлок. Пол и потолок — то же самое, только красноватого цвета. Немногочисленная мебель — непривычных форм, хотя ее назначение угадывается легко, разбросанные по потолку наросты светильников излучают хотя и неяркий, но абсолютно чистый белый свет.
Конечно, если белый свет можно считать чистым…
— Добрый вечер, господин особый посол, — вежливо сказал граг, сидящий у двери. Его функция была приблизительно определена как охранник-секретарь. На вздернутых почти к подбородку тонких коленях грага лежал лучемет, в воздухе перед ним парил, стремительно меняя окраску, маленький шар… предположительно — голограмма, предположительно — информационный терминал, предположительно — работающий в видимом, инфракрасном, ультрафиолетовом и радио диапазонах.
— Добрый вечер, — Анатолий кивнул, на несколько секунд задерживая взгляд на шаре — чтобы спрятанные в стеклах очков записывающие устройства, новейшая и секретнейшая разработка ученых, собрали побольше информации. — Я не слишком рано?
Он знал, что пришел на три минуты раньше назначенного срока. Именно для того, чтобы попробовать поговорить с охранником… предположительно — менее искушенным в дипломатических играх.
Как ему надоело это слово — “предположительно”! Никакой точной информации, ни о чем! Разве что о высоте, на которой парят над Москвой, Вашингтоном и Пекином летающие тарелки. Да и то… с чем связаны периодические колебания этой высоты: плюс двенадцать сантиметров, минус восемнадцать, и выход на прежний уровень?
— Господин особый посол пришел на три минуты раньше, — сообщил граг. Чешуйчатая челюсть подергивалась, выплевывая слова чужой речи, в пасти трепетал узкий раздвоенный язык. Глаза грага, выпуклые, лишенные век, казалось видели Анатолия насквозь. — Господин посол может занять время беседой со мной. Господин посол может выпить чашечку чая или прочесть газету.
Тонкая рука грага протянула Анатолию “Аргументы и факты”, разумеется, заполненные на девяносто процентов домыслами о природе и намереньях чужих.
— Спасибо, я уже читал этот номер, — вежливо сказал Анатолий. — А вам интересно читать человеческие газеты?
— Любая информация интересна, — казалось, что граг удивился. — Это ведь возможность развития. А вам интересно читать наши газеты?
— К сожалению, я лишен этой возможности, — ответил Анатолий.
— Вы не смогли пока выучить наш язык? — язык грага затрепетал в пасти. Ученые предполагали, что это означает не смех, и не угрозу, а сочувствие.
— У меня пока не хватает на это времени, — Анатолий улыбнулся, надеясь, что граг правильно поймет мимику. — И я не имею ни одной вашей газеты, чтобы ее попытаться ее прочесть.
Считалось, что на Земле уже есть семеро человек, способных понимать язык грагов. Сразу же после контакта, когда граги любезно передали людям полные словари своего языка — граго-английский, граго-русский, граго-китайский, у всех лингвистов мира начал ась веселая жизнь. Каждое правительство сочло своим долгом упрятать более-менее способных ученых, тихо трудившихся в своих институтах, и выступающих на эстраде чудо-полиглотов, знающих десятки и сотни языков, в комфортабельные и хорошо охраняемые заведения. Там они поныне и находились, пытаясь понять чужую психологию — исходя из чужого языка, а также готовя кадры переводчиков. Странно, но полиглоты в общем-то не подвели. Анатолий знал, что по их, практически единодушному мнению, язык грагов был богатым, емким, но не слишком сложным. Труднее китайского, но легче русского, одним словом. Может быть Анатолий действительно сумеет им овладеть… если человечество выживет.
— Это плохо, — сказал граг. — У меня только старые газеты. Они вас устроят.
Только весь опыт дипломата помог Анатолию сохранить спокойное выражение лица.
— Да, наверное.
— Возьмите.
Рука грага скользнула куда-то под высокое сиденье, до смешного напоминающего крутящееся кресло из бара. И вернулась с тонким диском, напоминающим музыкальный или компьютерный компакт.
— Вот так… — сказал граг, касаясь какого-то значка на диске.
В воздухе появился еще один мерцающий шар.
— Это скорость восприятия.
Касание еще одной… кнопки?.. да, наверное, кнопки. Шар засветился мутным белым светом.
— Вам пора, — внезапно сказал граг, прерывая демонстрацию. Протянул диск Андрею.
Провокация? Дезинформация?
— Вы уверены, что можете дать мне этот предмет, и ваше руководство не будет иметь претензий ко мне и всем людям? — спросил Анатолий, не поднимая руки.
Чешуя на голове грага зашевелилась. Признак раздражения, почти явный — дословный перевод фразы “разгневаться” звучал как “шевелить лобной чешуей”. Хотя, разумеется, перевод мог быть сознательно искажен…
— Да, уверен. Вы обвиняете меня в намеренном желании причинить зло?
Эти чертовы граги очень быстро соображают. И очень любят подчеркивать свою честность… слишком уж любят!
— Нет, разумеется не обвиняю, — сказал Анатолий. — Я просто стремлюсь исключить возможность малейшей неправильности в своей оценки информации.
Вот это грага сразу успокоило. Наверное потому Анатолию и удавалось удержаться на этой работе все два месяца — хотя у американцев послы менялись дважды, а у китайцев — трижды. Умение интуитивно найти правильный подход — главное для дипломата.
— Все правильно. Все разрешено. Это старая технология, мы больше не скрываем ее от вас. Берите, — граг продолжал протягивать диск, и Анатолий понял, что выхода нет. Вздохнул, и взял “газету”.
Диск был твердым, прохладным, шершавым на ощупь. Обычная пластиковая пластинка… Какая, к черту, технология! Дайте Леонардо да Винчи телевизор, и что? Допустим, он научится его включать. Допустим, разберет, и осмотрит все детали? Слишком велика пропасть, чтобы этот артефакт чужой цивилизации в чем-то помог земным ученым. А вот содержание диска — дело другое. Газеты! Чужие источники информации! Вряд ли там есть описания технологических секретов… но по крайней мере появился шанс понять их психологию! Конечно, если в этих “газетах” есть хоть слово правды. Если они не содержат одну лишь специально подготовленную “дезу”.
— Спасибо, — сказал Анатолий.
С часто бьющимся сердцем он пошел по коридору. Граг-охранник вернулся к лицезрению своего шара. Может быть, задействовать экстренную связь? Или отказаться от встречи, покинуть посольство?
Нет. Нельзя. Лучше вести себя так, будто ничего особенного не произошло. И, наверное, не стоит скрывать факт неожиданного презента от инопланетного коллеги.
Перепонка, заменяющая грагам двери, расступилась перед Анатолием, и он вошел в кабинет особого посла планеты Граг.
— Здравствуйте, мой дорогой, — посол встал из-за узкого, в форме полумесяца, стола. — Рад вас видеть в добром здравии, Анатолий!
Встал — это слабо сказано. Выпрямился. Вырос! Вознесся! Когда граг сидит, он ростом с рослого человека. А выпрямляясь — превращается в трехметровую, устрашающего обличья тварь.
Вот только думать так про него не стоит… не тварь, а коллега! Никто не знает, может быть — граги способны читать мысли?
— Здравствуйте, Дкар! — Анатолий улыбнулся, широко и радостно, с неподдельной искренностью, будто встретив лучшего друга, с которым несколько лет не виделся. — Как ваше здоровье? Как ваша печаль по родным?
Ритуал приветствия был исполнен, и обе высокие договаривающиеся стороны уселись на чем-то, напоминающем то ли узкий диван, то ли обитую мягкой тканью скамейку.
— Я принес очередные предложения от нашего президента, — сказал Анатолий. — Очень хорошие предложения!
— Я проявляю слабый энтузиазм, — любезно сообщил граг.
— Вот, смотрите, — Анатолий достал из портфеля карту. Раскинул в воздухе — и как обычно напрягся, ощутив, что под картой образовалась невидимая — да и неосязаемая руками, опора. — Мы хотим предложить вам следующие территории…
Граг вежливо ждал.
— Костромская, Ульяновская, Архангельская области, — Анатолий указал на отмеченные красным районы России. — Это мы уже предлагали. Но!
Он попытался придать голосу бодрость и оптимизм. Сволочи. Твари. Нет, не может он думать о них иначе, и никто не сумеет. Пусть граги отступили от первоначального плана… сгона всех людей в резервации… в резервации в Антарктиде и Гренландии… Все равно. Твари, твари, твари…
— Мы предлагаем вам Псковскую область, и… внимание! Это очень большая уступка с нашей стороны, поймите! Краснодарский край! Вы же любите теплый климат, не так ли?
Чужой посол молчал, глядя на карту. Будто ему не солидный кусок России предлагали… а огрызок яблока.
— Поймите, что для нас самих весьма важны эти территории. Там проживают десятки миллионов людей, там расположены важнейшие заводы, сельскохозяйственные угодья…
Граг щелкнул языком. Покачал головой — явно копируя человеческий жест.
— Нет.
— Мы также не будем возражать против полной аннексии цивилизацией Граг Украины, за исключением полуострова Крым, и Кавказа, — с видом человека, идущего на последнюю жертву, — сказал Анатолий.
— Нет.
Анатолий посмотрел в холодные глаза грага. На самый крайний случай у него были полномочия предложить грагам еще часть из требуемых ими территорий. Даже Москву.
И Красноярский край.
У человечества нет сил сопротивляться захватчикам. Есть силы лишь торговаться… и то, по причине “свойственной расе Граг доброты и уважения к чужой жизни”.
— Мы далеко ушли от своего первоначального предложения — отобрать лучших представителей человечества и поселить их в охраняемых резервациях, — сказал Дкар. — Проявляя уважения к младшим братьям по разуму, мы начали переговоры. Нашим последним требованием было предоставление каждой страной половины своей территории для беженцев с планеты Граг. Желательно — той части, где климат наиболее теплый.
Анатолий молчал. Да, именно так. И мы готовы. На самом деле — мы уже давно готовы отдать вам половину своей планеты. Мы просто пытаемся торговаться…
— Поскольку нашим ученым удалось создать дестабилизатор пространства и уничтожить черную дыру, угрожающую нашей звездной системе, — граг говорил, будто вколачивал доски в крышку гроба, — мы получили время для этих переговоров. Но наша раса молода, энергична и отныне — нацелена на экспансию. Нам необходимы пригодные для белковой жизни планеты. Эти планеты — большая редкость в Галактике. По последним данным с Грага, нам необходима территория, не меньшая, чем планета Земля.
Все. Приехали.
Вот чем объясняется “подарок” охранника. Какая разница, что люди поймут из старой газеты, если планета обречена? Выпустят граги свой давно разрекламированный “хомо-вирус”, и через трое суток на Земле не останется ни одного человека. Ну… может быть дрожащие от страха президенты в герметичных бункерах…
Ему вдруг захотелось сделать то, на что дипломат просто не имеет права. Никогда. И ни с кем. Ни с людоедом Бокассо, ни с Чужим, готовым сожрать всю человеческую расу.
Вцепиться в чешуйчатую шею. Умереть, но попытаться убить эту тварь. Самодовольную, наглую, происходящую из какого-то их важного рода — предок Дкара сделал что-то очень важное. Наверное, уничтожил предыдущую беззащитную планету…
— Логика экспансии неумолима, — продолжал граг. — Уничтожение чужого разума претит нам, но мы были вынуждены предъявить Земле свой ультиматум. К счастью, три дня назад завершились успехом испытания первого планетного завода.
К счастью?
— Боюсь, что не понимаю вас, господин особый посол, — прошептал Анатолий.
Кажется, он утратил всю выдержку… кажется, прослушав и просмотрев записи эксперты неодобрительно покачают головами…
— Мы хотим просить у человечества планету Венера и планету Марс. Как наиболее подходящие для преображения в необходимую нам среду обитания.
— А Земля? — не веря собственным ушам спросил Анатолий.
— Земля остается вам, — Дкар развел длинными руками. — Вся. В качестве жеста доброй воли и в качестве извинения за памятный и прискорбный инцидент, мы также предоставим стране США участок на планете Венера или планете Марс, равный бывшей территории Калифорнии.
Этого просто не могло быть…
Анатолий смотрел в глаза грага, будто пытаясь найти в них подтверждение сказанному. Но, похоже, граг истолковал его молчание по другому.
— Галактика жестока, мой дорогой. Вам повезло, что первыми на Землю прилетели именно мы, всегда трепетно относящиеся к огонькам зарождающегося разума. И еще более повезло, что мы успели уничтожить черную дыру, вынуждающую нас к переселению… а теперь и научились преображать планеты. Мы будем добрыми соседями, друг мой. Ведь если на Землю захочет претендовать иная раса, молодая, энергичная, стремящаяся развиваться — мы сможем сказать свое веское слово в вашу защиту.
Анатолий сглотнул.
— У меня нет полномочий немедленно принять ваше предложение, господин особый посол, — сказал он. — Но… я немедленно передам его правительству России, и надеюсь, что наши переговоры приобретут значительный импульс в правильном направлении. От себя лично, а не для протокола, скажу, что… что ваше предложение мне нравится.
Дкар вновь изобразил улыбку.
— Я рад, друг мой. Вы разделите со мной легкую трапезу и чашечку чая?
— С удовольствием, Дкар.
Жестом, исполненным глубокого символизма, Дкар снял с невидимой опоры карту России, аккуратно сложил и протянул Анатолию. Тот поспешно спрятал ее в портфель — дешевенький портфель из ткани, так как было решено, что изделия из кожи животных могут натолкнуть грагов на неприятные мысли в отношении человечества. У него было такое чувство, что он забирает у грага не раскрашенную бумажку, а всю страну. Всю огромную страну, оставшуюся людям.
Черт, а ведь американцам в каком-то смысле повезло! Получат территорию на Марсе или Венере, рядом с чужими! Бизнес, обмен технологиями! Черт! Тут пожалеешь, что ракетами по садящемуся кораблю шарахнули именно из Калифорнии, а не откуда-нибудь с Чукотки!
Слуга-граг — людям так и не удалось пока выяснить социальное устройство чужих, но выполнял он именно функции слуги, принес еду и чай. Сервировал он на этот раз обычный, материальный столик, чему Анатолий был очень рад. Для грага были поданы полоски слегка прожаренного мяса и чай, для Анатолия — восточные сладости и чай.
Метаболизм у грагов, видимо, походил на человеческий, но земную пищу Дкар при нем не употреблял. Лишь чай.
— Мы были очень удивлены, наткнувшись на вашу планету, — тем временем сказал Дкар. Бросил в пасть кусочек мяса. Посмотрел на стену — и в ней возникло окно: не застекленное, настежь открытое в теплую летнюю московскую ночь. Интересно, остались ли на этом этаже обычные бетонные стены, или и они преображены техникой грагов?
— Удивлены? — сейчас, когда внезапно схлынуло двухмесячное напряжение, Анатолий был более чем расположен к светской беседе.
— Да, конечно. Этот район космоса не является неисследованным. Здесь проходили трассы Тиуа… это любопытная раса амфибия, которая, к сожалению, семьдесят земных лет назад покинула материальный мир.
— Погибла? — уточнил Анатолий.
— Нет, нет! — протестующе покачал головой граг. — Нет! Очень развитая раса. Могли творить звезды и планеты из вакуума. Достигли пределов развития для биологических существ. Они перешли на иной уровень существования, и мы не можем… пока не можем… понять их новую сущность. Может быть, они создали новую Вселенную, более их устраивающую, кто знает? Освободившийся район стали занимать другие цивилизации, в том числе и мы… мы очень неспешная раса, мы домоседы и склонны к простому созерцанию жизни… но едва не случившаяся катастрофа вынудила нас принять логику звездной экспансии. Мы надеялись занять освободившиеся планеты Тиуа, ведь им они уже не понадобятся, но мы опоздали.
Граг помолчал, глядя в окно.
— Все планеты Тиуа уже были заняты… это такая редкость — теплые планеты с кислородной атмосферой… И тут мы обнаруживаем Землю! Мы долго размышляли, почему на территории Тиуа существует отсталый разум, почему планета не захвачена ими.
— Вы же сказали, друг мой, — осторожно заметил Анатолий, — что эта раса способна была творить звезды и планеты из вакуума? Что им маленькая планета Земля?
— Да, конечно. Но раньше? Когда Тиуа только развивались, когда они были неумелыми и неопытными как мы? Им тоже нужны были планеты! Но они не стали захватывать Землю. Удивительно! Именно поэтому мы решили сохранить человечество… насколько это было возможно без ущерба для Грага. Предлагали вам резервации, а потом и целую половину планеты!
Мысленно Анатолий возблагодарил неведомую сверхцивилизацию, не тронувшую Землю.
— Вы очень мудры и добры, — сказал он.
— Спасибо за хорошие слова, друг мой, — церемонно изрек граг. Хлебнул чая. Помолчал, и доверительно сказал: — Теперь вам не следует бояться. Мы поняли, в чем дело, и теперь вас никто не тронет!
— А если к Земле прилетит раса, более сильная, чем вы? — рискнул уточнить Анатолий.
— Тогда, быть может, беда грозит нам, — сказал граг. — Хотя теперь мы пересмотрели свою политику и станем развиваться быстрее. А вы в любом случае уцелеете. Мы объясним в чем дело, и вас не обидят.
Анатолий отпил чая. Его раздирало на части между долгом, повелевающим немедленно сообщить правительству о полученном от грагов помиловании, и жгучим любопытством. Он спросил:
— И вас послушают?
— Конечно.
Граг прошествовал к окну. Посмотрел на парящую в небе тарелку.
— Если вы не против, — сказал он, — мы подарим вам эти три корабля. Возможно, это значительно подстегнет развитие человеческой расы. Я не испытываю даже вялого энтузиазма от этого предположения, но попытка — не пытка.
У Анатолия вспотели ладони.
— Вы говорите серьезно, господин посол по особым поручениям?
— Да.
— Но, насколько я понимаю, эти корабли являются основой звездного флота планеты Граг!
— Являлись, — граг лениво взмахнул рукой. — Хлам, устаревшая технология. Памятники. Нет, наверное, мы оставим себе один. Как памятник. У людей замечательная традиция оставлять памятники.
Он шумно выдохнул, развел руками. Наверняка, сейчас в него целились десяток снайперов из спецназа, а сверхчувствительные микрофоны и сверхмощные телекамеры, лучшее, из созданного человеческим гением, жадно подглядывали в окно…
— Этот город… — сказал граг. — Сплошной памятник.
— Ему восемьсот с небольшим лет, — вставил Анатолий. — У нас есть куда более древние города.
— Восемьсот земных лет, — повторил граг задумчиво. — Потрясающе. Неслыханно. В ту пору мой прапрадедушка, к сожалению, покинувший мир до моего рождения, изобрел колесо. Я до сих пор считаю, что именно это было главным стимулом к развитию Грага. Восемьсот лет! И вы едва успели за этот срок выйти в космос!
Посол по особым поручениям планеты Граг шагнул к оцепеневшему Анатолию. Опустил ему на плечо цепкую трехпалую руку.
— Друг мой, вас бережно охраняли Тиуа, теперь этот святой долг примем мы. Не бойтесь ничего: вас никто не обидит. У кого же поднимется рука тронуть вас — таких… таких…
Он на долю секунды замолчал, сочувственно подергивая языком, подыскивая подходящее слово, и то, конечно же, нашлось:
— Таких убогих…
1999 

© С.Лукьяненко, 1999.

Владимир Михайлов
Путь Наюгиры

— Каждый человек имеет право убивать и быть убитым, — медленно, как бы с затруднением проговорил Горбик
— Что-что? — не понял Изольд. — По-моему, ты заврался, профессор. Какой-нибудь хвостик тебя подвел — ты его расшифровал не в ту сторону.
— Да просто пришла ему пора сострить, — высказал свое мнение и Кромин. — У них, лингвистов, остроты такие — специальные, только для внутреннего употребления…
Горбик не обиделся. Он вообще обладал характером спокойным и миролюбивым.
— С хвостиками все в порядке, — откликнулся он невозмутимо. — А перевел я совершенно точно — насколько вообще перевод может быть адекватным. С любого языка на любой, он всегда приблизителен. Дело в том, что каждое слово многозначно, основной смысл тащит с собой целый ворох обертонов, и они в разных языках не совпадают по причине различного прошлого, национального характера, да мало ли…
— Господин учитель, — прервал его Кромин, — позвольте выйти? Живот схватило, клянусь просторами сопространства!
— Сколь серы особи, с которыми я вынужден общаться! — громко вздохнул Горбик, картинно разведя руки. — Я умолкаю. Погрязайте и далее в своем невежестве, о презренные рабы материального мира!
Кромин засмеялся. Его было очень легко рассмешить. Если только он не был занят делом. Дел, правда, каждый день было много.
Изольд же оставался совершенно серьезным. Как и всегда. И не позволил разговору вильнуть в сторону.
— То есть, если я тебя правильно понял, это и в самом деле у них где-то записано?
— Если бы “где-то”, было бы полбеды, — сказал Горбик. — На террану ближе всего перевести название этого источника как Конституцию. Основной закон. По которому, надо полагать, и живет это не весьма процветающее общество.
— Ну-ка, повтори, что у тебя там получилось? — попросил Кромин, окончив смеяться. — Как говорится, мать студента пришла на репетицию…
— Каждый человек имеет право убивать и быть убитым, — повторил профессор лингвистики, едва ли не единственный на Земле специалист по языку наюгири — тому самому, на котором на этой планете и разговаривали.
— Очень смешно, — сказал Изольд. — Это заставляет меня вспомнить, что у нас имеется оружие. Где оно, коллега Кромин?
— В багаже, где же еще, — пожал плечами спрошенный.
— А багаж?
— В процессе доставки, — сообщил Кромин. — Еще вопросы?
— А почему… — начал было Изольд.
— А потому, — ответил Кромин, не дожидаясь продолжения, — что в чужой монастырь со своей пушкой не ходят.
— Фу, коллега! — упрекнул Горбик. — Подобный жаргон в нашей академической среде…
— Примите мои искренние извинения, профессор. — И Кромин изящно поклонился.
— Извинения приняты. Тем не менее надеюсь, что, усваивая их язык, вы не станете особенно налегать на сленг. Нам важно прежде всего освоить литературный вариант…
— Можете быть спокойны, профессор, — сказал Изольд. — Именно так мы и намерены поступать. Не волнуйтесь.
— Не могу сказать, что я чрезмерно взволнован. Однако хотелось бы, чтобы наш багаж оказался здесь как можно скорее. Насколько я помню, по программе моя первая встреча с аудиторией должна начаться менее чем через час — а мне не во что переодеться; не хотят же они, чтобы я предстал перед здешними языковедами в таком виде!
И Горбик провел ладонями по дорожному комбинезону, надетому еще на Терре перед посадкой на корабль; комбинезон и вправду выглядел не очень презентабельно: в нем лингвист провалялся в противоперегрузочном коконе все время разгона, прыжка, выхода и торможения. Дома он не рискнул бы показаться в таком виде даже собственной семье.
— Все мы выглядим не лучше, — сказал Кромин; тон его свидетельствовал, что это его не очень-то и волновало. — Ничего, все будет в порядке. Нас отвезут в полагающиеся нам по контракту квартиры, багаж наверняка окажется уже там, потом, естественно ванна, небольшой отдых, и уже после этого — знакомство с местной научной элитой. Железный ритуал, который соблюдается везде, — а уж я — то не впервые в такой ситуации. Научный обмен — святое дело.
Тем более что мы оказались первыми представителями инопланетной науки в этом мире. Уверен, что сегодня нам предстоит еще и банкет в нашу честь; надеюсь, что никто из нас не увлечется слишком горячительными напитками. Если они тут есть, конечно. А уж с завтрашнего дня начнется обычная работа: лекции, студенты, в свободные дни — знакомство с достопримечательностями, ну и все такое прочее.
— Что касается банкета, — сказал Изольд, — я буду очень жалеть, что на нем не окажется Муллавайоха: за столом он бывает неподражаем. Интересно, почему…
И снова Кромин не дал ему договорить.
— Потому, магистр, что таковы правила первого визита: ему придется наматывать виток за витком целую неделю; как правило, именно такой срок требуется для того, чтобы мы смогли убедиться в том, что все пункты контракта выполняются пунктуально.
— Разве бывает, что они не выполняются? — с сомнением в голосе спросил Изольд.
— В жизни бывает все, — ответил Кромин, пожав плечами.
— Не хотелось бы, чтобы это “все” произошло с нами, — отозвался Горбик. — В частности, чтобы мне пришлось в таком виде…

***

Он не договорил, потому что единственная дверь карантинного помещения, в котором они находились после посадки, беззвучно скользнула вверх, складываясь гармошкой, и перед прилетевшими предстали три человека; точнее, три обитателя мира Наюгиры; впрочем, отличить их от представителей многоликой земной расы смог бы, пожалуй, только весьма образованный и очень опытный гуманолог.
Трое остановились, едва переступив порог; несколько мгновений длился обмен испытующими взглядами: у хозяев и гостей складывалось первое впечатление друг о друге. Ничего удивительного: переговоры вели и контракт заключали совсем другие люди и другие наюгиры.
Вошедшие были примерно одного роста и телосложения, одеты были почти одинаково, если говорить о фасоне: они носили длинные, до колен, свободно падающие и лишенные рукавов кафтаны — или, может быть, следовало назвать их все-таки жилетами? — под которыми виднелись рубашки с глухими стоячими воротниками — у двоих салатного цвета, у третьего — белого. Брюки, того же темно-серого цвета, что и кафтаны, в отличие от последних, плотно облегали короткие, по сравнению с человеческими, ноги. Но, приглядевшись, можно было заметить, что у тех, что были в салатных рубашках, ткань одежды была погрубее, рыхлая, а не гладкая, отсвечивающая, как у третьего. Главное отличие заключалось, впрочем, не в этом. Если лица двоих были совершенно неподвижны и взгляды не выражали ничего, кроме стремления увидеть и запомнить, то черты третьего находились как бы в постоянном движении, и, судя по живой мимике, чувства и настроения его были весьма подвижны; однако мимика далеко не всегда выражает истинные чувства и намерения ее обладателя. Кроме того, руки этого третьего были свободны, остальные же двое несли каждый по объемистой, хотя, похоже, и не очень тяжелой сумке. Теперь оба опустили свою ношу на пол. Достаточно было беглого взгляда, чтобы земляне поняли. — к их все еще не доставленному багажу сумки эти никакого отношения не имели.
Итак, немая сцена продолжалась лишь несколько мгновений; затем белая рубашка мягкими, плавными шагами двинулась вперед, к землянам, остальные же двое остались стоять у открытого дверного проема. Остановившись в двух шагах, наюгир приподнял руки, обратив раскрытые ладони вверх; на лице его возникла исполненная доброжелательности улыбка, тонкие губы широкого рта шевельнулись, и он заговорил, переводя взгляд поочередно с одного из прибывших на другого и третьего.
Изольд и Кромин вопросительно глянули на Горбика, ожидая перевода. По напряженному, нахмурившемуся лицу коллеги они поняли, что их спутник серьезно озадачен.
— Что такое? — спросил Кромин вполголоса. — Неприятности?
Горбик поднял брови, поджал губы, прежде чем ответить так же негромко:
— Ничего не могу понять. Вроде бы это наюгира, но то ли у него дефект речи, то ли это какой-то диалект… Улавливаю общий смысл, но и только. Кажется, обычная протокольная речь: поздравляет с прибытием, и тому подобное. Но…
Ему пришлось прервать самого себя: протокольный наюгир умолк, улыбка его чуть изменилась, выражая теперь искренний и глубокий интерес к тому, что скажет ему землянин.
Вздохнув, Горбик заговорил, тщательно, раздельно произнося каждое слово, каждый звук И с каждым произнесенным словом лицо слушавшего выражало все большее удивление. Мало того, даже в неподвижных взглядах его свиты мелькнули какие-то огоньки — усмешки? Или, может быть, даже презрения?
Тем не менее Горбик произнес весь заранее заготовленный текст. Когда он умолк, наюгир, чья улыбка теперь снова выражала глубокое доброжелательство с какой-то примесью, быть может, сожаления и даже извинения (это последнее могло, впрочем, лишь показаться), произнес еще несколько слов, точно так же не понятых профессором, как и вся предшествовавшая речь. Затем, не поворачиваясь к стоявшим у двери, наюгир приподнял правую руку и чуть шевельнул ею.
В следующее мгновение стоявший у двери справа подхватил с пола свою сумку, приблизился к Горбику, вновь опустил свою ношу на пол, кивнул головой (что, возможно, должно было означать вежливый поклон) и, пятясь, вернулся на свое место.
Наюгир, которого можно было, пожалуй, назвать руководителем комиссии по встрече и размещению прилетевших (так, во всяком случае, окрестили его про себя земляне, нимало не сговариваясь), указал Горбику на сумку и произнес еще несколько звуков. По сопровождавшим их жестам можно было — на этот раз — без труда понять, что он предлагает профессору раскрыть сумку и извлечь то, что в ней находилось. Горбик вежливо улыбнулся в ответ, кивнул и, нагнувшись, попытался выполнить указанное действие. Правда, с замком он справился не сразу, и белому воротничку пришлось помочь землянину в этом. Замок, оказалось, открывался очень легко, хотя и непривычно: его даже не нужно было трогать, но найти и нажать две кнопки, находившиеся на противоположных торцах сумки; просто, но неожиданно.
Видимо, не ожидая более помощи от землянина, руководитель встречи собственноручно извлек из сумки что-то красное, мягкое, блестящее, сложенное в несколько раз. Встряхнув, развернул. Это было нечто вроде мантии — традиционной профессорской, какие и на Земле кое-где носили по сей день. Вслед за мантией последовал головной убор — высокий цилиндр без полей такого же, что и мантия, цвета. И, наконец, какой-то свиток — и тут же показал жестами, что разворачивать его не нужно, а веселой улыбкой — по-видимому, то, что свиток этот, как и все прочее, — всего лишь традиция, и не следует принимать всерьез. Тем не менее он сам накинул мантию на плечи Горбика, помог продеть руки в широкие рукава и водрузил на голову профессора цилиндр — правда, немного косо, так что Горбику пришлось поправить головной убор самому. Мятый корабельный комбинезон скрылся под мантией, и теперь Горбик выглядел как-то сверхпрофессорски. Даже стоявшие у двери двое исполнителей “ролей без слов” одобрительно кивнули и несколько раз переминулись с ноги на ногу; черт его знает, может быть, в этом мире именно так выражалось одобрение.
Полюбовавшись на дело своих рук, наюгир изобразил обеими руками несколько округлых жестов, явно не означавших ничего, кроме удовлетворения; затем руки очень плавно вытянулись в сторону двери — и это, надо полагать, было приглашением выйти из карантина и отправиться куда-то — куда следовало.
Переглянувшись, все трое двинулись к выходу. Наюгир, однако, повернувшись к остальным двум, раскинул руки широко, как бы преграждая путь, и произнес что-то, забыв — или делая вид, что забыл, — что издаваемые им звуки для землян так и остаются поистине звуком пустым. Однако и жестов было достаточно, чтобы понять: приглашение покинуть карантин относилось к одному лишь Горбику, им же следовало остаться здесь и еще подождать — неизвестно чего. Правда, у них на этот день никаких дел не было предусмотрено — в отличие от Горбика: видимо, потребность в овладении терраной, языком мира, приславшего сюда трех специалистов, была тут настолько велика, что профессора сразу же включили в работу. Их же задача была противоположной: овладеть под руководством здешних преподавателей наюгирой и увезти это знание домой. Известно, что без языка нет общения, а без общения невозможны никакие отношения между странами — кроме разве что войн. Но воевать никто вроде бы не собирался: все известные людям миры были не менее цивилизованны, чем сама Терра, иными словами, хотя бы наполовину от желаемого.
Прежде чем выйти, наюгир подал знак другому сопровождающему, и вторая сумка была незамедлительно поднесена и поставлена перед остающимися. Белорубашечный указал на нее пальцем, взмахнул руками, словно что-то на себя надевая, потом поднес палец к большой круглой кнопке рядом с дверью. Кромин кивнул и повторил те же движения в знак того, что все понял. Наюгир улыбнулся.
В дверях Горбик остановился на миг, обернулся и помахал своим коллегам рукой.
Они ответили ему тем же.
Когда дверь, приглушенно прошелестев, опустилась за ушедшими, оставшиеся еще с минуту глядели им вслед. Они вдруг почувствовали себя странно расслабленными, исчезло желание что-то делать, двигаться, даже разговаривать. Изольд даже зевнул — сладко, протяжно.
— Ну, ну, — проговорил Кромин, преодолевая лень. — Что-то с нами этакое происходит?
— Последствия перелета, вероятно, — предположил Изольд.
— Наверное. Ладно, отдыхать будем ночью — если только их ритмы совпадают с нашими. Увидим. А пока давай-ка распотрошим этот узел. Нелепые одеяния какие-то, а?
— Традиции обогащают жизнь, — сказал Изольд наставительно.
— Это смотря какие. Как это у них нажимается? Ага… Сумка послушно распахнулась.
— Нет, это не то. Видно, мы на профессоров у них не тянем.
— Ничего удивительного, — согласился Изольд, расправляя вынутую из сумки одежку. — Он же приехал, чтобы обучать, а мы — учиться. Так что мы тут — всего лишь студенты.
— Угу. Давай-ка облачимся — думаю, этого они от нас и ждут. Он принялся стаскивать с себя корабельный комбинезон. Остался в одном белье.
— А вдруг зайдет какая-нибудь местная дама?
— Ну и пусть дама; нам вроде бы стесняться нечего, у нас все на месте и в исправности…
Изольд поморщился. Он не любил разговоров на игривые темы.
Кромин натянул тугие штаны, вынул из сумки рубашки, одну бросил Изольду.
— Наряжайся, коллега.
— Не люблю красного цвета, — сказал Изольд. — Боюсь, со вкусом у них не все в порядке.
— Пусть это будет самым большим разногласием. — Кромин надел безрукавку, оглянулся в поисках зеркала; его не оказалось. — Ну, как я, на твой взгляд?
— Ты ослепителен, — сказал Изольд серьезно. — На погибель местным красавицам.
— Если только язык жестов у них такой же, как у нас. Как полагаешь, долго нам придется осваивать их мову?
— В бытовом плане, думаю, овладеем быстро. Наверняка же у них есть какие-нибудь методики ускоренного обучения. Ну а если говорить о тонкостях — жизни не хватит. Мы и своим родным не владеем во всем его великолепии. — Изольд переодевался, с опаской поглядывая на дверь: он был человеком стеснительным. — Брюки тесноваты, по-моему.
— Ничего, растянутся. Мне тоже так показалось, но уже вроде бы подогнались по габаритам.
— Да, похоже. — Изольд окинул Кромина взглядом. — А что это у тебя там такое?
Кромин в это время пристраивал что-то у себя под новой рубашкой. Какую-то плоскую коробочку, которую он извлек из нагрудного кармана комбинезона.
— Да так, мелочи жизни. Пригодится для занятий.
— Диктофон? А я вот не догадался.
— Ничего: наверняка обеспечат. Ну, готовы?
— Наше оставим здесь?
Кромин секунду подумал.
— Имущество казенное, не станем им разбрасываться. Изольд затолкал комбинезоны в сумку, закрыл ее, поднял.
Кромин подошел к двери, нажал большую кнопку и целую секунду не отпускал. Возможно, он жал бы на нее и дольше, но дверь взлетела именно через секунду, и двое в зеленых рубашках — но не те, что приходили с распорядителем, или кем он там был, — ступили на порог.
Повинуясь жесту, земляне вышли из карантинного помещения. Сразу же за дверью у Изольда вежливо, но настойчиво отобрали сумку.
— По-моему, нас грабят, — спокойно сказал Кромин. — У тебя там не осталось ничего компрометирующего?
— Что у меня могло быть такого?
— Мало ли, вдруг забыл презервативы?
Изольд, похоже, обиделся. Или обиделся бы — будь у него время на это. Но двигаться пришлось быстро, едва ли не бегом — по длинному коридору, вперед, туда, где за прозрачной дверью сиял солнечный день.

***

— Цивилизация, — пробормотал себе под нос Кромин, закончив внимательно обследовать свое новое жилье. — Ничто не забыто, все предусмотрено заботливыми хозяевами… Почти президентский люкс.
И в самом деле, отведенная ему территория состояла из трех, по его расчету, жилых помещений, обставленных мебелью, очень похожей на привычную, домашнюю; он подумал даже, что кровати, столы, стулья, диваны и все прочее было, возможно, скопировано с родных образцов специально для них, чтобы прилетевшие чувствовали себя если и не совсем как дома, то, во всяком случае, как можно ближе к привычному быту. Хотя на Земле, откровенно говоря, у Кромина такого не было: чтобы и десятиметровый бассейн, кроме обычной ванной, и зал — не зал, но достаточно обширная комната с тренажерами на любой вкус, а еще — информационный уголок, как он его назвал, — два экрана, каждый занимал без малого всю стену, оба они образовывали угол, так что поначалу Кромину показалось было, что это просто угловое окно, за которым — не совсем обычный, но все же несомненно городской пейзаж при обозрении с достаточно высокой точки: кровли, улицы, маленькие движущиеся фигурки жителей, средства транспорта, отсюда, с птичьего полета, неотличимо напоминавшие то, что давно стало привычным на Земле, да и не только там…
— Сильно смахивает на Федерацию Гра, — пробормотал Кромин для собственного сведения. — Подражают? Но не может же быть, чтобы до такой степени. Очень знакомый перекресток, и здание тоже…
Он постоял еще с минуту, наблюдая, — и вдруг картина исчезла, мгновенно сменилась другой — и это было уже морское побережье, широченный белый пляж, размашистая дуга бухты, зонты, люди, лежащие, идущие, купающиеся; длинное, обтекаемое судно близ горизонта, несколько голубых птиц в воздухе — впрочем, может быть, то были тоже люди, снабженные летательными приспособлениями, очень похожими на крылья, — рука невольно потянулась за биноклем, которого здесь, понятное дело, не было… Все это виделось тоже сверху, а кроме того, картинка перемещалась справа налево — словно бы Кромин и сам летел вдоль белой полосы прибоя.
— И это я где-то уже видел… Ну да, конечно!
Только тут Кромин понял, что это не окно, а еще через пару минут убедился в том, что окон здесь и вообще не было, — хотя свет был как бы нормальным, дневным, а то, что поначалу показалось ему окнами в других помещениях, тоже принадлежало к миру электроники. Кромин не очень удивился, как ни странно, только усмехнулся и покачал головой, продолжая расхаживать по причудливо спланированным комнатам, плавно, а иногда и неожиданно переходившим одна в другую — без единой двери. Переходя с места на место, он вроде бы искал что-то, что, по его мнению, обязательно должно было здесь быть, но искал ненавязчиво, не вертя головой, не пялясь на что-то, но лишь бегло взглядывая и отпечатывая увиденное в памяти. Кое-что он, как ему показалось, нашел, но убедиться в этом можно было лишь проверив — а сейчас делать это было бы преждевременно. Все это время он неизменно сохранял на лице улыбку, порой покачивал головой, как бы восхищаясь, как если бы играл незамысловатую роль провинциального увальня, попавшего в столицу, — для жаждущих развлечения зрителей; Кромин был уверен, что такие и на самом деле были, — не хватало, впрочем, уверенности, что именно развлечься им хотелось, а не чего-то другого.
Наконец, окончательно освоившись с обстановкой, в которой ему предстояло находиться, как он полагал, не день и не два, Кромин решил было навестить коллегу Изольда — его апартаменты помещались тут же, на этом этаже, дверь с той же площадки, только не соседняя, а через одну; всего дверей на этаже было три, как он запомнил. Ничего не скажешь, предусмотрительно… — не мог не согласиться он. Ну что же, зайдем, слегка отпразднуем новоселье.
Кромин заглянул в бар; там оказалось немало всякого, вкусы землян были учтены — а может быть, и они тоже совпадали со здешними? Физиология-то, похоже, одна, значит, и химизм похожий, тогда и алкоголь производит на тех и других одно и то же действие?
Придирчиво разглядывая бутылки, смахивавшие очертаниями то на рыцарскую башню, то на минарет, то на военную ракету, и одна даже — на трижды перекрученный бараний рог, хотя нет (он всмотрелся), на самом деле то была змея, задней, свернутой в спираль половиной тела опиравшаяся на полку, верхняя же часть была поднята вертикально и раздута, как у кобры, в распахнутых челюстях торчал зверек, вроде мыши; он оказался пробкой. Подивившись на сосуд, Кромин выбрал, однако, другой, имевший нормальную бутылочную форму. Откупорил, понюхал — все правильно, это и нужно было. Сунул бутылку в объемистый карман лапсердака, как Кромин про себя иронически называл выданное хозяевами одеяние (хотя у настоящего лапсердака рукава имеют место быть), и направился к выходу.
На этом, однако, его соседский визит и закончился, не успев начаться. На двери не было ни малейших признаков хоть какого-нибудь устройства для ее открывания — ни ручки, ни кнопки, ни скважины замочной, ни пульта — ничего. Она была гладкой, как только что залитый каток, ухватиться, чтобы потянуть на себя, было не за что, а на вежливые, хотя и не самые слабые толчки дверь не реагировала. Выйти просто-напросто было невозможно — если не использовать взрывчатку или металлорезку, которых тут, естественно, не оказалось.
Убедившись в том, что в данное время он наглухо изолирован от окружающего мира, Кромин, однако же, не воспринял это как трагедию; судя по выражению лица, не очень даже и огорчился. Насвистывая песенку, он вернулся в свой райский уголок — так он назвал условно свое жилье, — возвратил бутылку туда, откуда взял, еще минуту–другую полюбовался на экраны, где картинка успела смениться, наверное, уже раз десять; зевнул, потянулся: все-таки нужен ведь человеку отдых — тут тебе и перелет, и столько новых впечатлений… Багаж его был еще до его прихода доставлен сюда, все в целости и сохранности — только “Марины” не было — милой девушки, калибр — одиннадцать, в магазине — сорок пять, подствольник с кумулятивными пирожками, лазер — не только для прицеливания, любимицей была эта девушка в морской пехоте, незаменимая в ближнем бою… Она исчезла, как и весь боезапас, как и нож из того же репертуара — при легком нажиме пересекается полуторадюймовый трос из химически чистого железа. Впрочем, он знал заранее, что их не окажется на месте, и с этой мыслью успел смириться. Тем более что не это было в багаже самым важным. Он извлек из чемодана все для туалета, а также пижаму. Несессер отнес в ванную и там же переоделся в пижаму, как бы случайно повернувшись в ту сторону, откуда, по его соображениям, за ним приглядывали; пусть полюбуются на его достоинства. Внутренне он смеялся, но лицо оставалось сонным — могло показаться, что сил у него достанет только-только добраться до постели.
Он и добрался до нее, откинул покрывало и одеяло, критически поглядел на простыню, даже пощупал, поморщился для порядка и лег, еще раз сладко зевнув. Натянул одеяло на голову — видимо, дневной свет мешал ему уснуть. И задышал равномерно.
Минут пять прошло. За это время Кромин успел медленными, сантиметр за сантиметром, движениями — такими, что одеяло оставалось неподвижным, — вынуть из кармашка пижамы и перенести к глазам тонкую пластинку, вроде кредитной карточки. На самом же деле любой врач опознал бы в ней всего лишь сердечный стимулятор, простенькую электронную штучку.
Опознал бы врач — и ошибся. Хотя это тоже была электроника, но совсем другая; временами, впрочем, тоже способствующая сохранению здоровья. Держа ее перед глазами (лежал Кромин на правом боку, повернувшись лицом к стене), нажал одну из четырех кнопок, что находились в нижней части пластинки. Кнопка зажглась тусклым белым огоньком. Порядок. Он нажал вторую. И она тоже засветилась — но не так сразу, и огонек ее был куда тусклее. Однако был все-таки. “Далеко они его загнали, — подумал Кромин о профессоре Горбике. — Наш этаж вроде бы третий, точно третий, а он где-то под самой крышей. Но тем не менее он в порядке, и багаж тоже получил”.
Теперь можно стало и в самом деле поспать в ожидании дальнейших событий. Он и уснул — быстро и спокойно.

***

Проспал Кромин долго и безмятежно; никто не потревожил его весь остаток дня и всю ночь, а сам он не проснулся ни разу, хотя дни здесь были на четверть длиннее привычных земных, и ночи, соответственно, тоже. Столь долгое бездействие было для него необычным; не исключено, что такой глубокий сон чем-то поддерживался — излучением нужной частоты, быть может. Зато проснулся он свежим, бодрым, хорошо отдохнувшим и готовым к действию. Попытался вспомнить, что ему снилось, — с этого Кромин обычно начинал свой день, ко снам он относился серьезно, — но память ничего не подсказала. Наверное, сон был слишком глубоким. Кромин решил не придавать этому большого значения, хотя какой-то маячок в подсознании так и остался включенным и не позволял забыть пусть и о легком, но все же сбое в управлении своим сознанием.
Когда у двери прозвучал нежный, мелодичный звонок, предупреждавший, как Кромин сразу догадался, что кто-то намерен нанести ему визит (то было именно предупреждение, вряд ли кто-нибудь собирался испросить его разрешения, поскольку дверью он не управлял), он успел уже проделать все утренние процедуры и одеться. Из вежливости он облачился во все то, что было им выдано вчера, хотя с куда большим удовольствием воспользовался бы своими, привезенными с Земли вещами. Если он чего-то и не успел из утренней программы, так это послать в адрес своих товарищей проверочный сигнал, как сделал это накануне перед сном; но в этом большой беды не было: и Горбика, и Изольда он рассчитывал увидеть за завтраком, время которого, по его ощущениям, настало. С ничего не выражавшей улыбкой на губах, обязательной при официальных контактах, он вышел в просторную прихожую и остановился как раз в тот миг, когда дверь начала, как было здесь принято, уходить вверх.
На пороге стоял тот самый, в белой рубашке, что встречал их вчера, и так же его сопровождали двое; только на этот раз то были не отстраненного вида ребята с отсутствующим взглядом и в зеленых воротничках, но совсем другие: два человека в таких же алых мантиях и цилиндрах, в какие вчера облачили Горбика перед тем, как увезти куда-то за несколько километров. Они шагнули вперед все разом, как по команде. И распорядитель сказал:
— Разрешите приветствовать вас, доктор Кромин, и выразить надежду, что вы хорошо отдохнули после столь нелегкого путешествия.
Продолжая все так же официально улыбаться, Кромин кивнул и ответил:
— Благодарю вас; все было чудесно, и я чувствую себя великолепно.
И только тут сообразил, что прекрасно понял все то, что сказал ему вошедший, а тот в свою очередь ничуть не хуже разобрался в его ответе. Иными словами, что распорядитель заговорил с ним на терране, легко и свободно, без малейшего акцента, и даже интонации его, вся манера разговора показались очень знакомыми.
Да, конечно: потому что то были интонации и манера профессора Горбика, который для того и прибыл сюда, чтобы познакомить наюгиров с доселе неведомым им языком Терры.

***

— Я просто потрясен, — выразил Кромин вслух свое состояние.
Да это, наверное, можно было понять и по выражению его лица, хотя оно изменилось лишь на миг, и чтобы уловить это мгновенное изменение, следовало быть специалистом; здесь же если такие и были, то вряд ли по земной вазомоторике. Однако, Кромин и не собирался скрывать удивления: не изумись он, это показалось бы неестественным, а он ведь был человеком откровенно простодушным, или, во всяком случае, таким ему следовало выглядеть.
— Неужели вы способны за один день — да нет, что я — за одну ночь до такой степени усвоить язык — далеко не самый простой на свете! И фонетика, и интонации, не говорю уже о словаре. Воистину, у вас потрясающие способности!
Белорубашечный улыбался с достоинством, как человек, сознающий, что хвалят его по заслугам. Но когда все они прошли в первую из комнат, которая вполне могла служить гостиной, уселись в кресла и распорядитель заговорил, смысл его слов оказался противоположным:
— Нет, уважаемый доктор, я никак не могу принять на свой счет ваше восхищение: мои способности ничуть не поднимаются над средними — во всяком случае, в области языков. Нет, нет. Дело не во мне и ни в ком из нас; дело в методике усвоения. — Он дважды кивнул совсем как терранин, хотя, по наблюдениям, сделанным другими людьми в другое время, это движение головой как знак согласия не было свойственно наюгирам. — Эта методика передачи знаний в любой области практикуется в нашем мире уже многие столетия, и о ее результатах имели возможность судить представители многих цивилизаций — всех, с кем мы устанавливали нормальные отношения. Замечу попутно: мы устанавливаем их далеко не со всеми, ни в коем случае не со всеми… Теперь пришла ваша очередь испытать наши способы и оценить их по достоинству, и решаюсь уверить вас заранее: у вас овладение нашей наюгирой — а ведь именно за этим вы прибыли сюда — вряд ли потребует больше времени, чем ушло у меня на детальное ознакомление с терраной, вашим прекрасным языком.
— Просто не могу поверить!
Кромин сказал это совершенно искренне.
— Придется, друг мой, придется!
Хоть бы раз он сбился, остановился в поисках нужного слова, неправильно построил фразу… Но нет: говорит совершенно как Горбик. Куда лучше, наверное, чем сам Кромин.
— Конечно, — сказал Кромин вслух, — я всегда был самого высокого мнения о профессоре Горбике как о преподавателе. Но ведь получается, что за эту самую ночь он успел овладеть этой вашей методикой и тут же воспользоваться ею, чтобы передать вам свои знания! Что, она настолько проста?
— В ней действительно нет ничего сложного. Да, собственно, преподавателю и не приходится овладевать ею специально, это происходит как бы само собой… Да, кстати, о преподавателях: эти два господина, оказавшие мне честь сопровождать меня к вам, — они тоже преподаватели, как и профессор Горбик, и смею заверить, прекрасные знатоки наюгиры, как литературной, так и просторечной, и так далее. Тот, что сидит справа, передаст свои знания вам, доктор Кромин, второй же — вашему коллеге, доктору Изольду. Собственно, я и пригласил их посетить вас, чтобы вы познакомились, посмотрели друг на друга…
— Наверное, нам еще не раз придется общаться с ними?
— Н-ну… вообще-то, это не является обязательным.
— Однако… Простите, как я должен к вам обращаться?
— Я всего лишь ректор этого учебного заведения. Но вы хотели что-то сказать?
— Хотел сказать, что догадываюсь: передача знаний под гипнозом? Но может ли этот известный способ приводить к таким прекрасным результатам?
— Наша методика несколько отличается от упомянутой вами. Хотя… есть, пожалуй, и определенное сходство. Одним словом, у нас принято, чтобы отдающий знания и воспринимающий их знакомились перед тем, как произойдет сама передача. Это, если угодно, ритуал, традиция — у нас их много… Но у нас еще будет время поговорить об этом и, наверное, о многом другом. А сейчас позвольте мне пригласить вас позавтракать со мною.
— Простите, а мои друзья и коллеги?
— О, доктор Изольд, разумеется, будет с нами. Мы посетили его перед тем, как прийти к вам, а сейчас отправимся завтракать все вместе.
— А профессор?
— Профессор Горбик, к сожалению, не сможет присоединиться к нам. Он сейчас очень занят подготовкой к своей работе. Это, знаете ли, довольно кропотливое занятие.
Это было Кромину известно. Тем не менее он старательно удивился.
— Я полагал, что все мы будем работать рядом…
— Нет, такого условия в ваших контрактах нет. И это было бы крайне неудобно, потому что место изучения чужих языков у нас никогда не находилось и не находится вблизи того места, где происходит передача наюгиры.
— Что, тоже традиция?
— Да, разумеется, разумеется. Но потом вы, конечно, сможете увидеть его, мы дадим вам такую возможность, мы в ней никогда не отказываем. А пока напоминаю: завтрак ждет нас, и доктор Изольд, я уверен, очень проголодался.
Ректор встал. Кромин успел сказать:
— Одну минуту. Надо же завершить знакомство.
И повернулся к тому в мантии, что был представлен ему как его преподаватель в ближайшем будущем:
— Я очень рад познакомиться с вами и обещаю не пожалеть сил для того, чтобы работать со мной вам было как можно легче.
Профессор смотрел на него, не улыбаясь и не моргая, только брови его чуть дрогнули. Не сразу он раскрыл рот, чтобы произнести три или четыре слова. На наюгире.
— Что… они еще не прошли обучения терране?
— Им это не нужно, — проговорил распорядитель спокойно.
— Но как же…
— Вы все поймете сами. Несколько позже. Сейчас скажу только, что усваивать террану, как и любой другой язык, имеет право лишь ограниченное количество наюгиров. Те, кому это действительно может понадобиться в работе. А вовсе не каждый желающий.
Он произнес несколько слов на наюгире, и оба преподавателя разом встали и первыми направились к выходу.
— Прошу вас. — И распорядитель указал на выход. Жест его (отметил Кромин) остался чисто наюгирским — медленным, широким, плавным.
— Благодарю. Я и в самом деле проголодался не менее, пожалуй, чем мой коллега.
— Надеюсь, — сказал ректор, — что завтрак вас не разочарует.
Проходя в дверь, Кромин споткнулся о выступавший порожек и чуть не растянулся на полу; распорядитель-ректор вовремя поддержал его, хватка белорубашечного была уверенной и сильной, свидетельствовала о хорошо развитой мускулатуре — хотя по беглому впечатлению этого было и не сказать. Кромин покрутил головой, удивляясь собственной неловкости. Сказал:
— Слишком долго спал, наверное.
— Просто устали, — предположил ректор. — Ничего, мы вас поставим на ноги.
Нет, терраной он успел овладеть в совершенстве; видимо, Горбик и на самом деле был незаурядным педагогом: методика методикой, но решает дело, в конце концов, тот, кто ею пользуется.
Так, во всяком случае, подумал Кромин.

***

На столе было пять приборов; пятым участником оказался, как и следовало ожидать, Изольд — тоже выспавшийся и даже разрумянившийся со сна. Блюда были легкими, трудно понять, рыба то была или мясо, а может быть, и ни то, и ни другое — синтетика какая-нибудь, все воздушное, словно взбитое, но сытное — голод утолили быстро. Запивали из высоких бокалов непрозрачным напитком цвета кофе с молоком, но вкус оказался совершенно другим: смахивал на очень легкое пиво, в голову не ударяло, но настроение постепенно делалось бодрым и приходило ощущение, что все в полнейшем порядке и дальше дела пойдут так же успешно; хотя, если подумать, что они с Изольдом тут такого успели? Горбик другое дело: не ударил в грязь лицом, не посрамил терранской лингвистики, за одну ночь обучил ректора — и, надо думать, не его одного. Но ничего, и они оба себя еще покажут…
Меньше всех ел ректор — потому что он, главным образом, и поддерживал разговор. Оба здешних преподавателя воздавали завтраку должное, но в разговоре не участвовали — потому, наверное, что велся он по необходимости на терране, которая (Кромин это запомнил) ученым мужам оказалась ненужной. В общении эти двое участвовали разве что глазами — часто и внимательно всматривались в будущих учеников, каждый в своего, а встретившись с землянами взглядом, лишь улыбались. Кромину показалось, впрочем, что улыбки эти были протокольными, обязательными, шли от ритуала, не от души.
Возможно, подумал он, их беспокоит, сумеют ли так же лихо, как Горбик, перемахнуть через планку, — а ее терранский профессор поднял весьма высоко.
В своих лингвистических способностях Кромин вовсе не был уверен, пока он, кроме терраны, знал всего лишь три языка — эморский, иссорский и Федерации Гра — и овладевал ими в свое время не быстро и с усилиями. Но, может быть, пресловутая здешняя методика и в самом деле способна делать чудеса?
Он спохватился: обдумывать можно будет и потом, сейчас главное — слушать.
— …Нет, — говорил тем временем ректор, отвечая на заданный Изольдом вопрос. — Для овладения той технологией, за которой вы к нам и прилетели, вовсе не нужно проводить время на предприятиях и испытательных полигонах. При ее передаче мы пользуемся все той же методикой, и результат всегда стопроцентный.
(Чисто терранское выражение; у наюгиров — это и раньше было известно — исчисление было двенадцатиричным, куда более удобным, чем разошедшееся еще в давние времена с Терры по большинству миров десятиричное).
— Но видеть не менее важно, чем…
— О, разумеется, вы увидите. Но это будет уже как бы последний мазок; вы будете видеть, до конца понимая, отдавая себе полный отчет в том, что именно происходит на ваших глазах; мало толку, если вы смотрите и еще не понимаете…
Неудобно, решил Кромин, вовсе не участвовать в разговоре. Приличия требуют…
— Если не секрет, каково наше расписание на этот день и ближайшие последующие?
— Разве это может быть секретом? После завтрака вы покажетесь врачам…
— Наше здоровье вызывает сомнения?
— Ни в коем случае. Однако для усвоения знаний по нашей методике организм должен быть приведен в определенное состояние: его восприимчивость, концентрация внимания, открытость памяти… Медики просто помогут вам обрести нужную форму.
Изольд, видимо, не любил врачей; во всяком случае, легкая гримаса, возникшая на его лице, позволяла сделать такой вывод. Она не осталась незамеченной.
— Не волнуйтесь, практически это не связано ни с какими грубыми вмешательствами… Да вот я сам могу послужить живым примером: перед тем как перенять знания у вашего коллеги, я общался с теми же самыми врачами, которые примут вас; и, как видите, нахожусь в здравом уме и твердой памяти, да и физическое мое состояние не оставляет, как говорится, желать лучшего…
Это Кромин мог бы подтвердить — если бы возникли сомнения.
— Итак, врачи, а затем? — спросил он.
— Несколько часов вы будете совершенно свободны; разумно будет, если вы используете время, чтобы прогуляться по окрестностям, — потом у вас может просто не остаться времени для этого, ваша научно-техническая программа весьма насыщена. Мы предлагали несколько растянуть ее во времени, но ваша сторона не согласилась: видимо, на Терре очень нужны вы или наши технологии. Так что вам придется работать в поте лица.
— Наверное, у вас накопился немалый опыт по передаче технологий? Ведь во многих областях Наюгира является лидером.
(Вопрос был с двойным дном: известно было, что Наюгира практически не передавала своих технологий никому; Терра была едва ли не первой.)
— Ну, Федерация Гра тоже претендует на приоритеты, хотя… Но это, кстати сказать, неважно. Мы достаточно богаты, чтобы не торговать нашими технологиями — как и техникой. Так что ваш мир в этом отношении является, могу смело сказать, привилегированным. Хотя вряд ли вы сейчас можете оценить это в полной мере.
— Нет, отчего же, — не согласился Кромин. — Мы весьма в этом заинтересованы — можете судить хотя бы по быстроте, с какой нас направили сюда. Мне только не совсем ясно почему?
— Почему — что?
— Почему именно нашему миру предоставлено такое преимущество?
Ректор усмехнулся.
— Ну… решение было принято не сразу. Были и противники такого предпочтения. Но сторонников оказалось больше. Почему? Мы внимательно изучили вашу историю и нашли в ней много общего с нашим собственным прошлым. Правда, с определенного времени развитие у вас и у нас пошло по разным путям; но вы еще можете вернуться к тому перекрестку и выбрать другой путь. Для этого вы должны быть намного сильнее, чем сейчас. Таков ответ на ваш вопрос в самом общем виде. Вы удовлетворены?
Кромин не был до конца удовлетворен. Но подумал, что сейчас не время погружаться в исторические изыскания.
— Да, благодарю вас.
Преподаватели тем временем закончили завтрак. Они одновременно поднялись, отошли на четыре шага, остановились.
— Встаньте и вы, — негромко подсказал ректор. — Это очень важно. Ритуал прощания…
И поднялся сам. Кромин с Изольдом последовали его примеру.
Преподаватели разом, словно солдаты по команде, повернулись к ним. И низко, в пояс, поклонились.
— Вы тоже… — Это было сказано едва слышно.
И склонился сам. Терране повторили движение за ним — хотя и не так синхронно, как сделали это двое наюгиров.
Распрямившись, преподаватели — опять-таки вместе — произнесли несколько слов на наюгире. Повернулись. И ушли.
Оставшиеся по приглашению ректора уселись снова: видимо, время, отведенное для завтрака, еще не истекло. Похоже, что все распорядки здесь, на Наюгире, выполнялись пунктуально, минута в минуту.
— Итак, — сказал ректор, — есть ли у вас еще какие-нибудь вопросы? Мы еще располагаем некоторым временем.
— Наверное, мы еще не раз будем затруднять вас вопросами во время обучения, — сказал Изольд. — Но сейчас у меня слишком мало информации, чтобы о чем-то спрашивать.
— Мелочь, — проговорил Кромин, — но мне просто любопытно. Ведь наш коллега профессор Горбик знал ваш язык — вроде бы знал, он, во всяком случае, считал, что знает, — а когда вы впервые посетили нас в карантине, вы, по-моему, никак не могли понять друг друга. Это и на самом деле было так?
— Это своего рода недоразумение, — ответил ректор с готовностью. — Он изучал наш язык, как я догадываюсь, только по письменным источникам. И произносил так, как написано. Наш же язык исторически преобразовывался так, что произношение не раз менялось, орфография же оставалась прежней. Если угодно, тоже традиция. Да вам, наверное, и ранее приходилось сталкиваться с такими явлениями: пишется одно, говорится другое.
— Да, и у нас на Терре бывало такое, — согласился Изольд.
— Это он рассказал вам, как изучал наюгиру дома?
— Это мое умозаключение. Ваш коллега не мог мне рассказать этого, ведь тогда я еще не владел терраной.
— Ну а после того, как вы уже заговорили? Неужели вы больше не встречались с ним?
Ректор лишь отрицательно покачал головой.
— Но почему? Разве не интересно было бы…
Ректор жестом прервал Кромина, чтобы сказать:
— Это было невозможно.
— А когда сможем увидеться с ним мы?
Ректор совсем по-земному пожал плечами:
— Это будет очень нелегко. Видите ли, в вашем мире вы, быть может, и равны; но у нас он принадлежит к донорам знаний, вы же — к воспринимающим. А по нашим установлениям, общение между теми и другими может быть только на деловой основе — но вам ведь не нужно, чтобы ваш коллега преподавал вам террану?
— Опять теории, — пробормотал Изольд. Ректор услышал.
— Если угодно, да. Однако время нашего завтрака истекло. Благодарю вас за весьма приятное общество, гуляйте, наслаждайтесь приятными видами. Когда захотите вернуться в ваши помещения, затруднений не будет: снаружи двери открываются самым простым образом. Нажмете на пластинку — и вы дома. Но пока побудьте еще здесь: к вам придут, чтобы пригласить к докторам. Скоро.
Он коротко поклонился и, четко ступая, направился к выходу.
Уже вдогонку ему Кромин послал последний вопрос:
— А что говорили нам наши преподаватели, когда прощались?
Ректор обернулся на ходу:
— То было одно из основных правил нашего мира.
— Какое же?
— Каждый имеет право убивать и быть убитым.
— Надеюсь, — проговорил Изольд, слегка нервничая, — это имеет отношение только к вашим гражданам?
— Гражданами Наюгиры являются все находящиеся на ее поверхности. Так что не беспокойтесь: ваши права защищены законом точно так же, как, например, мои.
Сказав это, ректор скрылся в коридоре.
Кромин даже не попытался спросить его, каким образом можно будет открыть дверь изнутри, если такое взбредет в голову. Не было нужды: он успел уже понять, как это проще всего сделать. Это к вопросу о пользе дверных порогов.

***

Врачебный осмотр они прошли быстро и без лишней суеты. Прежде всего им наголо обрили головы; Изольд, у которого волос оставалось не так уж много и он потому ими дорожил, выразил словесный протест — его, естественно, не поняли: медикам террана, видимо, тоже была ни к чему. Кромин посоветовал не противиться, в конце концов, если они приехали сюда за знаниями, то цепляться за свою прическу вряд ли имело смысл: цена явно не самая дорогая. Изольд вздохнул и лишь грустно смотрел на сбритые пряди. Сам Кромин ничего против не имел: у него волос имелось в достатке, и он знал, что новые вырастут еще гуще. Лишь бы голова оставалась на месте.
Что же касалось собственно осмотра, то Кромину показалось, что был он достаточно поверхностным: ничего не брали на анализ, зато воспользовались множеством датчиков, чьи показатели, видимо, суммировались в компьютере, — но возникавшие на дисплее символы терранам ничего не говорили. Врачи обменивались краткими репликами — то была, разумеется, по-прежнему непонятная наюгира. Потом перешли в другой кабинет, там аппаратура не походила на первую, датчики тоже выглядели по-другому, похоже, каждый из них не просто снимал токи, но тут же и пропускал их через встроенный микрокомпьютер; а впрочем, это лишь были догадки, основанные на терранских аналогиях, — на самом же деле назначение маленьких матовых полушарий, накрепко присасывавшихся к голове, могло быть и совершенно иным.
Закончив налеплять датчики, обоим на головы надели мягкие обручи с небольшими экранами, располагавшимися прямо напротив глаз. Потом приборы загудели, приняв нагрузку. Кромин…
…Кромин открыл глаза, глубоко вздохнул. Несколько секунд соображал — где он и почему. А, да, осмотр. Все там же, в кабинете. На почти горизонтальном кресле. Экрана больше не было, как и датчиков. Ощущения? Легкая усталость, даже приятная, как после… ну да, после этого самого. Пульс в норме. Время? Он справился у своих внутренних часов. Ерунда какая-то. Не мог же он просидеть тут без малого сутки. Кромин слегка повернул голову; на соседнем кресле сидел Изольд и тоже хлопал глазами, пытаясь найти себя. У Кромина подкорка показывала, что времени было на два часа меньше, чем когда начался осмотр. Ага, значит, они и в подкорку залезли и перевели мои часы на местное время — тогда все понятно. Лихо работают. Теперь следовало вести себя так, как поступает человек, вернувшийся с прогулки домой и обнаруживший, что дверь дома открыта настежь, хотя ключи все время были у него в кармане, и комплект их был единственным, пальцы с папиллярными линиями и радужку глаза тоже никто вроде бы не заимствовал — и тем не менее… Остается только проходить комнату за комнатой, вспоминая, что где стояло и где лежало, и велик ли недочет. Так он и сделал. Нет, ничего не вынесли. Хотя и трогали: кое-что смещено. Ну а сейф им удалось найти и вскрыть? Кромин сосредоточился. Нашли. Но вскрыть не удалось. И на том спасибо. И однако уже то, что они это хранилище обнаружили, обещает некоторые осложнения. Ну ладно. Вроде бы все процедуры закончились?
Он оторвал спину от кресла, уселся, потом спустил ноги на пол; манжеты, которыми он был пристегнут к подлокотникам и подножке, кто-то уже позаботился расстегнуть. На его движения никто не обратил внимания, не попытался помешать. Все врачи — участники осмотра собрались вокруг компьютера и, судя по интонациям, довольно круто спорили, тыкая пальцами в символы на дисплее, кривые разной пологости и разноцветные пятна. Вывод из этого пока можно было сделать только один: наюгира оставалась для Кромина и Изольда тоже закрытой книгой, да и вообще ничего нового ни в памяти, ни в сознании своем Кромин не обнаружил. Значит, заключил он, вложить в него ничего не вложили; что же тогда, скопировали нечто? Может быть — но там все в порядке. Скорее всего, просто, так сказать, унавозили почву для посева, который еще предстоял. Это, однако, не могло пройти бесследно: если что-то изменилось в Кромине, он обязан это почувствовать, он достаточно хорошо владел и телом своим, и сознанием. И он занялся инвентаризацией, пока врачи все спорили, причем то один, то другой искоса поглядывал на него желтыми наюгирскими глазами.
Нет, не вложили и не забрали; что же тогда? Кое-что немного перестроили. В этом Кромин убедился очень быстро. Сейчас — очнувшись — он чувствовал себя в кабинете совсем не так, как перед началом осмотра. Тогда с опаской воспринимал окружающее, сейчас — очень доброжелательно, это относилось и к помещению, и к врачам, и ко всей этой аппаратуре, и — шире — ко всем тем наюгирам, с которыми пришлось здесь встретиться, к ректору в первую очередь, а что касается преподавателей, то к ним он сейчас испытывал чуть ли не какую-то нежность, без малого как к братьям родным. Да и ко всей Наюгире: прекрасная планета, чудесный мир, исключительным везением надо считать то, что ему удалось попасть сюда. А уж как только он овладеет здешним языком, совершенно счастливым почувствует себя наверняка!.. Вот какое настроение владело им сейчас, он и в самом деле так чувствовал — и в то же время как бы наблюдал все это со стороны, из глубины самого себя, из укромного уголка, где нормальный, здравый, рабочий взгляд на мир сохранился в первозданном виде. Сейф оказался надежным, ничего не скажешь. Но вести себя сейчас следовало естественно, то есть повиноваться чувствам, симпатиям, желаниям, стремиться к знанию языка и всем другим знаниям, которые им намерены здесь дать.
И к тем, которые не намерены дать, тоже.
Это была реплика уже из темного уголка. Из сейфа.
Ну что же, так и поступим.
Кромин не встал, а вскочил с кресла, улыбаясь, рот до ушей, оглаживая медиков нежным взором, столкнувшись с которым, на лету ломались неуверенно-подозрительные взгляды одних врачей и тонули столь же радостные — других, не столь бдительно настроенных. Кромин подошел к Изольду, тоже вдруг разулыбавшемуся, хлопнул по плечу, потянул за руку:
— Подъем, коллега. Нам еще предстоит прогулка. Ручаюсь, это будет удивительная прогулка по романтическим тропкам, сквозь прекрасные заросли, вдоль голубой реки с золотистым песком берегов…
Ничего этого они еще не видели, Кромин с Изольдом. Но почему-то уже твердо знали, что все так и будет, все они увидят — и придут в еще больший восторг. И разом, как солдаты по команде, двинулись к выходу.
Их никто не остановил, хотя спинами оба ощущали провожающие их взгляды. И Кромин не видел, конечно, спиной, но знал, что один из врачей сейчас же, не успеют двое скрыться из глаз — поднесет к губам коробочку связи и предупредит, чтобы их, не дай бог, не потеряли из виду. Потому что главное-то ведь еще только предстояло.

***

— Прекрасный мир, — сказал Изольд с неожиданной для него проникновенностью. — Можно только позавидовать, не правда ли? Хотя бы вот это: на Терре нас бы давно уже комары заели, а тут — ни единого, словно их и в природе нет. Побочные следствия применения эногара, я полагаю.
— Эногара?
— Есть тут у них такой минерал.
Странно, подумал мельком Кромин. Он вроде бы чистый лингвист, как и Горбик. При чем тут минералы?
Они медленно шли по тому самому песочку, по самой кромке вдоль голубой речки, приглушенно бормотавшей что-то на интернациональном языке воды. Здание, из которого они недавно вышли, возвышалось в сотне метров справа, черт-те-сколькоэтажное, упирающееся в небеса, высоченные и такие же голубые, как и вода, и должно было, казалось, диссонировать с окружающей дикой (впрочем, неплохо, похоже, выдрессированной) природой; однако не воспринималось таким и не давило самим своим присутствием, но напротив, дополняло и совершенствовало все остальное — наверное, благодаря хорошо продуманной архитектуре. Хорошо было здесь, честное слово, хорошо. И воздух был сладок, душист и — возникало впечатление — даже целебен.
— Мир-конфетка, — подтвердил Кромин. — Но чего-то мне еще не хватает… Ага! Понял. Хочу выкупаться!
И правда, здесь было тепло и безветренно, да еще и безлюдно, так что купаться можно было в натуральном своем виде.
— Блестящая идея! Давай!
Они разделись мгновенно и кинулись в речку — с шумом и брызгами. Течение было небыстрым, под стать равнинной ленивой речке, и не помешало переплыть на тот берег, и сразу же обратно, и снова туда, и еще раз обратно. При этом они совершенно не устали. Да и как-то нелепо было бы уставать в таком райском местечке. Но, когда вылезли наконец и растянулись на прогретом песочке, такая лень вдруг охватила обоих, что одеваться, возвращаться, заниматься чем-то показалось противоестественным, а главное, ненужным.
— Благодать… — пробормотал Кромин, переворачиваясь на другой бок; теперь он оказался спиной к Изольду, но все еще можно было вести пустой, ни к чему не обязывающий разговор — от нечего делать. — А хорошо, что они нас выбрали в союзники. Мы и на Терре можем навести такую красоту. Вот получим технологии…
— Да, — откликнулся Изольд, не поворачиваясь; голос его поэтому доносился словно откуда-то издалека. — Ты, кстати, какими технологиями занимаешься на Терре?
— Да разными, — ответил Кромин не сразу. — Телеакустикой в последнее время… до того — телеметрией в общем. Ну и всякими прочими…
Сказав это, он помахал рукой около уха, словно отгоняя муху или комара; насекомых тут, однако, не было. Отгонял же он мысль — нет, даже не мысль, а скорее назойливое и неприятное ощущение, исходившее, видимо, из того самого уголка его мозга, что остался незатронутым при медицинском осмотре.
— Что это у тебя там? — спросил Изольд.
— Да так, что-то в голове…
— Не в голове. На спине, между лопатками.
— Да ничего, что там может быть?
— Может не может, а есть. Дай-ка я посмотрю… — Изольд с кряхтением поднялся на четвереньки, приблизился, протянул руку.
— Ой! — отозвался Кромин на неожиданную боль. — Ты что, живодер по совместительству? Зачем царапаешься?
— Уж потерпи. Сейчас, сейчас… Как прилипло, а? — Изольд сосредоточенно сопел, Кромин лишь покряхтывал от боли. — Ага, есть. На вот, полюбуйся…
И он поднес на кончике пальца чуть ли не к самым глазам Кромина маленький кружок, с таблеточку седатива, шершавую, цвета человеческой кожи, сделанную из непонятного материала: пластик не пластик, но что-то в этом роде.
— Я сначала решил, что это кто-нибудь вроде пиявки — прилипла в воде. Но это не живое. Это, очень возможно…
— Ну-ка, повернись спиной, — прервал его Кромин.
— Думаешь?..
— Это — лошадиное занятие. Что думать, если можно посмотреть.
— Вот, гляди в свое удовольствие.
Кромин глянул.
— Ага. Твоя очередь страдать…
Минуту спустя они рассматривали и вторую бляшку. Потом Кромин вырыл в песке ямку, положил таблетки туда и аккуратно засыпал, примял песок ладонью.
— Датчики, — сказал Изольд уверенно. — Когда это они успели нас пометить?
— Пока мы там храпели в креслах, понятно. Так, на всякий случай, чтобы не терять нас из виду. И слышать, понятно.
— Так и оставим их здесь?
— Они все равно слышали, что мы обнаружили датчики. Если мы их прилепим туда, где они были, это будет подозрительно. Естественно для нас — удивиться, обидеться и отделаться от непонятных вещей. Поскольку это означает недоверие с их стороны, мы же прибыли к ним без всяких задних мыслей.
Кромин снова помахал рукой — задние мысли, только что им упомянутые, теперь уже бурно вихрились в мозгу. Крутились вокруг одной точки: значит, тот врач, что поспешил звонить кому-то, не о том сообщал, что терране отправились на прогулку — это датчики и так показывали. Что же потребовало столь срочного доклада?
Так или иначе, загорать им расхотелось.
— Пошли, — сказал Кромин. — События, как говорится, назревают.
— Как думаешь, у Горбика все в порядке?
— Хочу надеяться. Выясним в доме. Есть там у меня хитрая коробочка. Спросим у нее.
— Пошли.
Коробочки дома, однако, не оказалось. Хотя все прочее сохранилось в неприкосновенности. Те, кто изъял прибор, сработали очень профессионально.
— Будет очень весело, — такое умозаключение сделал Кромин перед тем, как Изольд удалился в свое помещение.
— Когда, интересно, они начнут обучать нас?
— Пожалуй, даже скорее, чем собирались.

***

И в самом деле, за ними пришли уже через полчаса — по местному, то есть минут через двадцать по терранскому отсчету времени.
Против ожидания их провели не в какой-то учебный класс, лабораторию или другое помещение научного назначения. Они шли уже знакомым путем и вскоре оказались в той же столовой, где завтракали с ректором несколько часов тому назад. И он снова присутствовал там — а вот преподавателей не было. Пока, во всяком случае.
Они расселись за столом на тех же местах, какие занимали во время первой трапезы. Ректор выглядел столь же спокойным и доброжелательным, каким был с утра. Он улыбался.
— Волнуетесь? — только и спросил он, когда терране заняли свои места.
— Разве есть повод? — вопросом же ответил Кромин, не изображая, впрочем, излишнего удивления.
— Совершенно никакого, — успокоил их ректор. — Я спросил потому, что сейчас вы впервые встретитесь с нашей методикой; в жизни каждого из вас это очень важное событие.
— Надеюсь, мы выживем? — поинтересовался Изольд, весело улыбаясь; глаза его, однако, оставались серьезными.
В ответ ректор лишь рассмеялся — похоже, очень искренне.
— Наши врачи не обнаружили у вас никакой серьезной патологии, которая позволяла бы опасаться за ваше здоровье. Есть, — он, словно спичкой по коробку, чиркнул взглядом по лицу Кромина, — есть небольшие аномалии, но они не помешают…
— Вы хотите сказать, что аномалии в моем здоровье? — невежливо прервал его Кромин.
Быть может, ректор и ответил бы на столь прямой вопрос. Но уже появились официанты. Каждый из них нес на маленьком подносе объемистый бокал, даже кубок скорее, наполненный почти до краев непрозрачной и густой жидкостью — похожа она была на фруктовый сок с мякотью. Кубки были накрыты салфетками. Официанты поставили кубки перед каждым из терран. Затем появился третий, тоже с подносом, на котором возвышался, однако, простой бокал с красной жидкостью. Ректор взял бокал. Поднял.
— Время и вам поднять кубки, — проговорил он неожиданно торжественным тоном. — И выпить — за ваши грядущие успехи.
— А вы пьете что-то другое? — не без подозрения молвил Изольд, безуспешно разглядывая на просвет свой бокал.
— Разумеется. У меня просто вино. Откровенно говоря, хорошее. Но у вас еще будет время попробовать его.
Кромин понюхал свой бокал.
— Не сказал бы, что пахнет привлекательно.
— Вы совершенно правы. Но это вовсе не веселящий напиток То, что содержит ваш кубок, можно назвать одним словом: метод. Наш пресловутый метод, тот самый. Напиток очень полезный и без всяких побочных последствий. Так что смело можете выпить его — за ваше здоровье и за ваше знание.
Терране переглянулись; Кромин едва заметно пожал плечами.
— Что ж, — сказал он. — Мы вам верим.
— Если даже и не вполне, — усмехнулся ректор, — питье от этого не станет менее полезным. Ну, итак. — И ректор поднес свой бокал к губам, медленно выцедил вино и причмокнул от удовольствия.
— Пьем, — решительно сказал Кромин. И медленно, глоток за глотком, осушил свой кубок Изольд последовал его примеру.
— Пфуй, — сказал он, ставя пустой кубок на стол. — Если бы не боязнь обидеть хозяев, я откровенно сказал бы, что давно мне не приходилось пить такой пакости.
— Бывает хуже, но редко, — охотно подтвердил Кромин.
И в самом деле, питье оказалось солоноватым, с каким-то сырым запахом и привкусом чуть ли не свежей крови.
— Что удивительного?, — проговорил ректор. — Это род лекарства, а они не всегда бывают сладкими. Но сейчас вы сможете погасить неприятные ощущения во рту.
И действительно, официанты уже приближались снова. Но на этот раз они несли такие же бокалы с красным вином, какой перед тем был подан ректору. Впрочем, его не обнесли и на этот раз.
— А теперь, — провозгласил он, — за успех наших общих дел!
— Может быть, стоило бы обождать преподавателей? — подумал вслух Кромин. — А то получится как-то невежливо. Все-таки от них ведь все зависит.
Ректор неожиданно засмеялся — громко, искренне.
— Вам пришлось бы ждать их очень долго, — выговорил он сквозь смех. — Вино успело бы прокиснуть. Нет уж, давайте выпьем сейчас.
Не оставалось ничего другого, как последовать его приглашению.
Вино и в самом деле оказалось превосходным.
Но Кромин, смакуя напиток, явственно ощущал во рту неожиданный привкус горечи.
Он знал, что это не от вина. И попытался сообразить: от чего же?
Однако уже накатывал неожиданный сон — подминал, мягко давил, соблазнял тишиной, свежими простынями, мягкой подушкой…

***

Рано или поздно всему приходит конец — и сну тоже.
Кромин проснулся в своей постели. Открыл глаза. И увидел над собою близко чье-то лицо. Наюгирское. Смутно знакомое. Сделал мгновенное усилие, чтобы вспомнить.
— А, доктор. Здравствуйте.
Странно: язык как-то непривычно ворочался во рту. После давешнего угощения, что ли? Но память сработала точно: наюгир, склонившийся над ним, был одним из врачей, проводивших осмотр.
— Здравствуйте, доктор Кромин. Поздравляю вас.
— Благодарю. Только с чем?
Дьявол, выходит, врач тоже выучился терране? А ведь тогда и виду не подал…
— С тем, что вы прекрасно заговорили на наюгире, нашем языке. По произношению вас не отличишь от коренного жителя столицы.
— Ах вот как?..
Нельзя, конечно, произносить такие слова. Нельзя показывать кому бы то ни было, что ты чем-то удивлен, что воспринял что-то как неожиданность. Но на этот раз остановить рефлекс не удалось; видимо, что-то в голове и на самом деле разладилось. Однако ошибку нужно исправить.
— Выходит, внушение во сне — в нем и заключается ваша методика? Дело знакомое. Правда, результаты говорят сами за себя.
С каждым словом язык во рту прыгал, артикулируя незнакомые звуки все легче и естественней. Результат действительно заслуживал восхищения.
— Нет, ничего похожего, ваше предположение ошибочно. Но об этом вы еще успеете поговорить. А сейчас давайте-ка посмотрим, как вы себя чувствуете.
— Прекрасно чувствую, доктор, прекрасно.
— Мне тоже так кажется. Однако моя обязанность — убедиться в этом. Нет-нет, не вставайте. Аппаратура не потребуется, все, что нужно, у меня с собой.
Он раскрыл на краю кровати чемоданчик. Несколько инструментов и портативный компьютер, только и всего.
— Сядьте, пожалуйста. Свесьте ноги…
Нормальный осмотр, которому можно не уделять серьезного внимания. Сейчас самое время подумать. Если медикус прав и во сне Кромин не подвергался никакому внушению, тогда знание языка вошло в его память — каким же образом? С тем соленым пойлом, которым их угостили накануне?
— Скажите, доктор, а как себя чувствует мой коллега?
— Доктор Изольд? Столь же благоприятно, как и вы. Знаете, я очень этому рад. Потому что правота оказалась на моей стороне.
Ох, тщеславие, тщеславие. Это оно заставляет порою сказать лишнее. Хотя что взять с врача, его ведь не учили скрывать свои мысли.
— А что, ваши коллеги считали, что мы не сможем усвоить язык? Не хватит способностей?
— Наклоните-ка голову, к правому плечу, вот так… Ухо по-прежнему отличное. Теперь к левому… Прекрасно. Нет, я бы не сказал, что это были мои коллеги. Хотя такие мнения звучали и в нашей среде. Но мы основывались как на чисто физиологических, так и на моральных соображениях, а они… Теперь будьте любезны снова прилечь, да, на спину. Меня интересует ваша печень.
— С ней что-то не в порядке?
— Надеюсь, что нет; тем не менее это один из немногих органов, расположенных и действующих у вас несколько не так, как у наюгиров. Откровенно говоря, увидев ее, я был удивлен: мы выглядим настолько близкими друг к другу, но вот печень и почки тоже, кстати… Но, возможно, то был просто частный случай, аномалия — это и среди нас случается. Это было, кстати, одной из причин, по которой несколько моих коллег высказывались против применения методики к вам.
— Именно ко мне?
— К терранам вообще. Я же считал, что это не повод. И, как видите, оказался прав. Хотя печень ваша… — сейчас врач внимательно глядел на дисплей своего компьютера, — действительно столь же аномальна, как и та, другая… Но вы ведь понимаете, мы не могли быть полностью убеждены — ведь та печень, как и весь организм, не подвергались воздействию методики, так что мы могли только предполагать — а вот сейчас я уже почти совершенно убежден в том, что применение метода не оказывает на терран никаких отрицательных воздействий — как и на нас самих. Ну, все, доктор Кромин, я очень рад найти вас в прямо-таки оптимальном состоянии.
И врач принялся убирать свои инструменты в чемоданчик.
— А вас не волнует, — поинтересовался Кромин, — что ваша откровенность в разговоре со мной может кому-то не понравиться?
Он уже почти уверен был, что его вопрос не вызовет удивления — напротив, окажется вполне понятным.
Врач лишь приподнял локти в стороны; терране в таких случаях пожимают плечами.
— Почему? Нас вообще никто не слышит…
— Ну, ну, — иронически проговорил Кромин (хотя на наюги-ре это прозвучало, конечно же, совсем иначе).
— Уверяю вас. Есть нерушимое правило: когда врачебный осмотр проводится по месту нахождения больного, вся контрольная аппаратура отключается. Сейчас тоже.
— Соблюдение врачебной тайны? — Кромин постарался, чтобы это прозвучало как можно ироничнее. Нужная интонация возникала как-то сама собой: он и в самом деле овладел языком как родной терраной.
— Да, и это очень серьезно. Ведь если мы, допустим, находим у пациента серьезную патологию и это не останется абсолютной тайной, то в конце концов это может дойти и до него самого; и подействует на его психику. Он поймет, что состояние здоровья выводит его из числа тех, на кого распространяется Первый закон. А это для наюгира очень тяжелый удар.
Первый закон? Рискнем предположить…
— Каждый имеет право убивать и быть убитым?
— Видите, даже вы уже успели усвоить это.
— С нашей, терранской точки зрения быть убитым — не такое уж завидное право.
— Потому что вы не понимаете. Каждый счастлив отдать свою жизнь на благо Наюгиры. И каждому становится горько, если он лишается этой почетной возможности.
— Ага. He к этому ли относятся те моральные возражения ваших коллег, о которых вы говорили?
— Нет, разумеется, вовсе не к этому. Коллеги сомневались, соответствует ли нашей морали — наделять таким мощным оружием, как наюгирский язык, существ из других миров — вот как вы, например; существ, еще не усвоивших нашего мировоззрения. Ну и, кроме того, в процессе работы имело место некоторое нарушение традиционных ритуалов; однако мои единомышленники и я убедили всех в том, что ради такого необычного случая можно пойти и на некоторое отступление от правил. Кстати, вопрос о мировоззрении относился именно к вам: что-то в вашем сознании оставалось для нас неясным.
— Теперь-то, надеюсь, вы во всем разобрались? — усмехнулся Кромин.
— Возможно, но когда я направлялся к вам, эта запись находилась еще в процессе расшифровки.
— От души благодарю вас, доктор, — сказал Кромин. — Вы помогли мне разобраться очень во многом.
Он встал с кровати, сладко потянулся.
Печень печенью, подумал Кромин, но о нервной системе он ничего такого не сказал. Будем надеяться, что она в общем совпадает…
— Я очень рад… — начал врач.
Нервная система сработала исправно: отключилась после первого же профессионального удара — твердым ребром ладони по переносице. Удар пришлось сдержать — чтобы не убить медика наповал: с ним еще было о чем поговорить.
Кромин быстро оделся. Разорвал простыню и на всякий случай связал свою жертву по рукам и ногам. Заткнул рот. Убедился, что врач, находясь в отключке, дышит исправно. Очень хорошо.
Он раскрыл чемоданчик, перебрал инструменты. Среди них не было ничего похожего на механизм для открывания дверей. Ладно, нестрашно, мы воспользуемся вот этой длинной штуковиной — для чего бы она ни предназначалась в наюгирском здравоохранении. Где там заходит за порог язык защелки, ясно помнилось со вчерашнего.
Кромин без труда отворил, а вернее, поднял дверь. Высунув голову, огляделся. Было пусто. Одна дверь — справа от него, одна — слева. За какой из них Изольд?
Этого он не знал и решил подчиниться интуиции.
На этот раз она подвела, еще не оправившись, как видно, после применения здешней методики. Дверь легко взлетела вверх — и прямо за ней оказался наюгир. Один из тех, что вчера сопровождали ректора, но может быть, просто очень похожий на тех крепкой фигурой и спокойно-пустым взглядом желтых глаз. Оружие в его руках — то ли большой пистолет, то ли маленький автомат — было направлено прямо в грудь Кромина. Ага, десантный излучатель. Импульсный. Производство Федерации Гра…
Импульсы запоздали на долю секунды: возможно, стрелок не сразу сообразил, можно ли стрелять в человека, не обладавшего правом быть убитым. Подвела низкая правовая подготовка. А когда он нажал на клавишу, Кромина перед ним на уровне импульса уже не было: нырок в ноги вооруженному, захватить, рвануть на себя, не выпуская лодыжек из рук, чтобы не позволить противнику извернуться в воздухе, сгруппироваться как следует… Голова глухо ударилась о пол. Вырвать оружие. Рукояткой по голове; тут миндальничать уже не приходится. К счастью, оружие было хорошо настроено — импульс прозвучал просто как приглушенное “пуф”. Кромин прислушался; было не слышно, чтобы бежали на выручку. Ну и ладушки. Добить? Нет, лишнее. Связать? Вполне уместно. Но сначала осмотримся в помещении.
Он пробежал по комнатам с оружием наизготовку. В прихожей пусто. В первой, что поменьше, то же самое. Обстановка была как две капли воды похожа на то, что он видел вокруг себя, находясь в отведенных ему апартаментах. Вторая, та, что с экранами…
Здесь обнаружилась неожиданность. Это помещение было раза в два больше — за ним виднелось как бы начало второй такой же квартиры. Нет, не начало: еще одна спальня, такая же, как та, в которой он проснулся совсем недавно. И человек лежал там на кровати. Некто в медицинской униформе. Быстрее к нему!
Кромин вовремя остановился, едва не врубившись выдвинутым вперед стволом импульсера в экран. Что-то словно щелкнуло в голове, и все встало на свои места. Конечно же, то было не продолжение этого отсека, но всего лишь экран — такой же, как те, что красовались в его комнате. Только там сменяли друг друга пейзажи и городские виды, здесь же оставалось неподвижным изображение его комнаты с уложенным на постель и основательно связанным врачом. На втором же экране — том, что находился под прямым углом, — виднелось другое помещение, с письменным, наверное, столом и двумя другими, уставленными аппаратурой; гадать о ее назначении сейчас было некогда. “Наивный парень, — бегло подумал Кромин о враче, — решил, что ему позволят действовать бесконтрольно…” В этой комнате, реальной, в которой он сейчас находился, напротив экрана, почти в середине помещения стояло удобное кресло (у него такое тоже было, но он даже не успел им воспользоваться), и на сиденье его валялись здоровенные наушники, каждый из них был снабжен короткой антенной. Все было как и следовало ожидать, только оператор не сидел в кресле. Но его надо искать где-то рядом: не охранник же, в самом деле, занимался прослушиванием и просмотром, охранник и есть охранник…
В комнате на втором экране отворилась дверь, кто-то входил. Но смотреть дальше было некогда: где оператор — вот что сейчас самое важное.
Кромин насторожился. И кинулся назад, к выходу. Перепрыгнул через валявшегося стража. Выглянул. По коридору убегал наюгир — пригнувшись, виляя, словно боясь выстрела в спину. Кромин решил обойтись без кровопролития. Наюгиры — коротконогие, бегают медленно, а коридор оказался достаточно длинным, чтобы нагнать и подножкой свалить на пол, а потом поднять за шиворот. Оператор не сопротивлялся, только бормотал тонким голоском — просил пощады. А никто и не собирался его убивать, мертвый кому он был бы нужен? Хотя и есть у него право быть убитым… Но вот есть ли у Кромина право убивать? Пусть живет, живым он еще послужит.
— Ходи ногами, — посоветовал Кромин оператору — на прекрасной наюгире, разумеется. И подтолкнул в спину — на случай, если тот от страха вообще ничего не понимает. Оператор подхватил полы длинной безрукавки и помчался назад, пожалуй, даже быстрее, чем удирал оттуда. Пришлось припустить за ним бегом, хотя и не на полной скорости. А вернувшись в комнату с экранами, пихнуть в кресло, в котором ему и полагалось находиться. Оператор потянулся было и за наушниками, но вот в этом ему было отказано.
— Что еще можно видеть отсюда?
Хорошо все-таки, черт бы побрал, свободно владеть языком. Да здравствует методика Наюгиры.
— Другой изолятор… где этот, второй.
Речь явно шла об Изольде.
— А, это, значит, изоляторы? И эта секция тоже?
— Нет, это пост контроля.
— Что еще здесь есть, кроме изоляторов и постов?
— Многое. Столовая, кладовые, секция связи, помещения охраны и персонала, центр наблюдения — очень многое.
— Охраны много?
— По-моему, человека четыре, может быть, пять.
— На такое здание?
— Они тут никогда не бывают нужны. Они есть только потому, что так велит древняя традиция.
— А что самое важное из всех этих служб?
— Не знаю… — И в ответ на угрожающий жест Кромина: — Наверное, это пост ректора. И еще учебный сектор, научный, сектор права, сектор ритуалов…
— Можешь показать?
— Только изоляторы. Остальное — не мой уровень разрешенного…
— Но ты можешь?
Оператор нерешительно кивнул, словно боясь подтвердить свои возможности вслух.
— Что в этом коридоре за стенами? Такой длинный — и всего три двери.
— Там научный сектор.
— А где пост ректора?
— Самый верхний этаж.
— Коридор можно изолировать изнутри? Запереть?
— Не знаю… Нет, честное слово, не знаю, никогда не думал об этом.
— Ну и зря. Ладно, займемся делом. Экран слева, когда я вошел, что-то показывал. Сейчас выключен. Кто выключил?
— Я управляю только правым. А по левому к нам выходят начальники. Они могут нас просматривать в любое время, но экран включают, только когда хотят что-то нам сообщить или приказать.
— Они просматривают эту комнату?
— Этот пост, да.
— Кто?
— Командир связи, его помощник… Иногда, наверное, и сам ректор.
— Значит, сейчас они могут нас видеть?
— Конечно.
Кромин огляделся — чтобы ничего не увидеть.
— Где их камера? Не нахожу.
Оператор кивнул на экран:
— Там же, за стеклом — оно поляризовано.
— Можно его выключить совсем?
— Только с их поста.
— А питание?
— Вы же видите — экраны вмонтированы в стену. Шины питания — внутри, в панелях.
Разбить его вдребезги? Ни к чему: все равно долго здесь оставаться нельзя.
— Отвечай быстро: за вторым изолятором ты тоже смотришь? Как там мой коллега?
— Нет… Мне не поручали. Только за вами.
Так, похоже, развитие идет по худшему из возможных вариантов.
— Ну-ка, покажи мне… другой изолятор.
Оператор повиновался не медля. Постель со связанным врачом исчезла; вместо нее на правом экране появилась еще одна такая же комната с экранами. Она была пуста.
— Просматривай все помещения там, одно за другим.
Пока ничего. Малая комната — пусто. Прихожая — пусто. Дальше оператор замешкался.
— Ну? Давай в темпе!.. Просмотри туалетную.
— Но… так не принято, это неприлично…
— Сейчас я тебя поучу приличиям!
Больше оператор не спорил. Показал. Как и предполагал Кро-мин, пусто оказалось и там. Оператор тихо перевел дыхание — похоже, с облегчением.
— Ладно, хватит. Ты слышал что-нибудь о том, что собираются с ним делать?
— Что вы! — искренне удивился оператор. — Кто же станет говорить мне…
— Да не тебе. Но при тебе, может быть?
Оператор быстро задергал локтями. Кромин почему-то сразу понял, что движения эти означают полное отрицание. Он поверил.
— Тогда показывай мне все подряд: посты, залы, уголки, закоулки…
— Я не могу, доктор, у меня за это отберут знание! Я не хочу ничего такого…
— Ничего, ты молодой, успеешь заново выучиться. Давай!
Оператор на несколько секунд уставился на Кромина остановившимися глазами; они выражали ужас, желтый ужас. Кромин не понял еще, что послужило причиной такого отчаяния, хотя разгадка была уже близко, настойчиво постукивала в виски. Но сейчас надо было не думать, но действовать.
— Ну?!
Но глаза оператора вдруг потухли, перестали выражать что-либо. Руки бессильно соскользнули с пульта. С губ слетело едва слышное:
— Лучше убейте меня прямо сейчас…
— Хлипок ты, брат, оказался на расправу, — с досадой проговорил Кромин. — Ладно. Освободи-ка место. Возьми тот стул. Поставь рядом. Садись. Показывай, как переключать. Все по очереди, с самого начала.
Оператор действовал как во сне, робот и тот проявлял бы больше чувств. Подтащил стул поближе к креслу, сел; показал, как набирались несложные комбинации. Все оказалось очень просто.
— А теперь сиди тихо, не дыши.
Похоже, парень понял приказание буквально, учащенное страхом дыхание его перестало доноситься до слуха. Кромин даже покосился: не помирает ли? Нет, пока вроде жив…
Он набрал первую из комбинаций.
Наверное, тут обитали сторожа, в продолговатом помещении всего оказалось по пять: коек, тумбочек, узких и высоких шкафов, пять гнезд в оружейной пирамиде; только стол посреди комнаты был один на всех. В пирамиде виднелись три импульсера; и охранников тоже было трое: двое спали, один сидел за столом, подперев голову кулаками, бездумно глядел куда-то в сторону — скорее всего, смотрел на другом экране какую-то запись. Понятно, четвертый — на посту внизу, у входа, последний же лежит тут, у входа, и, похоже, еще не очнулся. Пять человек всего; даже когда начальство поймет, что ситуация здесь, на этом посту, вышла из-под их контроля, вряд ли оно решится действовать такими вот силами. Наверняка вызовет откуда-нибудь подкрепление. Значит, какое-то время еще есть. Использовать его получше — вот задача.
Второй просмотр. Пустой обширный зал. Мрачноватый, слабо освещенный. Посередине что-то вроде постамента — на таких устанавливают на Терре гробы, когда прощаются с ушедшими. Здесь постамент был пуст. Вокруг него на расстоянии метров трех стояли глубокие, удобные кресла. Людей — наюгиров, конечно — не было. Кромин не стал даже спрашивать, что это за помещение. Ритуальное, скорее всего. Ему оно вряд ли понадобится.
Он включал одно помещение за другим; оператор, по-прежнему едва дыша, сидел с закрытыми глазами: не мог позволить себе смотреть на то, что ему видеть не полагалось. Хорошо их тут воспитали. Это что? Понятно, центр связи. Вот им, может быть, и придется воспользоваться. Жаль, экран не подсказывает, как туда попасть.
— Эй, парень! Как туда пройти, знаешь?
Оператор, не открывая глаз:
— Я ничего больше не знаю. Ничего…
Спокойно этак выговорил, умиротворенно. Наверное, решил для себя, что жизнь уже кончилась, хотя дыхание еще не пресеклось.
— А где узнать? Думай! Не то сделаю тебе больно…
Кажется, подействовало.
— Все данные в помощнике, в памяти.
— Какой тут, к черту, помощник?
Но тут же сам сообразил. — едва не подвел чужой язык Слова “компьютер” у наюгиров нет, есть — “помощник”.
— Где он?
— В первом расширении.
Расширение значит “комната”. И правда, пробегая, краем глаза заметил там в углу, на столе, что-то похожее.
— Ладно, потом покажешь. Поспи пока.
Только на шестом просмотре Кромин увидел наконец то, что искал.
Нарисовался снова зал, но не такой просторный, как тот, что был с постаментом. И обстановка была совсем другой. Скорее походила на лабораторную. Длинные столы, на них — электроника, посуда; у стены совсем как на Терре — прозрачные шкафчики с инструментами. Не слесарными, понятно.
Кромин тихонько просвистел сквозь зубы мотивчик. Странно — не здешний (наверняка ведь здесь и свои песенки были), но привычный, земной.
Это было то помещение — медицинское, — где происходил осмотр. Только людей в нем собралось, пожалуй, больше, чем в тот раз. На всех — докторские балахоны, но у многих под ним виднелись не врачебные комбинезоны, а те же узкие брюки, что и на Кромине были сейчас; похоже, официальная чиновничья униформа, принятая в этом мире.
Но не это было там главным.
Стояли там и те же кресла для пациентов, уже знакомые терранам, — они походили не то на зубоврачебные, не то на те, что предназначаются исключительно для дам — хотя в деталях, конечно, далеко не совпадают. И в одном из этих устройств полусидел, полулежал безмятежно улыбающийся Изольд с неподвижными глазами, глядевшими прямо на Кромина с оператором. И столь же неподвижная, застывшая, словно вылепленная улыбка виднелась на его губах.
— Эй! — И Кромин помахал коллеге рукой. Но безрезультатно.
Пришлось вывести оператора из оцепенения, угостив крепким тычком — локтем в бок
— Подъем, молодежь. Нужна твоя консультация.
Оператор моргнул. Ответил хотя и не очень бодро, но по делу:
— Он вас не видит и не слышит.
— Он же прямо на меня смотрит!
— Он смотрит на экран, но видит там совсем другое.
— Что показывают в таких случаях? Только не говори, что не знаешь.
Парень ответил — не сразу, неохотно:
— Готовят к передаче знания.
— Ему?
— Нет — тогда они были бы в учебном секторе.
— Значит, от него?
— Да.
— Это опасно?
Оператор не ответил.
— Я спрашиваю: в этом есть опасность для него?
В ответ спрошенный пробормотал:
— Каждый имеет право быть убитым.
— Шевели языком, пока он у тебя есть. Это связано с методикой?
— Это и есть методика…
— Ты можешь объяснить подробнее?
— Нет. Нет!
— Почему?
— Мне страшно.
— Но я должен знать! Пока еще можно что-то предотвратить.
— Это невозможно. Но если хотите… можно увидеть то, что ему там показывают.
— Родил наконец-то. Как?
Оператор протянул руку к пульту — медленно, словно преодолевая незримую преграду.
— Хотите двустороннюю связь? Или только слышать их?
— Сначала — посмотреть и послушать.
— Перехожу на третью камеру…

***

Экран, мигнув, загорелся снова. Но картинка была уже другой. Кресло теперь виднелось с тыла, от Изольда обозримой осталась лишь макушка, прочие тоже были обращены к третьему объективу спинами. Зато экран был виден полностью.
Но на нем не было ничего страшного. Наоборот, как-то очень радостно было смотреть на то, что экран показывал.
Там виднелась та же самая маленькая эстрада, что видели они во время прогулки. На солнечной поляне. Почудилось даже — нет, конечно, только почудилось, — что повеяло тем ласковым, теплым, душистым ветерком, какой овевал их тогда.
На эстраде стоял человек Наюгир, конечно.
Или не наюгир?
— Крупнее! — скомандовал Кромин. — Ну!
Оператор повиновался. Сработал трансфокатором камеры.
Да. Человек. Если совсем точно — профессор Горбик
Почему-то он не в тоге был, которую на него напялили в карантине, и без нелепого цилиндра на голове, но в длинной — до земли — белоснежной мантии. На голове красовался венок из каких-то ярко-желтых цветов.
Горбик улыбался и вежливо раскланивался с теми, кто окружал возвышение. Десятка два наюгиров — одни в безрукавках, другие в таких же красных одеяниях, как Горбиково вчерашнее. Но, кроме этих взрослых, на лужайке были и дети. Они стояли группками человек по семь–восемь, при каждой группе находилось двое взрослых. И взрослые, и дети неотрывно смотрели на профессора. Потом паренек, по земным меркам — лет двенадцати, выбежал из своей группы, подбежал, никем не остановленный, к самой эстраде, в следующую минуту взобрался по крутой лесенке. В руках мальчика была корзина с цветами — тяжелая, судя по тому, как он тащил ее.
Мальчик низко поклонился Горбику, и профессор ответил тем же. Потом мальчик заговорил.
(— Звук! — прошипел Кромин оператору. — Ну же!)
— Достославный и глубокоуважаемый профессор! Мы пришли поблагодарить тебя за то, что ты прилетел к нам издалека, чтобы передать нам твое великолепное знание. Мы знаем, что оно — единственное в нашем прекрасном мире и незаменимое…
Ну прямо Цицерон! — подумал Кромин невольно. Чешет и чешет без единой запинки, а ведь не простые предложения, сложные. Славно их тут обучают…
— Мы обещаем тебе и клянемся, — продолжал между тем юный наюгир, — что усвоим каждую крупицу твоего знания, а когда придет наше время, так же как ты сейчас, передадим его другим, тем, кто придет после нас. И никогда не забудем, от кого мы получили это знание — от тебя! Твое имя, выбитое на Колонне Славы, никогда не окажется забытым. Да гремит оно вечно!
Продекламировав все это, мальчик с натугой поднял цветочную корзину. Горбик наклонился и перехватил ее. И одновременно все собравшиеся подняли над головой букеты, которыми, оказывается, запаслись заблаговременно. Послышался одобрительный гул. Говорливый мальчик рысью сбежал по лесенке — и тотчас же, один за другим, на эстраду стали подниматься все остальные, и большие, и малые, каждый кланялся и клал свои цветы к ногам профессора, так что вскоре перед Горбиком возник целый холмик
Как на похоронах, подумал Кромин.
На экране все происходило быстро; лишь две–три минуты прошло, и наверху остались лишь двое: Горбик и еще один, в котором Кромин без труда узнал ректора. Ректор взял Горбика под руку, они неторопливо спустились по лесенке; собравшиеся разделились, образовав живой коридор, по которому двое прошли под все тот же одобрительный гул, пересекли лужайку и направились к зданию.
На этом запись кончилась.
— Переключи на старую, быстро!
Оператор не возражал, и сразу можно стало увидеть Изольда, как и в начале, в лицо.
Изольд улыбался.
— Ну, как вам это понравилось, доктор?
Спрашивал ректор.
— Это впечатляет, — ответил Изольд. — Трогательно. Я бы сказал даже, чудесно.
— Ну вот видите!
— Но я ведь, собственно…
Он говорит свободно, непринужденно, понял Кромин. Похоже, что не находится под давлением. Но к чему все это вообще?
— Вы хотите сказать, доктор Изольд, что не находите в этом ничего страшного? У вас нет возражений? Вы сами готовы пройти через подобный ритуал?
— Не вижу причин для отказа. Но я хотел бы увидеть и продолжение; вы показали мне, как я понял, ритуал перед передачей знаний; а как происходит сама передача?
— Вы увидите и это; но не сразу. Мы еще дадим вам время, чтобы все новые впечатления улеглись в вашем сознании; что же касается всех деталей, то, если не возражаете, мы передадим их вам по той же нашей методике.
— Я хотел бы, собственно, своими глазами увидеть весь процесс начиная от добычи эногара, затем обработка, технологии применения; ведь именно такими были условия контракта?
(Черт, подумал Кромин, опять этот эногар? Ах, Изольд, хитрейший мужчина…)
— Сейчас могу сказать вам лишь одно: всему свое время. Порядок ознакомления с нашей методикой проводится по давно и хорошо разработанной схеме; так что вам придется еще потерпеть. Что касается вашего коллеги, доктора Кромина, то с ним дело обстоит непросто: его еще нужно найти. Потому что в помещении его нет. Возможно, он снова захотел прогуляться… Но мы найдем его в ближайшие несколько минут, и в дальнейшем вы с ним будете проходить все процедуры вместе.

***

— Все ясно, — проговорил Кромин невесело. — Хорошо, выключай всю музыку. И быстро уходим.
— Куда? — спросил оператор нерешительно.
— Там видно будет. Обстановка покажет.
И Кромин повернулся к выходу, не забыв подхватить оружие.
Оператор окликнул его:
— Смотрите…
— Ну что там еще у тебя? — И Кромин оглянулся.
Левый экран засветился. На экране виднелся ректор. Теперь он был уже в своем посту — сидел за столом. Встретившись взглядом с Кроминым, осуждающе покачал головой:
— Это все совершенно излишне, доктор Кромин. Хотя бы потому, что вам и вашему коллеге тут ничто не грозило и не грозит.
— А доктору Горбику? Кажется ведь, что и ему ничего не грозило?
— Видите ли…
— Еще нет, — сказал Кромин. — Но хочу обязательно увидеть. Своими глазами. Так что извините, у меня нет времени на содержательную беседу. Потом как-нибудь…
Он отвернулся. Взял за плечо оператора, не перестававшего кланяться изображению ректора, и вытолкнул его в прихожую и дальше — в коридор.
— Доктор Кромин, послушайте… — донеслось до него из комнаты, где ярко светились оба экрана. — Вы неправильно воспринимаете увиденное вами…
— Да заткнись ты, — пробормотал Кромин. — Эй, парень! Загрузи мне план здания. Хочу понять, как отсюда выбраться.
Оператор без особой охоты сел за компьютер в малом расширении, как это тут называлось. Пробежал пальцами по клавиатуре. Схема возникла на дисплее.
— Молодец, — похвалил Кромин. — Теперь обозначь все выходы.
— На уровне поверхности?
— Есть и другие?
— Есть подземные. И еще верхние, но для них нужен транспорт, на котором можно улететь.
— Заманчиво, но не годится. Куда ведут подземные?
— По-разному. Почему бы вам не воспользоваться выходами на поверхность?
— Время ушло. Не сказать, что напрасно, и тем не менее… Ближайшее воинское подразделение далеко отсюда?
— По воздуху добраться можно за пять минут.
— Считай, что они уже здесь. Так что с подземными?
— Есть несколько подземных постов — на разных расстояниях. Но ими не пользуются уже очень давно; они возникли, когда в мире было еще беспокойно — пока всеобщая власть не утвердилась. Не знаю, есть ли там энергия, да и вообще выходы, может быть, давно выведены из строя.
— Ладно, пойду на риск. Обозначь путь — от нашей двери до места, где начинается ход… На каком расстоянии от дома самый ближний?
— Северо-западный? Метров триста…
— Не годится. А самый отдаленный?
— Южный. Три с лишним. Только оттуда выход на равнину, не под крышу. — Некое предостережение прозвучало в голосе оператора, но Кромин предпочел не замечать этого.
— Вот и славно, что не под крышей. И вообще, всегда любил южное направление. Показывай. Только задачу ставь с оговоркой: чтобы в обход мест, где можно встретиться с кем-нибудь.
— Вряд ли возможна полная гарантия…
— Найди самую надежную из всех возможных.
Он внимательно изучил, запоминая, засветившуюся на экране богатую зигзагами кривую, перескакивавшую с этажа на этаж, из одного коридора в другой.
— Сторожевые посты по дороге есть? Хотя ясно, до сих пор не было. Ясно. Пошли.
— Но я не…
— Хочешь, чтобы я тебя бросил тут? Ты же не настолько любишь меня, чтобы скрыть, в каком направлении я скрылся. Да не трясись ты, я не собираюсь перенимать твое знание, так что жизнь твоя в безопасности — пока ты со мной. Все. Побежали.
Чемоданчик с компьютером он не забыл прихватить с собой.
Около выхода Кромин нагнулся, оттаскивая вырубленного охранника так, чтобы он не мешал опустить дверь. Тот дышал равномерно. Все в порядке.
Миг он помешкал: удлинить путь — вытащить Изольда, захватить с собой?
Но здравый смысл подсказывал, что у него самого очень немного шансов выбраться из всей этой передряги живым. Слишком глубоко он, похоже, залез в некоторые подробности здешнего образа жизни — в те, которые Наюгира вряд ли захочет рекламировать в других мирах. Изольд же, может, и уцелеет: если они всерьез хотят вести переговоры с Террой, то используют его — тем более что он-то знает ровно столько, сколько ему показывают. Нет, бежать надо, не пытаясь освободить его. Главная задача сейчас — всю собранную информацию перегнать Муллавайоху наверх. А уж дальше как повезет.
И Кромин побежал, левой рукой подталкивая оператора, правой удерживая оружие наизготовку. Легкой была машинка, удобной, сподручной. Побежал не к лифтам — путь лежал не через них, а, согласно указаниям компьютера, по запасным, пожарным, служебным лестницам, через коридоры и проходы обслуживания, в одном месте даже по вентиляционной части сквозь два этажа.
— Интересно, — пробормотал Кромин на бегу, — для чего же такие хитрые маршруты заложены в память? Не для меня же, это было бы слишком трогательно.
Оператор услышал, хотя это, собственно, не было вопросом к нему.
— Очень давно… Еще до накрытия… Когда была опасность внутренних непорядков…
Он выталкивал слова с трудом: бег по переходам и лестницам давался ему не так легко, как Кромину. Похоже, Наюгира давала своим операторам куда более скупую общую подготовку, чем Тер-ра — людям, собирающимся из первых рук усваивать чужие методики.

***

Хотя пришлось однажды все-таки сделать малый привал, потому что оператор стал по-настоящему задыхаться и без отдыха бежать больше не мог, до входа в нужный туннель они добрались без приключений. Остановились перед невысокой сводчатой дверью; Кромин постучал по ней костяшками пальцев; металл отозвался низким гулом. Он дернул за ручку, потом толкнул дверь — безрезультатно.
— Черт, заперто…
— Раскройте компьютер. Или лучше дайте я. — Похоже, оператор на какое-то время стал и правда серьезным союзником.
— А что, там указан код?
— Это ведь служебный аппарат; в нем есть все, что относится к зданию. В частном, понятно, не было бы, пришлось бы пробовать вероятности.
Не пришлось, к счастью: дверь исправно отворилась, едва нужная комбинация была найдена и задействована. Они вошли в подземелье.
— Только не забудь запереть дверь!
— Тут автоматика.
— А заблокировать можно? Чтобы открыть ее стало затруднительно.
— Попробую.
Это заняло немного времени.
— Теперь вперед, не останавливаясь.
Оператор только порывисто вздохнул, снова пускаясь бежать.
Лампы в подземелье не горели, но потолок и стены покрывала светящаяся краска, так что можно было продвигаться, не рискуя налететь на препятствие, если оно тут вдруг окажется.

***

Кромин ожидал увидеть в конце туннеля просто площадку перед ведущей на поверхность лестницей, но оказалось не так тут была целая квартирка из трех помещений, в которой можно было расположиться не без удобства. Похоже, пост этот являлся частью чего-то вроде укрепленного района — в те времена, когда такие районы были в этом мире необходимы. Сейчас на Наюгире вроде бы властвовал мир — несмотря на то, что… Ладно, подумаем над этим потом — если будет время. Главное — выйти на связь с Муллавайохом. Для этого придется, хочешь не хочешь, выбираться на поверхность и оставаться там до тех пор, пока не получит сверху квитанцию. Но сначала осмотримся как следует здесь.
Кромин нажал выключатель. Без последствий.
— Света нет, — сообщил он оператору. Тот, присев на лежанку, старался привести в норму дыхание.
— Отключено, да.
— Откуда они узнали, что я здесь?
— Вряд ли они знают. Просто этими постами давно не пользуются, я же говорил.
— Значит, и наблюдение тут не работает?
— Его тут никогда не было. В те времена, когда это устроили, телевидения еще не существовало. Вы не обратили внимания: это не бетон, а кирпич и дикий камень.
— Да, в самом деле. Постой, а выход наверх можно будет открыть без тока?
— Если он только не завален. Попробуем… Доктор!
— Ну, вот он я.
— Когда вы отпустите меня?
— Отпущу, сказано же.
— Когда же?
— Спроси чего полегче.
Оператор вздохнул и больше вопросов не задавал.

***

Выход наверх удалось открыть без чрезмерных усилий. Просто с кряхтением подняли, толкая изнутри, массивную крышку, закрепили в вертикальном положении, пожмурились от яркого дневного света. Стоя на верхней ступеньке лестницы, Кромин огляделся.
— Да-а, — только и проговорил он. — Как на другой планете…
Ничего иного сказать было нельзя. Потому что здесь не росли развесистые деревья с ласковой тенью, твердая, как бетон, потрескавшаяся земля вряд ли могла бы вскормить хоть одну, самую ничтожную былинку, что уж тут цветы. Лишь вдалеке, километрах в двух, виднелась зеленая заросль — скупо и резко очерченная безжизненным пространством. Над оазисом поднималось здание Базы — видны были его верхние этажи; и все. Воздух здесь уже не радовал ароматом, не ласкал гортань, а скорее царапал ее. Не было ни следа хоть какой-то жизни ни на поверхности, ни в воздухе; впрочем, нечто виднелось высоко над головой, но это не было птицей. И с первого взгляда становилось ясно: этим путем никуда не уйти. Под гневным солнцем Наюгиры, без пищи, без воды — да и будь она, много ли ее запасешь, если нести придется на себе?
— И далеко залегает эта пустыня? — невольно спросил Кромин, хотя и сам уже все понял. Оператор ответил невесело:
— Так выглядят три четверти нашего мира. Наверное, увидеть это впервые и на самом деле страшно. Мы же привыкли — за тысячи лет.
— До такого безобразия ваша цивилизация довела планету — со всеми вашими хвалеными методиками?
— Вовсе нет, — сказал оператор обиженно. — Когда-то она была такой вся, кроме узких полосок вдоль рек, но рек у нас мало. Вся история Наюгиры — это борьба за оживление ее поверхности. Сейчас таких баз, как эта, уже много; но расширяются они медленно. Поэтому нам и нужна помощь других миров. Вот вашего, например.
— Но все почему-то отказываются сотрудничать с вами? Ничего удивительного; если только на Терре узнают о вас хотя бы то, что знаю я, то вряд ли найдется хоть один человек, которому придет в голову иметь с вами дело.
— Возможно, вы и правы, доктор Кромин, — если узнают только то, что знаете вы. Но вы успели узнать очень немного — а понять и того меньше. Вот если вы узнаете по-настоящему много о нас, тогда, я уверен, ваше мнение изменится и вы сможете показать нас так, как мы того заслуживаем. Впрочем, если даже вы не захотите… Благодаря визиту вашей делегации у нас уже есть некоторое количество наюгиров, владеющих терраной, а вскоре их будет еще больше. Никогда не надо делать поспешных выводов, доктор Кромин; разве не этому учили вас, специалиста своего дела, на Терре? Я уверен, что и в вашем мире, помимо мнений, требуют еще и доказательства, чтобы сделать вывод? Кстати, опустите оружие, оно здесь излишне. Думаю, что и вы сами поняли это.
Кромин медленно опустил оружие.
— Да, ректор, — ответил он. — Но у меня доказательств столько, что они убедят и самого нерешительного.
Он сказал “ректор”, потому что именно этот наюгир только что поднялся к ним по лестнице, пройдя тем же путем, что и они сами. И сейчас стоял рядом — без охраны, без оружия, совершенно уверенный, видимо, в своей безопасности.

***

Порыв ветра налетел из пустыни, жаркий, шершавый и хлесткий. Ректор поморщился. Сказал:
— Спустимся в каземат — думаю, разговор наш затянется, а этот ветер коварен и приносит болезни.
— Согласен, — ответил Кромин. — Но мне нужно несколько минут, чтобы вызвать с орбиты катер. Здесь прекрасные условия для посадки.
Он произнес эти слова спокойно, тоном человека, владеющего положением. Да и в самом деле, он был тут единственным вооруженным, и, если даже ректор привел с собой охрану, да хоть солдат, с той позиции, что занял сейчас Кромин, можно было мгновенно поразить всякого, кто появится на нижней ступеньке узкой лестницы. А следовательно, можно было диктовать условия, одновременно дав понять, что он здесь не одинок — есть еще некто на орбите.
— Предлагаю изменить последовательность, — невозмутимо сказал ректор. — Прежде всего наш разговор — переговоры, если угодно. А потом уже вы поступите, как вам заблагорассудится: вызовете катер или не вызовете, улетите или останетесь, сообщите вашим соотечественникам тот вывод или другой, противоположный. Заметьте, я прошу вашего согласия, хотя мог бы сказать и по-иному: в наших силах распылить ваш катер, едва он начнет сходить с орбиты, и это весьма затруднит ваше положение. Я даю вам возможность вести переговоры на равных; если вам угодно выбрать другой вариант — сделайте одолжение!
Ага, вот, значит, какова ситуация.
— Хорошо. Я согласен спуститься. — Кромин оглядел местность: нигде ни фигуры, так что ждать удара в спину во время спуска вроде бы не приходилось. — Вы пойдете за мной, отставая на десять ступеней. Ступайте громко, чтобы я слышал каждый ваш шаг. На последней ступеньке остановитесь — я скажу, когда можно будет войти.
— Вы хорошо обучены, доктор.
Кромин не счел нужным ответить. Вместо этого перевел оружие в режим полной мощности огня на уничтожение. И не сошел, а скатился по лестнице, прыгая через три–четыре ступеньки сразу и приземляясь на носки — чтобы железо не очень гудело. Палец лежал на клавише огня, готовый вжать ее до предела, едва кто-либо хотя бы промелькнет внизу. Если его хотели захватить обманом, сейчас для этого был самый удобный момент.
Но никто не появился. Кромин соскочил с последней ступеньки, пригнулся, выглянул из-за угла; в ближайшем помещении поста не было ни души. Стремительно ворвался в среднюю комнату, в проеме отработанным движением нырнул, встретил пол левой ладонью, правая, вооруженная, была вытянута вперед; если по нему хотели хлестнуть встречным огнем, трассы прошли бы поверху, а перенести прицел противник уже не успел бы. Но и здесь не было никого. В третье помещение Кромин заглянул уже почти спокойно. Никто не ждал его и тут.
Это как будто бы должно было свидетельствовать о честных намерениях ректора. Но не очень-то в его честность верилось. Все говорило в пользу другого варианта.
Кромин вернулся к лестнице. Оба наюгира послушно ожидали его на нижней ступеньке, как им и было велено. Не опуская оружия, Кромин хмуро проговорил:
— Входите. Садитесь рядом.
Сам он уселся напротив, у противоположной стены.
— Ну, что же вы хотите мне сказать? Что вы — цивилизация каннибалов? Людоедов? Но это я и сам уже понял. Что еще?

***

Он ожидал, что ректор хотя бы опустит глаза. Ничего похожего; наюгир по-прежнему смотрел на него — спокойно и, кажется, чуть печально. Потом медленно кивнул:
— Да, нас можно назвать и так — хотя сегодня это будет уже неточно. — Он вздохнул. — Исторически — да, это так Нам суждено было оказаться в мире с богатейшим минеральным царством — и крайне бедным растительным, а следовательно, и животным. В течение тысячелетий мы отвоевывали у пустыни и оживляли один клочок за другим; но и сейчас большая часть Наюгиры такова, какой вы ее только что видели наверху. Нам нужна помощь со стороны, и прежде всего помощь продуктами питания, за которые мы можем хорошо заплатить теми ископаемыми, порой очень редкими, которых постоянно не хватает в большинстве цивилизованных миров. Но нам не хотят помогать. Мы как бы поставлены вне закона. Хотя давно уже не используем себе подобных в пищу. И хотя нет такого мира, который в свое время не прошел бы через эту стадию развития. Просто остальным удалось отказаться от этого раньше…
— Если бы вы отказались! — не вытерпел молчания Кромин. — Но ведь и сейчас!
— Нет, мы не едим друг друга, я уже сказал.
— Но вы убиваете себе подобных!
— А вы? Разве вы не воюете и не казните?
— Но это совсем другое!
— Почему же? Убийство есть убийство, а уж если говорить о мотивации, то наша, я уверен, даже благороднее.
— По-вашему, убить профессора Горбика было актом благородства?
— Это было вызвано необходимостью. Жестокой необходимостью.
— По-вашему, жестокая традиция — это необходимость?
— Нет. Наоборот, необходимость — это традиция.
— Не совсем понимаю.
— Между тем все очень просто — хотя и нелегко. Наши предки долгие годы жили, не развиваясь, способные только удержать себя от вымирания. Но умнейшим из них становилось все более ясно, что эта борьба с природой за выживание окончится нашим исчезновением. Нужно было много знаний и умений для того, чтобы начать пусть и медленно, но все же одолевать жестокую природу. Нужно было как можно быстрее распространять и знания, и умения среди наюгиров. Те же самые проблемы, собственно, в свое время стояли и у вас — но у вас они решались значительно легче.
— Почему же так?
— Потому, что мы не могли тратить целые годы на обучение. Двадцать лет жизни было у нас чуть ли не максимальным пределом. А ведь человеку мало получить знание — нужно еще успеть применить его, чтобы мир продвинулся еще хоть на крошечный шажок вперед. Мы должны были найти способ быстрой, почти мгновенной передачи больших объемов знаний и навыков. И мы нашли его.
— Вы хотите сказать…
— Я хочу сказать, что наша находка не является чем-то новым для вас — как и для остальных живых миров. У вас это было найдено еще во второй половине столетия, которое вы называете двадцатым, и получило название “Транспорта памяти”. Не стану утомлять вас подробностями; скажу только, что у вас уже очень давно узнали, что если ввести необученному животному экстракт мозга другого, обученного, — просто сделать укол, ~ то второе животное получает все то, что хранилось в памяти первого, поскольку в мозгу все это кодируется на молекулярном уровне. То же самое узнали и мы. Но вы остановились на уровне животных, во всяком случае, в официальной практике, потому что у вас уже куда раньше было налажено обучение словом и показом. У вас было время, которое вы могли тратить на это, а у нас его не было — и мы сразу же пошли дальше. Перешли к людям.
— Но это же варварство! Жестокость!..
— Вы — очень богатый мир, как нельзя лучше пригодный для жизни. И потому у вас была возможность объявить главной ценностью вашей цивилизации человека. Личность. О, вы далеко не всегда придерживались этого правила, но, во всяком случае, оно провозглашалось. А у нас главной ценностью всегда было — и сегодня остается — сохранение всей расы. Всех наюгиров. Вот почему каждый из нас со всеми нашими личными интересами — исчезающе-малая величина по сравнению с миром, с нашим человечеством. Вот почему все законодательство и все воспитание у нас исходят из того, что наюгир приносит — он рад, он счастлив принести свои собственные интересы, самого себя — в жертву ради блага всех. Мы обучаемся мгновенно; вы, кстати, тоже — неслучайно ведь вы сразу же заговорили на наюгире. Такая методика применяется у нас более двухсот лет; и за это время мы стали жить вдвое дольше. Наше число умножилось. И надеемся на дальнейшие улучшения… Вы уже могли увидеть: наша сегодняшняя технология если в чем-то уступает вашей, то очень ненамного. А дальше…
— Но ведь если один убитый обучает одного живого…
— Кто вам сказал? Один преподаватель позволяет обучиться теперь уже двадцати наюгирам.
— Так что теперь террану у вас усвоило двадцать?
— Пока да. Но не менее пятнадцати из них уже возведены в ранг преподавателей. И каждый из них…
— Да, да. Я понял. Скажите только, к чему вам такое количество владеющих терраной? Не думаете же вы, что Терра, узнав обо всем этом, захочет вести с вами дела? Что мой мир простит вам убийство профессора Горбика и доктора Изольда?
— Доктору Изольду ничего не грозит. Он уже начал заниматься тем делом, ради которого его сюда прислали: технологией добычи и транспортировки эногара — того самого вещества, которое вы так и не смогли синтезировать у себя дома и которое вам так нужно; у нас же оно естественное, и залежи его велики.
— Доктор Изольд?..
— Что, вы даже не знали, что он прислан сюда именно с этим заданием? Удивительно. А впрочем, он ведь тоже не знал о вашей функции, чисто разведывательной, если не ошибаюсь.
— Да черт с ним… Но Горбика-то вы убили! От этого вам не отвертеться!
— Дорогой доктор. — В голосе ректора прозвучало едва ли не сожаление. — В вашей профессии такая наивность непростительна.
— Хотите сказать, что и Горбик жив? В таком случае органы какого же человека изучали ваши врачи?
— Его, его. Нет, его нет более в живых, к моему глубокому сожалению. Но неужели вы думаете, что мы предварительно не получили на это согласия тех, кто послал вас сюда?
— Вы хотите сказать, что Терра знала…
— Именно это. Я ведь не напрасно сказал вам-, и у вас человек и сегодня приносится в жертву интересам всего мира; просто у вас не хватает смелости или честности сказать об этом прямо. Так, как это делаем мы. Хотите спросить еще о чем-нибудь?
— Идите к дьяволу, — устало сказал Кромин.
— Есть у вас какие-либо другие пожелания?
— Есть, — сказал Кромин. — Я хочу домой.
— С нашей стороны нет никаких препятствий к этому. Кстати, когда за вами прилетят, обратите внимание: это будет не катер, а капсула, рассчитанная лишь на одного пассажира. Чтобы не тратить лишней энергии.
— Ясно… — пробормотал Кромин. — Могу я сейчас переговорить с кораблем?
— Безусловно. Но если вы хотите вызвать с борта транспорт, то мы уже позаботились об этом. Капсула сядет примерно через полчаса.
— Больше вопросов нет, — сказал Кромин. Он поставил оружие на предохранитель и швырнул его в угол. Наюгиры не сделали попытки подобрать его.

***

— Как самочувствие? — спросил Кромина Муллавайох в салоне “Лилии Простора”, экспедиционного корабля с Терры.
— Такое, что охота напиться. Это возможно?
— Для тебя вполне. До Терры успеешь и опохмелиться, и выспаться. Но туда ты должен прибыть в лучшей форме: ученики уже ждут тебя.
— Какие, к черту, ученики?
— Те, которым ты будешь преподавать наюгиру. Нам нужно много людей, владеющих этим языком. Надо полагать, тут начнется та еще торговля, и такие люди будут нарасхват.
— Надеюсь, что меня не заставят передавать им знания по наюгирской методике?
Муллавайох усмехнулся, прежде чем ответить:
— Надо полагать. Но все-таки пари на это я заключать не стану. Ты ведь знаешь: у нас на Терре любят перенимать опыт.
— Хочешь сказать, что мы такие же сволочи, как и эти?
— Почему сволочи? Просто прагматики. Жить-то надо?
И Муллавайох, отвернувшись к экранам, стал мурлыкать себе под нос веселую песенку, неторопливо устанавливая на пульте обратный курс.
2000 

© В.Михайлов, 2000.

Мой чужой (заключение)

Человечество должно осознать и принять 
образ ГЛАВНОГО ВРАГА — ЧУЖОЮ. 
С.Лукьяненко.  
“Чужие и Мы”.  
Время становления и формирования фантастики как жанра совпадает с появлением у человечества первичных знаний о возможности существования Чужих. Сразу оговорюсь, что не склонен считать “Вечера на хуторе близ Диканьки” Гоголя потрясающей фэнтези, а, скажем, “Иной свет” Сирано де Бержерака — крутой “космооперой”. Мои представления более консервативны: фантастика родилась на кончике пера Жюля Верна, Герберта Уэллса или, может быть, Жозефа Рони-старшего в самом конце XIX в.
До этого момента встречающиеся время от времени на страницах утопий или сатирических сочинений странные существа не были в полном смысле Чужими, а всего лишь чуть измененными копиями известных земных созданий и несли при этом исключительно служебную нагрузку. Концепция же совершенно иной жизни возникла как естественное продолжение теории эволюции, провозглашенной Жаном Батистом Ламарком и Чарльзом Дарвином. Впервые Чужие появляются на страницах научно-популярного труда французского астронома Николя Камилла Фламмариона “Миры воображаемые и миры реальные” (Les Mondes imaginaires et les mondes reels, 1864). В книге были описаны даже разумные растения, для которых дыхание и питание являются аспектами одного и того же процесса. В сочинении “Урания” (Uranie, 1889) Флам-марион изображает последовательное переселение души в бесконечном разнообразии физических тел.
Едва появились работы, посвященные возможному существованию во вселенной Чужих, как тут же появились книги, предупреждающие людей о последствиях встречи с чужаками. Именно эти тексты и стали предтечами современной фантастики, именно они указали на предназначение этого жанра литературы — “подготовка человечества к контакту с Чужими”. Подобная мысль поначалу кажется крамольной. Однако, внимательно изучив накопившиеся за столетие материалы, понимаешь, что это действительно так. И поневоле приходишь к неутешительному выводу — похоже, фантасты опоздали. Вторжение, если еще не началось, то начнется в ближайшее время, а мы к нему по-прежнему не готовы.
Жозеф Рони-старший ввел в фантастику тему взаимоотношений человека с представителями не человеческих цивилизаций. В его ранней повести “Ксипехузы” (1887) первобытное племя становится жертвой нападения внеземной кристаллической жизни. Землянам путем значительных потерь удается отстоять родную планету. Основная идея этой повести состояла в том, что Чужие не бессмертны и не всемогущи, их вполне можно победить.
Отметим, что тема противостояния враждебным пришельцам возникла у Рони-старшего за одиннадцать лет до появления классического романа Герберта Уэллса “Война миров” (The War of the Worlds,  1898). Последовательный сторонник дарвинизма, Уэллс изображает в качестве сил зла бесчувственные, спрутообразные “живые мозги”. Эти спруты рассматривают человечество как конкурента на пути естественного отбора. Возникший в романе мотив геноцида-ксеноцида на долгие годы стал образцом для подражания. Главное было сделано. В фантастике был заложен стереотип: Чужой — враг, смерть Чужому. В этой связи хотелось бы отметить и роман основоположника НФ в Германии Курта Лассвица “На двух планетах” (Аиf Zwei Planeten,  1897). На Землю прилетают марсиане с целью установления общества справедливости. Земляне же посчитали марсианский “новый порядок” вмешательством во внутренние дела и изгнали пришельцев.
Однако наибольшую роль в “продвижении проблемы Чужих в массы” сыграли американские довоенные НФ-журналы. Именно они сделали фантастику частью “массовой литературы”. Прежде всего, это “Аргози Олл Стори Уикли”, где в 1912 г. увидел свет первый роман Эдгара Раиса Берроуза “Под лунами Марса” (Under the Moons of Mars).  Роман открыл серию приключений американца Джона Картера на Марсе, населенном псевдочеловеческими жителями и несметным количеством монстров, им угрожающих. При этом чем дальше от человека на эволюционной лестнице находился прототип монстра, тем он был более злобным: от кротких и покладистых птиц до капающих ядом из хищных жвал насекомоподобных существ. Непрерывные победы Картера над Чужими породили множество подражаний.
Особенно изобретательным в изображении экзотических Чужих показал себя Абрахам Меррит. В романе “Металлическое чудовище” (The Metal Monster,  1920) он описывает систему железных “частиц”, представляющих единый организм. Удивительную форму жизни — человека-рептилию — можно встретить в его повести “Мать-змея” (1930). Эти тексты А.Меррита повлияли и на раннее творчество Джека Уильямсона. Названия рассказов “Чуждый разум” (1929) и “Рожденный на солнце” (1934) говорят сами за себя. Впоследствии умение грамотно описывать поведение Чужих помогло Уильямсону наряду с Эдмондом Гамильтоном и Эдвардом “Доком” Смитом, стать основателем одного из базисных направлений НФ — “космической оперы”.
Эдмонд Гамильтон в своих довоенных романах использует присутствие Чужих исключительно в утилитарных целях. Так, в романе “Таркол — повелитель неведомого” (Tharkol, Lord of the Unknown,  1939) он описывает вторжение с Марса, а в “Завоевании Двух Миров” (1932) переворачивает ситуацию: земляне воюют на чужой территории. Это первый пример подобного рода. Лишь на год опоздал Питер Шуйлер Миллер со своим “Пасынком космоса” (1933). Сорок пять лет понадобилось человечеству, чтобы понять, что мы в состоянии не только успешно обороняться от агрессии Чужих, но и атаковать.
К концу 1930-х гг. журналы, подобные “Аргози Олл Стори”, ушли в небытие, уступив дорогу так называемым специализированным журналам, вроде “Эмейзинг Сториз” или “Эстаундинг Сайнс Фикшн”. Одновременно с этим пропала и искренность в отношении к Чужим. С ними почему-то решили помириться.
Революционному пересмотру подверг сложившуюся со времен Уэллса традицию Стенли Вейнбаум. В своей дебютной повести “Марсианская Одиссея” (1934), опубликованной в журнале “Вондер Сториз” он на сто восемьдесят градусов разворачивает представление о Чужом как о враге. Правда, развить свою точку зрения Вейнбаум не успел: в 1935 г. он умер от рака. Но поле было уже засеяно. В 1934 г. Реймонд Гэллун начинает цикл повестей о марсианине, который, несмотря на смертельную опасность, устанавливает контакт с землянами. Еще дальше зашел Ральф Фарли в своей “Жидкой жизни” (1936). Он предлагает человеку держать слово чести перед Чужим размером с вирус. Наибольшей силы эта тенденция достигла в замаскированном под НФ-роман философском трактате англичанина Олафа Степлдона “Создатель звезд” (Star Maker,  1937). В книге отец “космической этики” провозглашает ни много, ни мало, как чувство общности со всеми Чужими — носителями разума.
Несмотря на то, что с появлением серьезных журналов акцент во взаимоотношениях с Чужими сместился в сторону установления плодотворных связей, находились авторы, работающие и в прежнем ключе. Другое дело, что уровень их литературного мастерства стал заметно выше. В 1938 г. новый главный редактор “Эстаундинг” Джон Кэмпбелл выпустил под псевдонимом Дон Стюарт ставший потом хрестоматийным рассказ “Кто ты?”. Космический корабль инопланетного захватчика потерпел аварию в Антарктиде. На свою беду там проводила исследования научная экспедиция… Рассказ был дважды экранизирован: в 1951 и в 1982 гг. Позже Кэмпбелл писал редко и неохотно, зато в качестве редактора журнала открыл таких борцов с Чужими, как Альфред Ван-Вогт, Лестер Дель Рей, Рон Хаббард и Роберт Хайнлайн. В данном контексте невозможно не отметить и крупнейшую для того времени акцию в средствах массовой информации — радиопостановку Орсоном Уэллсом “Войны миров”. Американский обыватель воспринял драматическое действие как реальный репортаж о нападении марсиан. Началась паника. Гениальный актер и режиссер спустил человечество с небес на землю, продемонстрировав инопланетное вторжение во всей красе.
В целом к началу 40-х гг. XX в. между сторонниками и противниками Чужих установилось хрупкое равновесие. Любое внешнее воздействие могло склонить чашу весов в ту или другую сторону. И вот грянула Вторая мировая война. Человечеству стало не до Чужих из космоса, таковые в изобилии нашлись на собственной планете. Кто-то очень умело “перевел стрелки”.
Во время войны отношение к Чужим становится более терпимым. Пропадает однозначность, появляются полутона. Даже такой убежденный противник инопланетян, как Ван-Вогт, пишет в 1942 г. “Объединиться или умереть”. Человек и причудливого вида Чужой, потерпевшие крушение на планете с агрессивной окружающей средой, вынуждены объединить свои усилия, чтобы выжить. В “Первом Контакте” (1945) Мюррея Лейнстера два космических корабля, земной и инопланетный, встречаются на просторах вселенной. Каждая из команд готова погибнуть, но не выдать противоположной стороне местоположения своей планеты. В конце концов создавшуюся ситуацию удается разрешить, не применяя насилия. В том же духе выдержан и другой рассказ писателя — “Этические уравнения” (1945). Лейнстер считает, что первое соприкосновение с Чужими чрезвычайно трудно и опасно, но приоритет все же следует отдать попытке установления дружеских отношений. Контрастом этим сладкоголосым песням служит “Арена” (1944) Фредерика Брауна — настоящая мужская история об ответственности каждого бойца за судьбу родины, даже если для ее спасения надо безжалостно уничтожить Чужого. Любопытно, что нынешние политкорректные соотечественники Ф.Брауна изменили концовку рассказа, использовав его в качестве новеллы в телесериале “Звездный путь”.
Если вы думаете, что после окончания Второй мировой войны все вернулось на круги своя, то глубоко заблуждаетесь. Кэмпбелл, разумеется, продолжал поощрять крайние проявления человеческого шовинизма, что нашло отражение в таких произведениях, как “Спасательный Отряд” (1946) Артура Кларка, “Возрождение” (1948) и “Война против руллов” (The War Against the Rull,  1940–1950) Ван-Вогта, “К звездам” (1950) Рона Хаббарда. Однако писательский цех в целом ставил перед собой иные задачи. Большинство произведений, вышедших в послевоенные годы, использовали образ Чужого в качестве контраста для различных сторон человеческого безумия. Человечество, шокированное свалившимися на него ужасами, от Бухенвальда до Хиросимы, пыталось разобраться в себе. Проблемам милитаризма посвящены “Плацдарм” (1951) Клиффорда Саймака и “Абракадабра” (1955) Эрика Фрэнка Рассела; расизма — “Все цвета радуги” (1957) Ли Брэккэтт и “Тупая марсианка” (1952) Джона Уиндэма; колониализма — “Рука помощи” (1950) Пола Андерсона, “Захватчики с Земли” (1958) Роберта Сильверберга и “Маленький пушистик” (Little Fuzzy,  1962) Бима Пайпера. И даже такие, на первый взгляд направленные против Чужих, романы как “День триффидов” (The Day of the Triffids,  1951) и “Кукушата Мидвича” (The Midwich Cuckoos,  1957) Уиндэма, “Темные световые годы” (The Dark Light Years,  1964) Брайана Олдисса и “Геноцид” (The Genocides,  1965) Томаса Диша при ближайшем рассмотрении оказываются исследованиями общечеловеческих ценностей посредством изображения контакта с Чужими.
Для фантастики 50–60-х гг. характерно падение так называемых “издательских табу”. Ограничения, существовавшие в довоенные года, были сняты. И этим не преминули воспользоваться особо “продвинутые” авторы. Темы “Чужие и Бог”, “Чужие и секс” перестали быть запретными. На мой взгляд, это было второе после выхода “Марсианской одиссеи” Вейнбаума поражение человечества в его пока еще заочной войне с Чужими. Человека лишили самого сокровенного. Между ним и Чужим уже ничего больше не стояло.
В 1946 г. был напечатан написанный в 1935 г. “Создатель” К.Саймака, герой которого, “богоподобный” инопланетянин, создает как наш мир, так и все остальные. В последующие годы Чужих можно было встретить в самых различных ипостасях. В “Дорогом Дьяволе” (1950) Э.Ф.Рассела и “Конце детства” (Childhood’s End,  1953) А.Кларка они выступают в качестве духовных наставников. Герой романа Раймонда Джоунса “Чужой” (The Alien,  1951) проявляет известные амбиции, желая стать Богом, а в рассказе Филипа Жозе Фармера “Отец” (1955) он таковым почти является. У Саймака в романе “Снова и снова” (Time and Again,  1951) каждое живое существо в качестве души имеет бессмертного симбиота — Чужого. В повести Л.Дель Рея “Ибо я народ ревностный и ревнующий” (1954) вторгшиеся на Землю Чужие заключают договор с Богом, который больше не на нашей стороне. Наконец, намеренно до абсурда эта тема доведена П.Андерсоном в “Крестовом походе в небеса” (The High Crusade, 19 60). Приняв прилетевших Чужих за демонов, средневековые рыцари атакуют их, захватывают космический корабль и отправляются на нем “воевать Гроб Господень” в небесных королевствах.
Сексуальную революцию в отношениях с Чужими затеял в 1934 г. П.Шуйлер Миллер, описав в романе “Титан” (Titan)  вампирско-каннибалические нравы правящего сословия марсиан. Подобно К.Саймаку, Миллер увидел свое произведение напечатанным лишь после войны, в 1952 г. Однако настоящими ниспровергателями сексуальных предрассудков, безусловно, стали Теодор Старджон и Ф.Фармер. Их рассказы и повести — “Правило трех” (1951), “Противоположный пол” (1952), “Если все мужчины — братья, разрешишь ли ты кому-нибудь из них жениться на твоей сестре?” (1967) Старджона; “Дочь капитана” (1953), “Мать” (1953), “Открой мне, сестра” (1960) Фармера — содержат описание всевозможных любовных и сексуальных отношений между людьми и Чужими. Характерна в этом смысле повесть Ф.Фармера “Любовники” (1952), за которую он, кстати, получил премию “Хьюго”. С происламской (!) Земли на планету, населенную насекомоподобными существами, способными к мимикрии, послан космический корабль для их уничтожения. Один из членов экипажа не только не выполняет задание, но вступает в связь с аборигенкой и становится отцом более приспособленного в эволюционном смысле вида “насекомых”. Своеобразный римейк этой повести в 1974 г. написал Гарднер Дозуа. Персонажи его “Незнакомцев” (Strangers)  испытывают гораздо более сложную, если не сказать изощренную, гамму чувств. Наконец, до последнего предела доводит интимные отношения “человек — Чужой” Октавия Батлер в романе “Рассвет” (Dawn,  1987), открывающем трилогию “Ксеногенезис”.
В Советском Союзе отношение к Чужим было осторожным. В рамках догм пролетарского интернационализма они могли оказаться попутчиками в строительстве бесклассового общества. (А нам, как вы помните, тогда было все равно, хоть “голубые, хоть розовые в полосочку, хоть серые в яблоках”.) Однако в 20-х гг., пока государственная идеология еще не устоялась, появлялись произведения, подобные “Пылающим безднам” (1924) Николая Муханова. В книге речь идет о войне Земли и Марса с применением лучевого оружия. После победы землян, которые замедлили вращение вражеской планеты с помощью космического тормоза (!), между бывшими противниками возникают коммерческие отношения, основанные… на смешанных браках. История межпланетной любви, безусловно, привлекает читателя и в романе Алексея Толстого “Аэлита” (1923). Если же припомнить и ранний роман главного теоретика Пролеткульта Александра Богданова “Красная звезда” (1908), пропагандирующий “свободную любовь” по-марсиански, то можно констатировать, что в данном вопросе русские намного опередили заокеанских коллег.
К середине 1930-х гг. со всеми этими ненужными изысками было безоговорочно покончено. Если в США образ Чужого в это время стали облагораживать, то в СССР предпочитали замалчивать. Сказывалась разница в общественном устройстве, но то, что это были звенья одной цепи, не подлежит сомнению.
К теме Чужих советская фантастика вернется лишь через двадцать лет благодаря прорыву, произведенному Иваном Ефремовым в романе “Туманность Андромеды” (1957). Но и теперь вопрос инопланетной угрозы даже не ставится на рассмотрение. Поэтому даже вполне толерантный “Первый контакт” М.Лейнстера представляется излишне резким. В 1959 г. Ефремов пишет повесть “Сердце Змеи” в качестве ответа на этот рассказ. Писатель считал, что цивилизация, способная строить межзвездные корабли, в принципе не может быть агрессивной. Положение очень спорное, но именно оно стало основным для всей советской фантастики в 60–70-х гг. XX в. Однако были авторы, думавшие иначе.
В 1957 г. выходит роман “Каллисто” Георгия Мартынова, посвященный первому посещению Земли инопланетянами, уже давно построившими коммунизм. Казалось бы, все в романе как положено, но за ним последует гораздо менее идеологизированная “Гианея” (1963). Девушка с другой планеты в ходе контакта с землянами рожает одному из них ребенка. Более существенной представляется другая деталь — присутствие элемента пусть неудавшегося, но вторжения Чужих. Еще более интересные вещи происходят в “Сиреневом кристалле” (1965) Александра Меерова. На нашу планету с неясными целями являются веретенообразные посланцы внеземной жизни — “родбариды” и “юзгориды”, чьей эволюцией управляет инопланетный искусственный разум. В вышедшем после смерти писателя романе “Осторожно, чужие” (1979) А.Мееров уже напрямую полемизирует с положениями И.Ефремова. Серьезные бреши оставили в “железном занавесе” любви к Чужим Александр и Сергей Абрамовы трилогией “Всадники ниоткуда” (1967–1978) и Сергей Снегов эпопеей “Люди как боги” (1966–1977). Написанные практически одновременно, эти произведения по-разному трактуют отношения с Чужими. У Абрамовых взаимоотношения с галактистами — негуманоидной цивилизацией, исследующей Землю, — пусть и не бесконфликтные, но все же конструктивные. В книгах же Снегова люди далекого будущего ведут по всей вселенной войну на уничтожение со злобными скелетоподобными “разрушителями”. Самым же ярким произведением советской фантастики, посвященным вторжению Чужих стал вышедший в 1969 г. “Главный полдень” Александра Мирера. Противостояние земных детей и инопланетных “похитителей тел” превращалось в знаковое явление. Доктрина Ефремова была впервые подвергнута столь серьезной критике. Чужие получили ощутимый щелчок по носу.
Полемические отношения И.Ефремова и М.Лейнстера создали прецедент. Так, в виде ответа на одну из самых заметных послевоенных отповедей Чужим — роман Р.Хайнлайна “Кукловоды” (The Puppet Masters,  1951) — начинающий писатель Тэд Уайт выпускает своих “Одержимых фуриями” (By Furies Possesed,  1970). Здесь человечество извлекает немалую выгоду из симбиотичес-ких отношений с ужасного вида Чужими. Если этот шаг можно назвать дешевым “рекламным трюком” молодого автора, то чем, скажите, можно объяснить поведение всевозможных лауреатов и “отцов-основателей” — Гарри Гаррисона и Джо Холдемана, “Билл — герой Галактики” (Bill, the Galactic Hero,  1965) Гаррисона и “Бесконечная война” (Forever War,  1974) Холдемана написаны исключительно для уменьшения влияния, которое оказывал на общество откровенно милитаристский и ксенофобский “Звездный десант” (Starship Troopers,  1959) Р. Хайнлайна. В 1974 г. появляется повесть “Враг мой” Барри Лонгиера, представляющая собой одновременно римейк “Объединиться или умереть” Ван-Вогта и возражение “Арене” Брауна. Но совсем уж удивил Орсон Скотт Кард, создавший противовес своему собственному произведению. Видимо, по замыслу писателя, роман “Голос Тех, Кого Нет” (Speaker for the Dead,  1986) должен оправдать его перед Чужими за “Игру Эндера” (Ender’s Game,  1977).
После выхода человека в космос в западной фантастике преобладающими становятся произведения, в которых писатели стараются обстоятельно и глубокомысленно исследовать проблемы, возникающие из-за культурных и биологических отличий человека и Чужого. В этой области яркий след оставили Франсис Карсак, Чэд Оливер, Джек Вэнс, Пол Андерсон, Филип Дик, Урсула Ле Гуин, Майкл Бишоп, Кэролайн Черри. При этом романы К.Черри, особенно трилогия “Угасающее солнце” (1978–1980) и серия об инопланетянке Чанур (1982–1986), пытаются разрешить наиболее сложные и трудные проблемы. Это, впрочем, относится и к “Внеземным соседям” (Unearthly Neighbours, 19 60) Ч.Оливера и “Хайнскому циклу” У.Ле Гуин, начатому в 1966 г. и не законченному поныне.
Кроме культурологии, фантастов во все времена интересовала психология. Они честно пытались написать достоверную и убедительную историю, поданную с точки зрения Чужого. Как правило, получалось не очень. Тем не менее следует отметить героические усилия Айзека Азимова в романе “Сами боги” (The Gods Themselves,  1972) и Джона Браннера в “Тигеле времени” (A Crucible of Time,  1984). Любопытными выглядели и попытки изобразить Чужого не столько непонятного, сколько непостижимого. Это, прежде всего, “Черное облако” (The Black Hole,  1957) Фреда Хойла, “Солярис” (Solaris,  1961) Станислава Лема, “Контакт” (Contact,  1985) Карла Сагана.
Нельзя сказать, что в последние годы тема инопланетных захватчиков перестала будоражить умы. Подобные сочинения пока еще не потеряли привлекательности. Как следует поступать, если вселенная оказывается во власти хищных и беспощадных Чужих, рассказывают Ларри Нивен и Джерри Пурнель в “Поступи” (Footfall,  1985), Дэвид Брин в “Войне за возвышение” (The Uplift War,  1987) и в “Опоздавших” (1986), Д.Уильямсон во “Взрыве жизни” (Lifeburst,  1984). Однако в целом зараза политкорректности проникла и в эту область. Если во времена послевоенного отката тему еще поддерживало кино — жукоглазые монстры так и бросались с экрана, — то сейчас и здесь сплошные розовые сопли: “Люди в черном” Барри Зоненфельда — всего лишь комедия.
К концу XX в. центр борьбы с Чужими, очевидно, переместился. Посудите сами: может ли толстозадый прогамбургленный американец противостоять реальному Чужому? Нет, и еще раз нет. “Лучшие воины рождаются на помойках”, — как сказал писатель В.Васильев. С судьбоносным выстрелом Рудольфа Сикорски в романе братьев Стругацких “Жук в муравейнике” (1979) стало ясно, что именно в России Чужие найдут свою могилу. “Реликт” (1982) Василия Головачева, “Правила игры без правил” (1983) Эдуарда Геворкяна, “Время темной охоты” (1983) Владимира Покровского, “Вторжение” (1990) Любови и Евгения Лукиных, дилогии “Император иллюзий” (1996) и “Звездная тень” (1998) Сергея Лукьяненко, “Враг неведом” (1997) и “Смерть или слава” (1998) Владимира Васильева, “Лучший экипаж Солнечной” (1998) Олега Дивова, сериал “Тени войны” Алекса Орлова, начатый в 1997 г. и насчитывающий уже двадцать томов, а также совсем свежие романы “За право летать” (2002) Андрея Лазарчука и Иры Андронати и “Армия Солнца” (2002) Сергея Вольнова дают ясно понять, что все поколения российских фантастов начеку. То, что прошло за океаном, у нас в России не пройдет. Никогда. Даже пусть не надеются.
И одна личная просьба: если встретите Чужого, не трогайте его, он — Мой!
Андрей Синицын 

© А.Синицын, 2003.

Коротко об авторах

Браун Фредерик (1906–1972) —  известный американский фантаст, наряду с Робертом Шекли и Уильямом Тенном, считающийся ведущим мастером юмористической фантастики США XX в. Родился в Цинциннати (США). Первым фантастическим произведением Ф.Брауна стал рассказ “Еще не конец”, опубликованный в 1941 г. Хотя в творческом багаже Брауна есть и произведения “крупной формы”, все-таки критика традиционно отмечала его как мастера небольших рассказов. Среди его произведений выделяются “Этаоин Шрдлу” (1942), “Волновики” (1945), “Планетат — безумная планета” (1946), “Ответ” (1954). Рассказ “Арена” (1944) является, пожалуй, самым значительным произведением Брауна о контактах с инопланетянами, хотя этой же теме посвящены и рассказы “Звездная мышь” (1942), “Кукольный театр” (1962), а также повесть “Марсиане, убирайтесь домой!” (1955).
Ван-Вогт Альфред Элтон (1912–2000) —  выдающийся американский фантаст, один из наиболее заметных авторов американской НФ 40–70-х гг. XX в. Родился в окрестностях Виннипега (Канада). Закончил Калифорнийский университет, после этого почти сразу переключился на литературную деятельность. Фантастические произведения начал писать и публиковать с 1939 г. (первой публикацией стал рассказ “Черный разрушитель”). Перу Ван-Вогта принадлежат такие известные научно-фантастические романы, как “Слэн” (1940), “Путешествие космического “Бигля” (1943) “Библия Пта” (1943), “Создатель Вселенной” (1949), дилогия “Империя атома” (1946–1950), а также циклы “Оружейники Ишера” (1941–1943) и “Мир Нуль-А” (1945–1985). Проблеме противостояния инопланетянам посвящены многие романы Ван-Вогта, но особенно среди его произведений на эту тему выделяются рассказ “Возрождение” (“Чудовище”) (1948) и роман “Война против руллов” (1940–1950).
Гамильтон Эдмонд (1904–1977) —  известный американский фантаст, наиболее заметный автор “космических опер” 40–50-х гг. Родился в Йонгстауне (США). Обучался в Вестминстер-колледже (Пенсильвания), но не закончил его. Недолгое время работал клерком на железной дороге, но с 1925 г. полностью переключился на литературную деятельность. Первым опубликованным фантастическим произведением Гамильтона стал рассказ “Бог-чудовище Мамурта” (1926). Среди книг фантаста можно выделить романы “Звездные короли” (1949), “Город на краю света” (1951), “Битва за звезды” (1956), “Возвращение на звезды” (1970). Если большинство крупных сочинений Гамильтона относятся к жанру “космической оперы”, то в небольших рассказах у автора наблюдается куда большее разнообразие тем. Здесь можно обнаружить и историю о путешествии во времени (“Отверженный” (1968)), и юмористическую пародию на штампы НФ (“Невероятный мир” (1947)), и известное произведение о контакте — рассказ “Дети солнца” (1962).
Громова Ариадна Григорьевна (1916–1981) —  известная отечественная писательница и критик-литературовед, заметный автор советской фантастики 60-х гг. XX в. Родилась в Москве. После окончания историко-филологического факультета Киевского университета Громова защитила кандидатскую диссертацию по филологии. Во время Второй мировой войны участвовала в деятельности антинацистского подполья в Киеве. После окончания войны вернулась в Москву, где работала в Московской писательской организации. А.Громова — автор известных романов советской НФ “По следам неведомого” (1959), “Поединок с собой” (1962), “В Институте времени идет расследование” (1971, в соавторстве с Р.Нудельманом). Повесть Громовой “Глеги” относится к числу наиболее известных отечественных произведений 60-х гг. XX в. о трудностях контакта с иным разумом.
Дик Филип Кендред (1928–1982) —  выдающийся американский фантаст, чье творчество оказало значительное влияние на развитие всей англоязычной НФ во второй половине XX в. Родился в Чикаго (США). Не закончив Калифорнийский университет, устроился работать в магазин грампластинок, затем вел музыкальные передачи на радио. Первым опубликованным произведением Ф.Дика стал рассказ “Вкус уаба” (1952). Среди изданных произведений Дика выделяются романы “Человек в Высоком замке” (1962), “Марсианский провал во времени” (1963), “Три стигмата Палмера Элдрича” (1964), “Мечтают ли андроиды об электроовцах” (1968), “Убик” (1969). Теме “конфликта с инопланетянами” Дик уделял достаточно внимания в своих романах, но решал ее весьма своеобразно. Так, в романе “Наши друзья с Фроликса-8” (1970) инопланетяне помогают свергнуть диктатуру, поработившую всех землян. Сложные, наполненные разнообразными смысловыми подтекстами книги Ф.Дика стали образцом для многих последующих поколений американских фантастов. В настоящее время существует специальная научно-фантастическая премия имени Филипа Кендреда Дика.
Кэмпбелл Джон (1910–1971) —  выдающийся писатель-фантаст “Золотого века” американской НФ. Родился в Ньюарке (США). Кэмпбелл — автор таких произведений, как “Сумерки” (1934), “Машина” (1935), “Кто ты?” (1938) и др. (Большинство текстов было издано под псевдоним Дон А.Стюарт.) Однако в истории современной научной фантастики Джон Кэмпбелл более известен в качестве выдающегося редактора и “открывателя новых талантов”. В возглавлявшемся им более 30 лет журнале “Эстаундинг Сайнс Фикшн” начали публиковаться такие выдающиеся мастера фантастики США, как Роберт Хайнлайн, Лестер Дель Рей, Альфред Ван-Вогт и др. В честь Кэмпбелла названы две премии, присуждающиеся современным писателям-фантастам. Рассказ “Кто ты?” Кэмпбелла критики единодушно относят к наилучшим рассказам о непримиримом конфликте между разумными существами.

Ларионова Ольга Николаевна (род. в 1935 г.) —  известный отечественный писатель-фантаст, один из ведущих авторов советской фантастики 60-80-х гг. Родилась в Ленинграде, закончила физический факультет Ленинградского государственного университета, после чего работала инженером в Научно-исследовательском институте металлургии и сварки. Живет в Санкт-Петербурге. Первое опубликованное произведение О.Ларионовой — рассказ “Киска” (1964). Среди книг автора такие известные фантастические произведения как роман “Леопард с вершины Килиманджаро” (1965), цикл “Соната моря” (1985–1991), трилогия “Венценосный Крэг” (1988–1996). Рассказ “Соната ужа” входит в цикл произведений Ларионовой, навеянных творчеством известного литовского художника М.Чюрлениса. Помимо рассказа, помещенного в этом томе, в цикл входят повесть “Сказка королей” (1976), рассказы “Соната звезд. Аллегро” (1981), “Соната звезд. Анданте” (1981), “Солнце входит в знак Водолея” (1981) и др. В 1987 г. О.Ларионова была награждена премией “Аэлита” за “лучшую книгу года”, а впоследствии была удостоена звания “Палладин Фантастики”.
Лукьяненко Сергей Васильевич (род. в 1968 г.) —  известный российский писатель-фантаст, один из ведущих авторов отечественной научно-фантастической прозы конца XX — начала XXI в. Родился в Казахстане, закончил Алма-Атинский медицинский институт по специальности врач-психиатр, затем работал журналистом в местных газетах и журналах. С 1997 г. живет в Москве. Первым опубликованным произведением С. Лукьяненко стал рассказ “За лесом, где подлый враг” (1988). После выхода в свет романа “Рыцари сорока островов” (1990) быстро выдвинулся в первые ряды отечественных фантастов. Свою позицию одного из лидеров отечественной НФ 90-х гг. XX в. Лукьяненко закрепил после публикации научно-фантастической трилогии “Лорд с планеты Земля” (1994–1996), дилогии “Императоры иллюзий” (1996), дилогии “Звездная тень” (1997–1998), романа “Спектр” (2002) и др. Награжден многочисленными научно-фантастическими премиями, в том числе и “Старт”, “Роскон”, “Странник”, “Интерпресскон”.
Михайлов Владимир Дмитриевич (род. в 1929 г.) —  выдающийся отечественный писатель-фантаст, один из ведущих авторов советской НФ 70-х гг. XX в., плодотворно продолжающий работать и в наше время. Родился в Москве. Закончив Латвийский государственный университет, работал в местных печатных изданиях, в конце 80-х гг. возглавлял литературный журнал “Даугава”. В настоящее время живет в Москве. Первым опубликованным научно-фантастическим текстом В.Михайлова стала повесть “Особая необходимость” (1962). Среди книг В.Михайлова 70–80-х гг. XX в. выделяется цикл о капитане Ульдемире, начатый в 1976 г. романом “Сторож брату моему”. В последние годы внимание читателей и критиков привлекли новые научно-фантастические романы В.Михайлова, среди которых выделяются “Вариант “И”” (1997) и “Беглецы ниоткуда” (1999).
Саймак Клиффорд (1904–1988) —  выдающийся американский фантаст, один из самых известных мастеров НФ XX в. Родился в штате Висконсин (США), где и прожил большую часть жизни. Учился в Университете штата Висконсин, но не закончил его, после чего работал журналистом в городской газете города Миннеаполис. Публиковаться научно-фантастические произведения Саймака стали еще в 30-е г. XX в. Первый изданный рассказ — “Мир красного солнца” (1931). Тема контакта людей с другими разумными существами была одной из наиболее важных в творчестве К.Саймака. Он посвятил ей романы “Снова и снова” (1951), “Почти как люди” (1962), “Пересадочная станция” (1963), “Все живое” (1965), “Заповедник гоблинов” (1968) и др. Саймак неоднократно награждался высшими премиями в области НФ, в том числе тремя премиями “Хьюго”. В 1976 г. ему был присужден титул “Великий Мастер” НФ. Рассказ “Необъятный двор” также был награжден премией “Хьюго” в 1959 г.
Хайнлайн Роберт Энсон (1907–1988) —  выдающийся американский фантаст, один из классиков научно-фантастической литературы США XX в. Родился в Батлере (США). Закончил Академию Военно-морских сил США в Аннаполисе, служил на флоте, откуда был уволен по состоянию здоровья. Испробовал множество профессий — от агента по продаже недвижимости до профессионального политика, но с конца 40-х гг. XX в. окончательно переключился на литературную деятельность. В научной фантастике дебютировал в 1939 г. рассказом “Нить жизни”. Среди многочисленных сочинений автора выделяется цикл НФ-произведений, специально написанных для юношества, начатый в 1947 г. романом “Ракетный корабль “Галилей”” и завершенный в 1958 г. романом “Имею скафандр — готов путешествовать”. С 1940 г. Хайнлайн создавал масштабную “Историю будущего”, к которой “привязал” большинство своих научно-фантастических произведений. Писатель был неоднократным лауреатом высших премий в научной фантастике, в том числе и четырежды лауреатом премии “Хьюго” — за романы “Двойная звезда” (1956), “Звездная пехота” (1959), “Чужак в чужой стране” (1961) и “Луна — суровая хозяйка” (1967). Тема инопланетного вторжения не слишком интересовала фантаста, но все же его роман “Кукловоды” стал одним из шедевров направления в НФ, разрабатывающего проблемы конфликта между человечеством и инопланетянами.

Словарь фантастических терминов

Аннигилятор пространства–времени —  фантастическое изобретение, двигатель, способный уничтожать пространство и время для передвижения быстрее скорости света. Упоминается в рассказе Д.Биленкина “Проверка на разумность”.
Астрогация —  фантастический способ ориентации и перемещения среди звезд. То же, что и звездоплавание.
Аэрокар —  фантастическое изобретение, автомобиль, перемещающийся по воздуху.
Витализационная камера —  аппарат для сохранения различных существ в живом, но усыпленном состоянии. Упоминается в рассказе Д.Биленкина “Проверка на разумность”.
Гуманология —  фантастическая наука, исследующая гуманоидов и гуманоидные цивилизации. Термин используется в повести В.Михайлова “Путь Наюгиры”.
Дезинтегратор —  разновидность фантастического оружия, обычно очень большой разрушительной мощности.
Десинтор —  разновидность фантастического оружия. Упоминается в рассказе О.Ларионовой “Соната ужа”.
Интерком —  фантастическое изобретение, средство связи.
Импульсер —  фантастическое изобретение, оружие, использующее для поражения цели отдельные импульсы энергии. Упоминается в повести В.Михайлова “Путь Наюгиры”.
Кибер —  разновидность робота, не имеющего внешнего сходства с человеком. Термин изобретен и впервые использован в научно-фантастической литературе отечественными писателями-фантастами А.Н. и Б.Н.Стругацкими.
Лучемет —  фантастическое оружие, в котором для поражения противника используются смертоносные лучи.
Планетолет —  фантастическое изобретение, разновидность космического корабля, используемого для межпланетных полетов в пределах одной солнечной системы. Обладает способностью вертикальной посадки на поверхность планеты.
Стереовизор —  фантастическое изобретение, разновидность телевизионного приемника, создающего на экране объемные изображения.
Трифибия —  фантастическое средство передвижения, способное перемещаться в трех средах — по земле, по воде и по воздуху. Упоминается в романе Р.Хайнлайна “Кукловоды”.

СОДЕРЖАНИЕ 
Лукьяненко С. 
Обращение к читателям      5
Кэмпбелл Д. 
Кто ты? Перевод с английского Ю.Зараховича       9
Браун Ф. 
Арена. Перевод с английского А.Иорданского       31
Ван-Вогт А. 
Возрождение.
Перевод с английского С.Прокопчик       56
Ван-Вогт А. 
Война против руллов.
Перевод с английского О.Колесникова       75
Хайнлайн Р. 
Кукловоды.
Перевод с английского А.Корженевского       164
Дик Ф. 
Вкус уаба. Перевод с английского В.Баканова       368
Саймак К. 
Пыльная зебра. Перевод с английского Д.Жукова       375
Саймак К. 
Необъятный двор.
Перевод с английского А.Ставиской       399
Гамильтон Э. 
Дети Солнца. Перевод с английского З.Бобырь       445
Громова А. 
Глеги      455
Ларионова О. 
Соната ужа      502
Лукьяненко С. 
Вечерняя беседа с господином особым послом      525
Михайлов В. 
Путь Наюгиры      536
Синицын А. 
Мой Чужой (заключение)       587
Коротко об авторах 598
Словарь фантастических терминов 604

АНТОЛОГИЯ МИРОВОЙ ФАНТАСТИКИ. ТОМ 6 
Совет директоров      Редактор 
М.Аксенова, Г.Храмов      Н.Ипатько
Главный редактор издательства      Корректор 
Е.Хлебалина      О.Бурашникова
Главный художник      Изготовление 
Е.Дукельская      оригинал-макета 
В.Левин, Ю.Никитина
Куратор серии 
А.Чулков      Набор 
О.Шевченко — начальник отдела
Ведущий редактор серии       Ю.Антонова
Д.Володихин      Н.Гольдман
О.Демидова
Ответственный редактор серии       М.Коробко
Г.Елисеев      Т.Поповская
Ф.Тахирова
Помощник      Художник 
ответственного редактора       А.Грицай
Е.Бычкова
Дизайн обложки 
Директор по производству       Е.Дукельская
И.Кошелев

Антология мировой фантастики. Том 6.
Изд. лиц. № 05330 от 09.07.2001. Подписано в печать 01.08.2003. Формат
6090/16. Бумага офсетная. Гарнитура “Гарамон”. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 38. Тираж 10 000 экз. Заказ № 0301880.
ЗАО Детское издательство “Аванта+”. 125047, Москва, Оружейный пер., д. 15,
стр. 1 (помещение ТАРП ЦАО г. Москвы).
Отпечатано на MBS в полном соответствии
с качеством предоставленных диапозитивов
в ОАО “Ярославский полиграфкомбинат”
150049, Ярославль, ул. Свободы, 97

Notes
[
←1
]
Время летит (лат.) .
[
←2
]
Бесследно исчезла, как в воду канула (нем.) .
[
←3
]
Лови день, лови мгновение (лат.) .
[
←4
]
Антарктида, шельфовый ледник Росса. (прим. автора) 
[
←5
]
До бесконечности (лат.) .